Аромат лотосов. Белизна облаков.

Сиреневая молния взмывала в высь со статическим треском, рассыпая вокруг белые искры. Цзыдянь рассекал пространство и закоченевшие тела мертвецов, словно раскалённый нож — сливочное масло. Во тьме заброшенного храма, куда Цзян Чэна загнали неудачно сложившиеся обстоятельства Ночной охоты, эхом отдавалось его тяжёлое дыхание и шипение кнута. Малышню он успел отправить за подмогой, а сам, отвлекая основную массу нежити, оказался заперт в полуразвалившемся храме посреди глухого леса. Так похоже на него. Упрямство и глупая гордыня. Желание доказать, что он со всем справится, что он всё сможет. Всё так знакомо ещё с детских лет. На секунду закрыв глаза, ощущаю горьковатый привкус ностальгии. — Аааххх! Чёрт тебя дери! Резко распахиваю глаза и уже не трачу время на наблюдения, всё же я пришёл ему помочь, а не любоваться издалека. Мы с Лань Чжанем отправились на место событий, и так как внятных объяснений о месторасположении храма нам дети не дали, разделились, чтоб расширить круг поисков. И вот мне повезло раньше мужа, я наткнулся на своего шиди почти что случайно. Какой-то особо ретивый мертвец сумел проскользнуть со спины и нанёс удар по незащищённому боку Ваньиня. Резкий вскрик, и молниеносный удар Цзыдяня отправил смельчака в небытие. Но у меня в груди всё словно на мгновение застыло, ледяной испуг коснулся сердца за секунду до того, как я всё же понял, что Цзян Чэн не сильно ранен. — Смотрю, ты нашёл себе новых друзей. Не удерживаюсь от шутки и с улыбкой поигрываю в руках Чэнцин. — Что? Вэй Ин?! Как ты тут…? Возмущение, удивление и привычное уже въевшееся в кожу раздражение сменяют друг–друга на твоём лице. Я стою недалеко, и даже в неверном сиянии кнута могу различить бисеринки пота у тебя на лбу, ссадину на скуле и закушенную от досады губу. — Дети сказали, что грозный Саньду Шэншоу попал в беду, как же я мог не прийти на помощь своему нерадивому шиди… Прямо слышу, как ты заскрежетал зубами. Выводить тебя из себя до сих пор невероятно забавно. Подношу флейту к губам и играю нехитрую мелодию, вкладывая совсем небольшую долю силы, но, к моему изумлению, мертвецы не обращают на неё никакого внимания. — Что за…? — Тут, в храме, вмурованы особые магические печати от тёмной энергии… так что ты свою флейту… можешь засунуть себе … Договорить мой шиди не успевает, на него наваливается новая партия мертвецов. — Но тогда и ходячие мертвецы сюда не смогли бы прорваться! У меня от такого облома прямо руки трясутся, ненавижу такие подвохи, просто ненавижу. — Она внутри них, как бы в оболочке… поэтому талисман не работает, а ты пытаешься её призвать в чистом виде, управлять ею… а, чёрт! — весьма тяжёлая физическая нагрузка не позволяла Цзян Чэну изъясняться более поэтично, но в общем и целом я его мысль быстро понял. И как бы меня это не бесило, от использования Чэньцин придётся отказаться. Ситуация в свете всего вышесказанного складывалась так себе, боец из меня в этом новом теле был мягко говоря не очень. Но выбора у меня особого не было, поэтому оставалось только проворно проскользнуть между неповоротливыми телами и вклинившись в самую гущу начать махать кулаками. — Что ты творишь? А ну, уйди немедленно, ты без своей дудки ни на что не годен!!! Сейчас из тебя весь дух вышибут!!! Ваньинь, как всегда, был само радушие и благодарность за помощь. Я только фыркнул на это, и в душе понадеялся, что Лань Чжань довольно скоро справится с прочёсыванием вверенной ему части леса и найдёт нас. Рука у меня в очередной раз взлетела для удара, когда что-то горячее и твёрдое скользнуло в ладонь. Скосив взгляд, я увидел рукоять Саньду. Цзян Чэн стоял ко мне в пол-оборота и, не прекращая размахивать кнутом, протягивал свой меч. — Да бери же, чего застыл! Опомнившись я выхватил оружие из его руки и с нехорошей улыбкой вынул клинок из ножен. — Отлично, подходите ребятки! В следующие полчаса, а может, это были всего несколько мгновений, я самозабвенно кромсал в мясо малоподвижных и задеревеневших мертвецов, неуклюже пытавшихся подступится к нам. Руки немели от непривычного занятия, а дыхание сбилось, но в какой-то момент я вдруг натолкнулся спиной на что-то твёрдое и тёплое. Бросив взгляд через плечо, я увидел растрепавшиеся чёрные пряди Цзян Чэна, и в нос ударил сладковатый аромат лотосов. Мы стояли спиной к спине. Точно так же, как когда-то в Безночном городе, посреди гари, крови и мёртвых тел. И все те события, все те чувства в мгновение ока пронеслись перед моими глазами. Как наяву, я снова слышал стоны умирающих и звон мечей, видел языки пламени, пожирающие всё вокруг, и единственной точкой опоры тогда мне служила эта вот спина и этот запах. Аромат Лотосов. Сиреневая вспышка Цзыдяня, тяжёлое дыхание и разметавшиеся смоляные пряди. Надёжное плечо, что всегда было рядом, брат не по крови, но по духу. Тот, ради кого я пожертвовал бы всем, что было, не задумываясь. Мне припомнился тот бешеный азарт, что обуял нас тогда во время битвы, тот нездоровый блеск в глазах, который был отражением друг друга. Та тьма, что поглотила нас в стремлении к мести. Всё то безумие, что делало нас бесстрашными, неуязвимыми, опасными и едиными. Наверное, тогда мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, движимые одной целью, согласные во всём и поддерживающие один другого. Больше такого между нами уже никогда не было. После победы всё очень быстро развалилось. Интриги и козни других орденов поставили шиди в положение, когда ему пришлось выбирать; я или орден. Вопреки мнению многих, я никогда не держал обиды на Цзян Чэна, никогда не считал, что он не имел права на злость или претензии, которые он предъявлял. Доля моей вины была во многом, я не поступал мудро или рассудительно, я был горячим, самовлюблённым, самоуверенным и слишком наивным во многом. Я считал, что моя сила оградит дорогих мне людей от всего, что может случиться, но вышло так, что она же их и погубила. Смерть Яньли навсегда останется на моей совести, и неважно, простят меня за это Цзян Чэн и Цзинь Лин или весь подлунный мир, я не прощу этого себе никогда. Правда в том, что меня иногда злит то, как ведёт себя Ваньинь с другими, то, как он подвергает опасности себя и свою репутацию. То, как губит жизнь растрачивая её на пустые обиды и принципы. Мог бы уже жениться, детей завести и жить счастливо, воспитывая племянника. Картинка с женатым шиди почему-то неприятно резанула по душе, словно заноза, которую невзначай зацепили. Образ девушки рядом со статной фигурой Цзян Чэна отчего-то вызвал раздражение и злость. — Ты уснул там, что ли?! Цзыдянь просвистел в паре сантиметров от моего лица, и особо ретивый мертвец развалился на две части. В опустевшем храме осталось всего несколько противников, которые неуверенно топтались вокруг нас, не решаясь подступиться, но Ваньинь не дал им времени на размышления и, кинувшись вперёд, стал орудовать кнутом. Нужно было не отставать, и я присоединился к нему. Взмах, удар, разворот, выпад, ещё удар, ещё выпад, и снова спина к спине, словно по команде. Рядом трещит разрядами молний Цзыдянь, и у меня словно вскипает всё в крови, перед глазами мелькает картинка женатого Цзян Чэна, с детьми и супругой, смеющегося, спокойного, незнакомого. Такого, которого я никогда не знал и почему-то не хотел узнать. Злость на себя и свои мысли затапливает меня с головой, я, забывшись, начинаю махать Саньду без разбору, и в какой-то момент сквозь пелену хруста и стонов прорывается голос Цзян Чэна, а затем его ладонь перехватывает мою кисть. — Да остановись же ты! Уже всё! Слышишь? Я, словно выныривая из опиумного дурмана, фокусирую взгляд на усталом и бледном лице напротив, на сдвинутых чёрных бровях, на налившихся предгрозовой усталостью радужкам, на обветренных побелевших губах с небольшими трещинками. Воздух вокруг меня наполняется запахом крови, пота и лотоса. Как от искры, попавшей в порох, внутри вспыхивает пламя, взвиваясь языками к самым небесам. Отступают назад все доводы рассудка, все моральные нормы и страхи. Я делаю шаг вперёд и дёргаю шиди за держащую меня руку, а затем, не дав ему опомниться или запротестовать, целую. Целую жадно, собственнически и горячо. Он сейчас такой, каким должен быть, одинокий, рассерженный, усталый — мой. Мой, я хочу, чтобы он всегда был мой. Где-то на периферии сознания мне кричит разум и совесть о том, что у меня есть любящий муж, о том, что я вообще-то тоже до последней минуты считал, что люблю его в ответ, и что ошеломлённый и выбитый из колеи Цзян Чэн вот-вот и вправду сломает мне ноги за то, что я сейчас делаю. Но Ваньинь лишь испуганно каменеет, застывает мраморной статуей, и в его расширившихся зрачках я вижу своё отражение. Его рука, которую я всё ещё сжимаю, горячая и твёрдая, я ощущаю, как напряжён каждый мускул и как под кожей и тонким рукавом перекатываются мышцы. Застывший, как породистый зверь, сильный и застигнутый врасплох, мой шиди звенит, как тетива. Его губы слаще любого вина из Гусу, и слаще семян лотоса, что мы рвали на озёрах в детстве. Я не могу оторваться от них, не могу остановиться и отпрянуть. Время словно приостановило свой бег в этом пустынном храме, и в полумраке бывшего святилища, я, предав все идеалы, в очередной раз эгоистично потакал своим безумным желаниям. Так же, как много лет назад на горе Лунанцзан я отказался от ордена Юньмэн Цзян и выбрал отвергнутых всеми Вэней, следуя голосу сердца, так и сегодня я жадно пил дыхание человека, который был неотъемлемой частью меня. Частью моей души, моей жизни, всех самых дорогих воспоминаний и приключений, тот единственный, кто остался от моей семьи. Тот, чей голос заставлял сердце восторженно трепетать, дразнить, защищать, поддерживать, тот, чьи глаза мне снились в юном возрасте, вынуждая придумывать всё новые истории про несуществующих подружек. Цзян Чэн. И это безумие, что охватило меня сейчас, эта лиловая пелена и запах лотосов, возымевшие столь чудовищный эффект, разве мог я проигнорировать их или противиться? Этот порыв был превыше меня, неотвратимый и сметающий всё на своём пути. Внезапно разорвав поцелуй, я с вызовом смотрю Цзян Чэну в глаза. Ударит? Но он не двигается, лишь шумно сглатывает, и я с удовольствием слежу, как движется кадык под бледной кожей шеи. Затем он моргает и, поспешно облизав покрасневшие губы спрашивает, до чёртиков сексуальным голосом: — Что ты делаешь? И я ощущаю, как в сердце щемящими трещинами расползается нежность и влюблённость, он такой, каким я не видел его ещё, но, как оказалось, желал бы видеть всегда. Ошарашенный, с румянцем и влажным блеском губ, сбитый с толку, сексуальный. Мне хочется отдаться ему прямо здесь, хочется, чтоб его загорелые и загрубевшие от тренировок руки касались моего тела повсюду, хочется исследовать его кожу своими губами и ублажать его так, как я уже хорошо умею. — Я желаю тебя, мой шиди… Бесстыдно шепчу я ему в самые губы, запуская пальцы в волосы и прижимаясь всем телом, едва сдерживаясь, чтобы не застонать. — Ты сошёл с ума. Почему-то так же шёпотом отвечает мне он и, наперекор логике, подаётся ко мне, впервые целуя в ответ. Все мысли разом покидают мою голову, а тело прошивает разряд не хуже Цзыдяня, когда я ощущаю его ладони на своей спине. Я знаю, что с минуты на минуту тут будет Лань Чжань, что я должен остановиться, что я не знаю, что теперь делать с этими нахлынувшими на меня чувствами и тем, что я так бессовестно предложил ему себя. Я без понятия, как всё так обернулось, но не жалею об этом ни секунды. И вряд ли остановлюсь, учитывая силу моего безумия, так неосторожно спровоцированного Цзян Чэном и его ароматом. Но я знаю точно, что если Лань Чжань — это холодный источник, рассудительный, жертвенный, терпеливый, верный и чистый, то Ваньинь — это адское пламя — несдержанный, порывистый, гордый, опасный, ревнивый, жестокий и горячий. Он пробуждает во мне всё то, чем я был, когда носил титул Старейшины Илин. Обе эти стороны — часть меня, и спокойная, и безумная, и оба они нужны мне, как день и ночь, жизнь и смерть, любовь и ненависть. Возможно, мои желания всё разрушат, но на полумеры я не согласен, всё или ничего. Цзян Чэн нужен мне, желанен мною и любим, так же, как Лань Ванцзы, и что бы там себе не думал этот гордец, я приложу все усилия, чтоб аромат лотосов и белизна плывущих облаков окутывали меня до конца моих дней…