Рожденный ползать

Возможностей море, Препятствий вымышленные горные хребты. Мне кажется, что ты меня разрушаешь, Но если слышишь — я скажу, что смерть в моих карманах лежит там не спроста. Пусть наша связь ни кем не доказана, Но ты будешь рядом, даже когда я шагну с моста.

— Не делай этого, Кай, — захлебываясь смехом, девушка с синими волосами снимает на камеру, как я сижу на парапете многоэтажного жилого дома. — Знаешь, — ветер не дает говорить нормально, а орать плохая идея. — Если ты не прекратишь ржать, я упаду нахрен, или нас заметят и вызовут копов, — зевнув и крепко схватившись за карниз, перекидываю одну ногу «за борт». Если гляну вниз — блевану. Не то чтобы я боялся высоты, но по честному, десяток этажей лететь на асфальт — не лучший исход уикенда. От нервов, или веществ, не чувствую холода, смотрю только вперёд. Главное не вниз. — Ты ж себе яйца отморозишь, — в хохоте сообщила моя полу-убитая подружка. — Заткнись и снимай. Сама же зассала лезть на край. Если он нас кинет — я натравлю на него своего брата, тот его за кидалово на деньги — порвёт на кусочки и скормит своей жабе. — Да я сама его убью, — она прекращает истеричный хохот, держит ровно телефон и включает трансляцию. — Так, солнце, сожми булки и отпускай руки, в случае чего клонись в сторону крыши, ок? Пиздец страшно конечно. Поехали! — Ебучий Джесси, гони мне крек! — Сняла! — синевласка крикнула на радостях, из-за резкости я чуть пошатнулся. — Блять, ты чего? Тихо! Слезаем. — У меня была подруга, Меди, она тоже волосы в синий красила, — отдышавшись и ровнее сев на крыше, говорю. — С ней я встретил первый передоз и держал за руку после первого ее аборта. Девчонка смеётся, я забыл как ее зовут, что-то на «Л». Может Лина? Лесси? Как собака из старого фильма. Она похожа на собаку. — Я после первого передоза попала в реабилитационную клинику. Родители закрыли. Там я узнала кучу новых способов обдолбаться и не палиться. — Реабилитация это хорошо, — дрожащими от холода, или отдходняка, пальцами лезу за таблеткой в замызганном зиплоке. — Я вспомнила массу бозона Хиггса, — она хлопнула себя по коленке и уставилась на меня горящими глазами. А меня так накрыло, что я вижу вполне себе реальный огонь в ее глазах. — Ебать, зачем? — проглотив таблетку, смотрю в упор на подружку «Л». — Две целых и четыре десятых умноженных на десять в минус двадцать пятой степени в килограммах, и одна целая три десятых умноженных на десять в одиннадцатой степени в электронвольтах. Я присвистнул. Здорово ее пробрало. Через пару часов мне позвонила Хизер, вызвала мне такси к себе домой. После того как Бельфегор вернулся в Англию, я встретился с Хизер и так вышло, что уже неделю живу у неё. Стив содержит нас двоих и клянётся, что влюблён в меня и желтоглазую блондинку. А я, кажется, влюбился в кетамин. Эта любовь связывает нас крепкой пробковой веревкой по вечерам в черепаховые и рифовые узлы. — Он хочет уйти от жены, — вместо приветствия говорит моя любовница. Наверное я могу назвать ее своей девушкой. — Кто именно? — скидывая обувь на пути к дивану, спрашиваю. В кармане вибрирует мобильный. — Стив! Этот идиот хочет жить с нами, говорит хочет свалить с нами на Гаити и жить в бунгало. Ты ему походу все мозги выбил на прошлой сессии. «Гад» — светится на экране мобильного. — Я не хочу на Гаити, так ему и передай, — зевнув, ухожу в ванную, и отвечаю на звонок, пока за дверью тирадами разошлась Хизер. «Привет, блять. Какого черта я не могу дозвониться до тебя?» — Привет-привет, Вайпер, — тяну каждое слово, с приятным откликом скрежета зубов на том конце связи. — А у меня зубы мягкие. «Обдолбанный что ли? Я видел в клубе твою подружку, Елену» — Хелен, — умывшись, поправляю. «Похер. Она тебя ищет, говорит, тебя ее муж обыскался, ты не выходишь на связь. У тебя проблемы какие-то?» — Тебя ебать не должно, — зевнув говорю. — Завтра приеду домой. Она ещё что-то говорила? «Что-то о должности и злом Итане.» Блять. Сбрасываю и смотрю на себя в зеркало. Хизер всё ещё что-то упорно вещает мне через разделяющую нас дверь. Из моего носа стекает кровь, а лицо всё в блестках. Словно подрался с феями. Выйдя из ванной вижу свою девушку бегающую по гостиной в нижнем белье. — Он потеряет работу, деньги, а значит и мы потеряем его деньги. Мне за дом платить, я не хочу на работу за гроши, — она истерит и бегает вокруг меня. Очаровательная дура. — Закрой рот хоть на минуту, дай передохнуть голосовым связкам и челюсти. — Челюсть может и без разговоров устать, — подбежав ко мне, блондинка опускается передо мной на колени и расстегивает мне ремень. — Ничего не выйдет. Сегодня он не встанет, чтобы ты не делала. Пойдём спать. Не знаю к чему, но мне снится Вайпер. Мой неродимый дядя Алекс изначально был какой-то бракованной деталью, ещё в дошкольные годы мне хотелось разобрать его на запчасти. Он постоянно стоял и смотрел на меня своим отупелым взглядом голубых глаз. За что бы не брался этот человек — всё ломалось и приходило в негодность. Также чуть не случилось со мной. Он пришёл к бабушке, у которой я жил, в конце августа, когда я готовился перейти в новый класс. Улыбался и говорил, что погостит, пока ссора с женой не кончится. Ссора кончилась. Разводом. Может это потому, что Алекс ввязался в компанию контрабандистов и прогорел, или потому, что набрал долгов и ему угрожали, или потому что он изнеженный лживый ребёнок в теле 30-ти летнего садиста. Причин у Шейлы, так звали его жену, было так же много, как членов в проститутке за всю её жизнь. Но на суде она сказала сухо по факту: «назвать его уродом — оскорбить всех уродов в мире». Иногда мне жаль Шейлу, иногда я ей завидовал или вовсе ненавидел. Почему? Я не мог развестись с этой раковой опухолью по имени Алекс Гренуаль, а она — смогла. И если ты выбрала себе в мужья кого-то вроде него и прожила с ним целых 6 лет, неужели не могла потерпеть ещё немного? — Почему ты так его ненавидишь? Вайпер упёрся локтями в стол, подпирая ладонями голову, смотрит на меня голубыми глазами. Почти такими же раздражающими, как глаза того, кто до сих вызывает во мне нервную тошноту. — Потому что мне не нравится, когда меня против воли «имеет» кто-то настолько отвратительный и тупой. Вайпер замолкает, понимая, что как реагировать на это — не знает. Я поставил его в неловкое положение, рассказав, что-то подобное. Это очень эгоистично с моей стороны, и будь во мне хоть капля совести, я бы конечно извинился. — Может он тянется к прекрасному? Ты молодой и красивый. Вайпер мнётся, достаёт помятую пачку сигарет, из кармана джинс, и закуривает. Мне 16, гормоны кипят у парней в моём возрасте, а меня от секса уже тошнит. Но сейчас так нестерпимо я захотел кого-то. Потому что он слушал, сказал, что я красивый и он не жирный старый урод. Мой единственный друг, мой сводный брат, сейчас лежит подо мной и я нестерпимо сильно хочу брать его снова и снова. Первый секс — страшная вещь, она грозит тем, что ты можешь влюбиться. Пусть это и не совсем первый раз, но для себя я решаю всё именно так. Я словно со стороны наблюдаю в vhs съемке как становлюсь зависим от Вайпера. Как саморазрушаюсь, когда он не рядом. В квартире душно, воняет кошачьей мочей и всюду раскидан корм из порванной пачки, до которой добралась Аманда. — Молодец, что не сдохла от голода, — погладив кошку за ухом, открываю окна и собираю мусор с пола. На фоне слышу скрип двери в прихожей и неторопливые шаги. — Ты выглядишь хуже чем Макалей Калкин до реабилитации, — вместо приветствия сказал, Вайпер. — Господи, ну и вонь. — Мне снилось как мы впервые переспали, — вытирая с пола кошачью мочу, рассказываю. — Я тогда почти сразу в тебя влюбился. А ты сбежал на следующий день и встречался уже с кем-то другим. — Тебе нужна помощь. Как давно ты на марафоне? — Недавно у меня было дежа вю. То же, что и с тобой и тоже к женщине свалил. Иронично. Словно вселенная говорит: отношения — не твоё. — Ты влюбился? — Вайпер смотрит на меня склонив голову к плечу, подходит ко мне ближе, почти вплотную. — Не знаю, — я говорю тихо, в процессе думая над вопросом. В голове вакуум и масса бозона Хиггса. Я решил вспомнить классификацию элементарных частиц. Я — нестабильная элементарная частица, распадающаяся на другие частицы в свободном состоянии за конечное время. Я Фран и мои мысли сейчас Броуновская частица, двигающаяся хаотично и беспорядочно. — Я должен был понять, что ты снова в меня влюбился. Если ты переживаешь из-за Нины — мы не встречаемся. У меня к ней ничего нет, я всё ещё думаю только о тебе. Его руки холодные и сухие, он берет моё лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. Я ему не мешаю, не перебиваю и продолжаю вспоминать название частиц и их классы. И вот происходит ядерный взрыв. Его губы накрывают мои и я отвечаю. Он ведёт меня в комнату и я не сопротивляюсь. Пока я двигаюсь в теле Вайпера, то закрываю глаза и вижу перед собой лицо потрясающего блондина, который кинул меня. Я представляю его под собой, ласково вожу по шее руками, сжимаю и двигаюсь яростнее и жёстче в чужом теле. Он стонет и улыбается своей сумасшедшей улыбкой-оскалом. Бельфегор. Ненавижу. — Мне… — хрипит подо мной, — больно. Фран! Вайпер царапает мои руки ногтями брыкается и пытается вдохнуть. Кончаю и ослабляю хватку. — Я тебя не люблю. Чтобы ты там себе не напридумывал, но с тобой дело иметь больше не стану, — грубо бросив Вайперу, сажусь на кровати и одеваюсь. — Попробовать стоило, — разминая шею руками, говорит Вайпер. Он спокоен, смотрит в потолок. — Если Алекс и хотел воспитать тебя как жертву, то где-то явно ошибся. Садист из тебя с каждым годом всё жёстче. Вайпер ушёл громко хлопнув дверью. Я собрался с мыслями и тоже вышел. Возможно даже из себя. Такси увозит меня вдоль шоссе и тротуаров. Я закинулся чем было, оделся как любит Итан — как бульварная шлюха. Огни мелькают в боковых окнах автомобиля. Огни мелькают в моей голове. Итан кричит на меня, потому что я безответственный мудак и моя должность, полученная через зад, летит в пропасть. Всё летит в пропасть со скоростью примерно миллион световых лет в час. Я сквозь ментоловый дым вижу его похотливо-злой взгляд. Мне кажется, я смеюсь, но не уверен, что мускулы на лице шевелятся. Его замыленный образ мелькает перед моим лицом. Пот с его лба капает на мои скулы. — Скажи, чья ты шлюха? Ты — моя шлюха. Весь мир сужается до размера зрачка. Его член скользит в моей прямой кишке снова и снова. Пустота заполняется. Лицо мелькает перед моими глазами. Он Алекс. Он Вайпер. Он Бельфегор. Он Стив. Он снова Итан и каждый из тех с кем я когда-либо спал. Зажмурил глаза, пока звезды не засияли из-под сжатых век. Я словно не в своём теле, пойман и скован. Чей-то голос доносится до моих ушей как в замедленной съёмке. Ничего не понимаю. Хочется упасть и провалится. Ниже, ниже, ниже. И я упал. Помню свой первый передоз, не так ярко, как хотелось бы, но и не так смутно, что тоже не радует. И вот я в каком-то синтетическом нигде кружусь над собой, смотрю. Хренова когда ты сидишь на наркоте. Но тебе всё равно, ведь ты на наркоте, все проблемы слишком далеки и, кажется, тебя не касаются. Время мереется дозами, дозы с каждым разом больше. Как бороться с толерантностью? Увеличить дозу. Скорость брала всё меньше, тогда я делал дороги длиннее, затем употреблял их чаще. А потом случился передоз. Я ускорил себя, но мир вокруг остался прежним. Такой резонанс не очень напрягал, особенно когда ты добиваешься алкоголем. Четыре дня я играл в «пылесос». Четыре дня я проверял своё тело на прочность. Я не спал, не ел. Я много пил, курил, писал рассказы, общался с незнакомыми людьми, хотя редко, так как я находил своего гения в любых других занятиях. Деньги кончались, дороги тоже. Срочно хотелось догнаться, я слонялся по квартире как приведение. Глаза красные, лицо синее, волосы зелёные. Мог спокойно стать лицом социальной рекламы против наркотив, алкоголя, СПИДа или смерти. Хер знает, я бы под все последствия весёлой жизнедеятельности подошёл. Душная разъебаная квартира насквозь пропитанная никотином, мои сожители упиты в хлам. Они вяло переговариваются на тему того, кто первый поднимет зад и пойдёт за пивом, или хотя бы разобраться с соседкой. В подъезде кто-то выложил пирамиду из кирпичей на подоконнике. Конечно, все думают на нас, каждый житель этого тринадцатиэтажного панельного ада. А кто если не мы? Четыре парня-студента и девушка с синими волосами. Наша квартира с вечно открытыми дверьми, с вечным гомоном в любое время дня и ночи. На полу лежат пустые бутылки и не менее пустые люди. На зеркале остатки ангельской пыли, на диване остатки секса. Дейв кричит из своей комнаты, что какой-то педик обоссал его кровать. Я слоняюсь по кухне и ищу что-то, что может меня взбодрить. Дейв орёт, что его одеяло насквозь пропитано чужой мочёй. Медина говорит мне, что придёт её новый бедолага, они просто друзья, но он готов сделать для неё, что угодно. Она вертит в руках сотовый, прошу у неё занакс, мне бы поспать немного, пока не сдох. Сон дался с трудом, но забрал меня быстро. Я проснулся помятым, от шума в квартире. Кто-то играл на гитаре и писклявым голосом, словно вилкой по стеклу, подвывал под «китайские» ритмы. Раздражение выедает изнутри, комната искажается, виски сжимает. Смотрю в зеркало — на вид стал только хуже. Мне 19, но выгляжу на все 91. Слава богу выжил, теперь можно и повторить. Главное аккуратно. Эван, друг Медины, говорит как сильно в неё влюблён. А я ему благодарен, он купил столько соли, что я уверенно смогу сидеть не меньше недели! Мы стоим на балконе, курим, а он не замолкая говорит о Меди. Мне не впадлу, я слушаю и наперебой говорю о гормонах. О дофамине, окситоцине, серотонине, хорионическом гонадотропине, эстрадиоле и лютеине. Я забыл почему говорил о них, но это было в тему, вроде строения женщины, человека, оргазма и прихода наркоты. Нить разговора успешно проёбана и я не загоняюсь. Главное говорить, смысл не важен, просто от разговора зависит моя жизнь. Меди слишком много говорит с Клаудом, Клауд слишком часто говорит ей закрыться. Дейв подрался с Ником, который пьяный обоссал его кровать. Ещё двое приходят в нашу квартиру. Девушка с белыми дредами, парень с длинными сальными волосами, с бородой и гитарой. Её зовут Алый Ветер, его Эрик. Они похожи на дранных хиппи. Парень с сальными волосами залипает в стену и смеётся, Алый Ветер рассказывает мне об Аргентине, она жила в Буэнос-Айрос на берегу океана. Мне интересно, есть ли у нас фильтр для воды, кажется я видел что-то похожее в кладовке. Роюсь в кладовой, воняет плесенью и пылью. Девочка с белыми дредами пошла со мной. Она делает мне минет, у меня не встаёт, временами что-то получается, но я понимаю, что это всё дело гиблое. Застёгиваю ширинку и предлагаю ей всё же не отвлекаться от поисков заветной херовины, что мне даром не сдалась даже. Нахожу свою индукционную тату-машинку. Ещё год назад ей я набил себе стрелочки на нижних веках. Ей же набил воронов на левом предплечье, и ей изуродовал своих пьяных соседей портаками. Алый Ветер вертит машинку в руках и спрашивает — есть ли краска? Где-то валялась, и, возможно, пара игл. Она уговаривает меня набить ей тату на ягодице. Что угодно, главное сделать.  — Не вопрос, — говорю ей. — Немного соли и что хочешь сделаю. Я разместился на кухне. Притащил с комнаты стол, которого так не хватало, разложил всё для тату. Вот иглы, тачка, краска, резинки, водка, усилок, клип-корд и лейки, зеркало с зип-пакетом и белыми полосами на нём. Всё, что нужно для успешного портака. Она говорит, что нужно быть счастливым, это так просто, для этого не нужен алкоголь или вещества. Я подпираю голову ладонью, глядя на то, как она вдыхает белёсый, ужасно пахнущий, порошок. Хотя обоняние и притупилось, всё же слизистой досталось, время, наверное, колоть. Ну или втирать в дёсна. Её речь стала совсем беспорядочной, она много говорила о бывшем парне так, словно я знаю о нём и о их отношениях. Собрал машинку, всё воткнул и подкрутил, жму на клип-корд — ничего. Меди перебирается с Эваном к нам. Сидят на полу и болтают, а я пытаюсь разобраться с тачкой. Отпускать начинает быстро, не слишком, но и намного быстрее прежнего, такой расклад мне не нравится. Вдыхаю, разбираю тачку, подкручиваю болты, закрепляю иглу, проверяю контакты — вроде всё в порядке. Так и чего, сука, не работаешь? Меди с Эваном наперебой вещали мне что-то о том, как в каком-то фильме парень пробил голову своему наркодиллеру, как помочился любовнику в бокал с шампанским и одевался в бабскую одежду. Говорят в главной роли снялся тот самый парень из «один дома». Говорят он сидел в это время на героине. Отпускает быстрее, или не отпускает, не пойму, но делаю дорожку — вдыхаю ещё. За окном совсем стемнело, ничерта не видно. Эван четно пытается обратить на себя внимание обожаемой синеволосой дамы, а она болтает с парнем, который ржал с обоев в нашей гостиной. Я в мясо, извилины разогнаны до скорости света и мир вокруг не поспевал. Так почему долбанная машинка не хочет работать? Ещё пара дорог, думаю раскрутить болты и достать индукционные катушки. Контакты целы, изоляция на них — тоже. Игла не пережата резинкой, ход налажен, болт, подающий ток, тоже в идеале. Я раздражаюсь. Молчу весь процесс, слушаю обрывки разговоров. Нужно догнаться. Тянусь за новой дозой, движения слишком рваные, и лёгкие, словно я не имею власти над телом. Секундная заминка. Вдох. Смотрю в окно — рассвело. Некстати кончается порошок, громко орёт NiN — All time low. Как эти мило. Я отсоединяю катушки от рамы тачки, разбираю одну, затем вторую. Эван замолкает и внимательно следит за тем, что я творю. Не понимаю, что творю, просто не могу остановится. Пытаюсь сказать Медине, чтобы она принесла скоростей, но слова не выходят из глотки, рот не открывается. Пытаюсь мотнуть головой. Чувствую как болят белки глаз и полопались капилляры. Последняя дорожка, крупнее предыдущих. Меди сидит напротив и вещает о том, как она трахалась в туалете клуба с каким-то стрёмным байкером. Эван курит, мне бы тоже. В зубах сигарета, четно пытаюсь намотать медную проволку на катушки. Твою мать, какого черта я сделал? Меди говорит, что секс это круто, но с Эваном она бы никогда, они ведь друзья. Хочу сказать, что мы с ней трахались, хотя она и называет меня своим другом, но слова застревают в глотке, а руки совершают монотонные движения. Вероятно если я остановлюсь — остановится и сердце. Это осознание приходило медленно, но верно. Эван смотрит на меня, я смотрю на Эвана. Я бы дал ему, потому что мне его жаль. Потому что он купил наркоты. Он не урод и далеко не скучный, и зачем ему Медина? Эван молчит и слушает то, что льётся из её рта мне в уши. Я молчу и пытаюсь намотать катушки. Дело дрянь — сводит челюсть, бьёт мелкая дрожь. Медина бесит, я впервые хочу назвать её шлюхой, не потому, что она трахает всё, что может, а за несчастного Эвана, которого она трахать не хотела. Так сильно хочется сказать ей, что она чертовски не права, но сил хватит на ограниченное количество слов, возможно одно-два. Не сдохнуть бы и воды. Курить хочу. Передо мной сигарета. С трудом дотягиваюсь, Эван подкуривает. Замечательный парень. Собираюсь и из последних сил говорю: — Шлюха. Меди смотрит недоумённо. Звучало хрипло и жалко, выдыхаю дым, хочу вдохнуть кристаллизированного «воздуха», а он, сука, кончился. Я тоже кончился. Эван заставляет пить воду, много воды. Он говорит, что дурь бы помогла, но её ни у кого нет. Есть водка, но он не уверен, что поможет, я тоже не уверен. Рисковать не стал, пил воды так много, что кровь, наверное, стала ею. Похмелье и передоз — это что-то жуткое, и все конечности трясёт, немного сводит. Я ж не сдохну? Не сдохну. Наконец понял, почему машинка не работала, — не подключил клип-корд к усилку. Долбаёб. Я проснулся в белой комнате, глаза открывать невыносимо больно, всё ярко белое и слепит. — Хелен позвонила. Сказала, что больше не знала кому, а я же твой брат, — знакомый голос доносится словно из-под толщи воды. — Я взял твой мобильный, звонил «демон». — Ты ответил? — голос словно не мой вовсе, севший, тихий. Скрипучий как пенопласт. — Да. Сказал, что ты чуть не сдох от передоза. — Блять, — рвано вдохнув, отвечаю. — Утром будет здесь. Я за медсестрой, приходи в себя. Уверен, после больничного счёта я потеряю сознание снова. Я уставился в лампу над кроватью, и, кажется, вижу световые лучи. Чувствую себя космической обезьянкой, про которую пел Молко. Хизер считает, что если находить себя в песнях Пласибо, то самое время идти к мозгоправу. Скорее всего на твоём корабле пробоина. Вайпер не вернулся, как обещал. Вместо него рядом была медсестра. Отдала телефон и сменила капельницу. Ночь я провёл в идеальном единении с собой и окружающим миром. Я не сомкнул глаз и ни о чем не думал. Только разглядывал палату и вслушивался в мир. А под утром мне как-то совершенно случайно стало грустно. Словно меня вытолкнули из матрицы против воли, а реальность начертала не Диснейленд. Он входит в палату, без слов садится на стул у кровати и настукивает что-то своими длинными пальцами по колену. Я молчу и смотрю в потолок. Мне говорить нечего. Кроме того, что я не понимаю, зачем он здесь? — Мы едем в Англию. Будешь жить со мной, - он говорит это так, словно это константа. Тоном таким, что я даже поверил, что так и будет. — Готов к выписке? — Я никуда ехать не хочу, - устало говорю. — Лететь. — Тем более. Бел молчит. Вздыхает, но совсем не от печали. Он просто понимает, что жизнь подсунула ему геморрой в виде меня, и с этим мириться не хочется ну никак. — Хотеть не обязательно. Достаточно облегчить мне задачу и без проблем добраться до моего дома. Можно даже молча, - он говорит устало. Я поворачиваюсь к нему, смотрю на него дорисовывая в своей голове ему глаза и говорю: — Ты ведь в курсе, что я совершеннолетний и если говорю своему родственнику, что никуда не полечу с ним, то я с ним никуда не полечу. Всё просто. — Я летел сюда десять часов и у меня было время подумать, нахрена я это делаю и что придётся сделать, чтобы было так, как я решил. И вот я располагаю некой информацией, — его улыбка превращается в оскал плотоядного зверя, — Я могу признать тебя временно недееспособным, взять на себя ответственность за тебя как ближайший родственник в стране. Вайпер меня поддержит, как и твой отец. Это, конечно, займёт какое-то время, но к счастью у меня есть знакомые, которые помогут ускорить процесс. И ты полетишь со мной. Там я запру тебя в реабилитационный центр и буду тебя навещать иногда, — он улыбается и гладит меня по волосам, от чего мне хочется скривиться в недовольной гримасе, но успокоительные лишили меня мимики на какое-то время. — Но можно не выебываться, добровольно прилететь со мной в Лондон. Будешь у меня дома, иметь какую-никакую свободу, пока не придёшь в себя. А потом мы скажем моему отцу, что его внучок Франни прилетел в Англию и мы поедем знакомить тебя с дедом. Когда ты будешь трезв и хоть немного жив. — Мне не принципиально, конечно, упираться. Но ты сам пожалеешь, что забрал меня. — Это значит добровольно? - он склонил голову к плечу и улыбнулся. — Если поцелуешь. В губы. Прямо сейчас. Его улыбка быстро померкла, но, видимо, подумав, он всё же склонился надо мной. Я замер не дыша, смотрю на его губы и не шевелюсь боясь спугнуть момент. Бел касается моих губ своими, я едва ли чувствую, как он сминает их в неторопливом поцелуе. Поддаюсь вперёд и касаюсь его языка своим, закрываю глаза запоминая каждую деталь. Словно это последний мой поцелуй на целую жизнь. — Бел, - я выдыхаю в его губы, — Я разрушаюсь. Мои глаза закрыты. На губах чувствую его тёплое дыхание, он говорит, что я идиот и уходит. Я провалился в долгий сон. В нем были горы и море. И никого вокруг на тысячи тысяч миль. Я обрёл спокойствие хотя бы на миг и мечтал, чтобы это не кончалось никогда.