Люблю Рыжих

— Заебала. — проговорил Юнги, хлопая дверью. Он опять устал. Лупить сестру и объясняться не понимающей его матери, которая всегда на стороне мелкой поганки, хоть и говоря, что любит обоих. Юнги чувствует будто что-то внутри щелкает медленно и с натиском, что-то внутри ломается и хочется набрать в лёгкие побольше воздуха и крикнуть в небо в чистом поле, как же его это в край допиздело. И Юнги также не хочет видеть мать, которая тихо входит, прикрывая дверь. От слова совсем. — Мин Юнги ты дурак мой, поиграл бы ты с ней хоть, а не бросался и огрызался. Она ведь просто хочет быть с тобой рядом. — А я не хочу, чтобы она была рядом. — осведомился Мин, осклабившись. Мать пытается заглянуть в глаза к отвернувшимуся сыну, но тот молчит. А что ему сказать? — Господи, мне ведь тоже тяжело… Ёпт твою мать, да поимей ты совесть-то хоть! — она с силой бьёт. — Да отстань ты от меня! — Юнги настолько сильно ударяет кулаком по деревянной поверхности стены, что на ней осталось тусклое пятно крови. Он выбегает под крики сестры и матери, вытаскивает велик и с силой жмёт на педали, отбрасывая ненужный телефон. Мама обнимает сестру, прижимая и успокаивая. Она скрысилась, смотря на то, как брат уезжает, будто бросает их. Но Юнги таки плевать потому что только попробуйте ему сказать, что он не прав и сам виноват, он вывернет вам челюсть. Костяшки жжет невыносимо, прям чешиться. Ему семнадцать, а сейчас он чувствует себя гребанным подростком, который срал на учебу и курил около неоновых вывесок, вдыхая дым по самые лёгкие и думая, что его никто не любит, никто не думает о нем, и никто не хочет его знать и заботиться. Ветер холодный вечерний неприятно бил в лицо, что Юнги приходилось всю дорогу щурить глаза. Ладони вспотели и от рельефного руля точно останутся причудливые следы. У каждого человека есть свое место. Тихое, неизведанное и дремучее как великий вечнозелёный лес. Вот и у Юнги оно есть. Место где сквозь густой шиповник можно протиснуться к старому колодцу, который, конечно работает, но вода в нем желтеет и поэтому его забросили, а когда добрый человек случайно рассыпал семена садового густого шиповника, то и вовсе все забыли и никто, даже про него не вспомнил, конечно, кроме Юнги, который случайно провалился туда. Вот и сейчас. Единственное успокоение. После нескольких часов гнева, ярости, ненависти, непонимания и недоумения, после получаса избивания бедного дуба, правда, которому было, в принципе, по барабану, Юнги кое-как успокоился. Правда, в скором времени, его начало бесить то, что цикады слишком громко стрекочат, что слишком холодно, а он не взял теплую кофту, и ещё слишком темно потому что солнце слишком рано зашло и начали домогаться комары. — Нет! Вот ты мне обьясни почему она никак не может от меня отстать? Заманала уже! Такое чувство, что я в жопе и это чувство почему-то покидать меня очень не хочет! — выслушивала Юнги тонкая осинка. – Может быть это потому что так поступают все дети? Прими это проще... Юнги поджимает губы. Вот теперь это полная жопа потому что дерево разговаривает с ним. – Не думаю... Ты намекаешь на то, что я виноват? – он нагнулся ближе к осине. – Вообще-то, я тут. – прыснул Чимин, смотря на лицо повернувшегося к нему парня. – Бля! – дёрнулся Мин. – Ты что следишь за мной? – Можно и так сказать. – он медленно идёт к Юнги. – Так я сюда пришел, чтобы извиниться перед тобой за тот раз... – немного смутился Пак. – За тот раз? – изобразил попку-попугая Мин. ”Что за раз-то? Ааа... За этот... Ой.„ – А, тоесть... За этот раз! Да, я понял. Тоесть вспомнил я... Да. – вот, что происходит, когда язык бежит вперёд мыслительного процесса. ”Ой, пиздец! Теперь мне стыдно стало не только из-за того, что я с деревом разговаривал!„ – рукалицо. Чимин думает, что стоит обойтись без комментариев поэтому просто предлагает тому сесть рядом на бревно. А Юнги и не возражает. Несколько минут молчание. – Как рука? – отличный предлог завести разговор. – Почти не болит.– Юнги на рефлексе трогает повязку на руке, которая была видна из под рукава рубашки. И всё-таки холодно, до одури прямо. А от Чимина тепло исходит на, казалось бы, огромном радиусе поэтому Мин двигается ближе как-то пытаясь безпалевно погреться. – Дай угадаю, ты поссорился с предками? – поднял одну бровь Пак. – Отвянь, а. И так паршиво. – Да брось. Ты можешь мне рассказать все. Я сохраню это до гроба. Какая-то слишком пафосная атмосфера, но Юнги почему-то берет, ставит хуй на застенчивость и самооценку, и все рассказывает от начало до конца. Не разрывая зрительного контакта. Все смотрел и смотрел, как Чимин смеётся и смеётся, хватаясь за живот и почему-то от этого тоже ему становилось смешно и глупо. – Вот просто, понимаешь, это вся моя жизнь! Она мне всю душу высосала не из мозга, а из жопы! – Отсос через жопу это мощь! – падает с бревна Чимин от смеха, снова поддаваясь взрыву. – Ой, не могу! Сейчас обоссусь! – Хочешь иди в кусты. – Если ты так хочешь, чтобы у меня комары все высосали, то огромное спасибо за приглашение, но, пожалуй, откажусь. – произносит Пак, пытаясь встать с холодной земли. Уже реально ночь. Юнги это понял потому что у него яйца скукожились и стали как грецкие орехи. Ну и ещё потому что темно стало как в космосе. Хорошо, что хоть луна не поленились стать уличным фонарем. Она стала толстой как Говнюк и почти что красной. – Бля... Что так холодно? – выдыхает клубы пара изо рта Юнги, хотя и знает почему холод до самых яийц пробирает. – Потому что вечер. Хочешь? – говорит Чимин, протягивая тому шоколадку. – Давай. – он присаживается рядом и берет из рук шоколад, который чуть теплый, видимо, лежал в кармане. И тут он понял, что у него пальцы и зубы дрожат, стучат от холода потому что на нём только гавайская рубашка и брюки с сандалями. Хотя, сандали пошли бы больше с шортами, но не сейчас об этом думать, когда чуть ли не коньки откидываешь. – Лови! К нему прилетает куртка, от которой мандаринами пахнет и самим Чимином. Сначала Юнги как истукан смотрит, а потом до него доходит и он смущается, слава богу, этого не видно потому что слишком темно, но все же от бликов Пак замечает как у того зрачки расширились, чуть ли не вовсю радужку. – Спасибо. – пытается сделать ответ сухим, но получается как-то мокро и дрожаще. Чимин молчит и смотрит как Юнги надевает куртку и превращается в большой дрожащий комок. – Ну-ка, иди сюда. – рыжий лезет под теплое укрытие и обнимает, чувствуя запах шоколада и слыша тихое шуршание обертки. – Мне и так не холодно. – Но и не жарко. – парирует Пак. – Знаешь, это похоже на свидание какое-то. – произносит Юнги. Изо рта вьется завитками пар. – Ну, а что же это ещё может быть. – тянет Чимин, поигрывая бровями. Юнги оборачивается и ахуевает, грубо говоря, смотря на смеющегося Чимина, которому, видимо, смешно, что прям живот лопается. – Дурак, что ли? – тихо посмеивается Мин, легко давая подзатыльник. – Да. – кивает рыжий, откровенно веселясь. – Пизда. – кидает Юнги, глазами ища самую яркую звёздочку на ночном небе, которое сплошь покрыто блестящими пятнами. Лето бесконечно, а моменты конечны, как и эта ночь.