Рожденный ползать

Знаете, у радиоголовы есть песня, она мне очень нравится, а солист группы ее ненавидит. Это просто вброс рандомных фактов дня. Я ещё никогда не был в Англии, а теперь я здесь уже целую неделю. Которая казалась чертовой вечностью. Интернет не так хорош, правосторонне движение авто и солнце светит не так ярко, как в Калифорнии. Боже, храни Америку. Простите. Королеву. Аманда первая освоилась на новом месте. Сначала она насрала на диван в гостиной, теперь потихоньку метиться в сторону спальни. Ну, знаете, прямо как Эмбер Херд. Бельфегор, конечно, не в восторге. Да что там, он уже гуглил эвтаназию для кошки. Я знаю, видел как он вбивал в поисковик, пока мы завтракали на кухне. Что касается веществ — я ничего не принимал с самой выписки из клиники, ещё в штатах. Сначала ничего не напоминало мне о том, сколько во мне дерьма. А потом кто-то открыл вентили на полную катушку и полилось. Буквально на следующий день меня крутило и ломало так, что я почти поверил в бога. Блевал, стоило только повернуть голову. Было ужасно. Блевал водой, жёлчью, внутренностями походу тоже. Бел стабильно, из последних сил, бывал послан мной нахуй всякий раз, что проходил мимо. На третий день нашлись силы встать и пойти. Сначала по комнате, потом по квартире. Я стоял у раковины, пока меня не крутануло судорогой и я обоссался. Вот это жесть, да? О таком никто не предупреждает. Ну может я и понимал, что мне будет херова, но естественно действительность как всегда смогла удивить. Потом Бел снабдил меня противоэпилептическими препаратами, и всякой хренью, что прописал нарколог, чтобы я смог пережить ломку. А я думал ломает только от героина. Как же я был не прав. Жену Бельфегора я видел только раз. Она красивая. Все, о чем я подумал. Трейя пришла, когда мне едва стало лучше, пожелала мне удачи, забрала чемодан и ушла. Это было неловко. Бельфегор сказал, что она уехала к родителям в Уэльс. Еще он зачем-то сказал, что когда они расписывались, у нее была высокая температура и ее лихорадило. Этот странный факт вырисовывал в голове всю ночь картины того, как девушка, в бреду, ставит на документах о браке свою подпись. Потом запивает парацетамол водкой и плачет. От счастья. От горя. Зачем он мне это сказал? Не понимаю. Я придаю внимания всяким неважным мелочам, и это, на самом деле, отвлекает от глобальной картины. Мне 22 и у меня ломка. Мне 22 и я обоссался на кухне любовника, потому что у меня ломка. Мне 22 и я обоссался на кухне любовника, который на самом деле мой дядя. Бельфегор проявляет ко мне настоящую заботу. Кормит за меня кошку, вытирает блевоту, если я промахиваюсь мимо ведра, помогает вымыться и дает лекарства, чтобы я был чуть более живым. И меня это злит и печалит. Думаю, злит меня именно то, что мне больно и я не знаю, как это прекратить. И конечно то, что Бельфегор видит меня таким. Я буквально голый перед ним и он видит каждую клеточку моего сознания. Каждую фибру души. Скоро у Бельфегора день рождения. А меня, наконец, отпускает. Меня отпускает настолько, что я уже подумывал найти себе дозу. Потому Бельфегор и сказал, что психотерапия и группа анонимных наркоманов будет очень кстати. Бред собачий. В 16 я лежал в клинике и узнал, что отходняки от скоростей можно снять травкой, а усилить эффекты — прозаком. Если пить больше воды — будет не так хуево. После кокса лучше выпить коньяка с шоколадкой. А трамал не стоит мешать с СИОЗС. — Ты уверен, что хочешь поехать к Фрее? — недовольно спросил Бел и швырнул в меня банкой с витаминами, — Я купил их, чтобы ты не помер. Пей витаминки, ши-ши. Фрея, нет, мама. Женщина, что меня родила. Драма намечается, чувствуете? В общем мы с ней не общаемся и это прекрасно. Нам не о чем, наши взгляды кардинально разные практически на все, потому нас не стоит соединять, иначе неизбежно получится взрыв. Так я говорю, если меня спросят. Но я хочу ее увидеть. Я скучаю. И меня это бесит. Бельфегор ходит весь на нервах, вертит балисонг в руках и кусает губы. Я собираюсь так медленно, что это просто пиздец. Я собираюсь так медленно, что над моей головой пролетает нож. А Бел говорит: — Я не хочу ее видеть. — Кинь в нее нож. Дорога была слишком быстрой. Часы врут, говорят мы ехали больше сорока минут. Я даже не успел придумать, о чем хочу ей сказать. И вот мы стоим у лечебницы Беркшир. Бельфегор проходит в здание, показывает документы и просит встречи с Фреей Гилбрейт. После чего нас провожают на задний двор больницы. Мать сидит на скамейке под деревом, в руках книга. Потрепанная книга из библиотеки больницы. Я смотрю на нее и глубоко втягиваю в себя воздух, пытаясь придумать как оригинальнее начать диалог. — Зачем ты привел этого черта? — мама пару раз окидывает нас взглядом и возвращается к книге. Бельфегор покашливает и говорит мне, что он посидит в сторонке. Настоящий черт. Кинул меня, ещё и из вида скрылся. — Так... как дела говоришь? — сажусь рядом с ней и рассматриваю мать, которую не видел так давно, что даже не помнил, что она блондинка. — Тупой что ли? Оглянись, — она захлопывает книгу и взмахом описывает округу. — Я в дурдоме уже полгода. — Тут миленько, — вздыхаю и оборачиваюсь к Бельфегору. — Почему ты с этим отродьем? — Он привез меня сюда. Знаешь, — шумно втягиваю воздух сквозь зубы. — Я скучал по тебе. Мама. — Не стоило, — она усмехается и говорит, что таким я ей нравлюсь больше, чем бесхребетным мальчишкой, каким она меня запомнила. — Не стоит скучать по тем, кто по тебе не скучает. Разве тебе было плохо без меня? — Почему? — Почему что? Бросила тебя? Не искала встречи? — Почему ты не хочешь общаться со мной? Чем я таким провинился, что с самого рождения был так тебе безразличен? Настолько, что даже узнав, как меня насиловал мой собственный дядя, ты не хотела забрать меня. — Ты не виноват, что вся моя жизнь пошла наперекосяк с твоим появлением. Но когда я тебя вижу — не могу не злиться. Мне было 17 когда ты родился, и я узнала о беременности поздно, врачи меня убедили не делать аборт. Вот и всё. Просто я тебя не хотела. Она говорит, что Вивьен, моя бабка, хотела заставить сделать маму аборт, или хотя бы сдать меня в приют. Вивьен вряд ли бы захотела меня видеть, она считает, что я сломал жизнь ее дочери. Но мама отдала меня родителям отца, потому что тот сказал, что не позволит сдать меня в приют. Мама села на наркотики. Мама винит меня во всем, что с ней случилось. — Ты могла хотя бы попытаться меня полюбить. Ты ведь проводила со мной время, — в словах сквозит обида, которой я не хочу давать разыграться. — Не могла. Иногда это просто не возможно... — Хватит! В таком случае могла бы не появляться никогда в моей жизни и я бы не мучался от вопросов, на которые ты до сих пор не могла дать ответов. Теперь я понимаю, почему даже твой собственный отец не знал обо мне. Ты лишила меня даже возможности быть знакомым с теми, кому я нужен? — Кому ты нужен? — она усмехается. — Моему отцу, с которым я не общалась с 10 лет и который отказался бы от меня, узнай он, что я залетела в 17 от школьного друга? Отцу, которому важен только статус и польза в его компании? Или может быть считаешь, что ты нужен ему, — она кивает в сторону Бельфегора. Мама говорит, что Бельфегор на самом деле мне не кровный родственник. Это никогда не скрывалось, что дед женился на матери Бела, когда она уже была беременна от другого. Я не знал. И я не знаю, в каком ключе на это реагировать. А мать говорит, что не стоит доверять тому, кто не рассказал мне об этом сразу. — Никому не верь. Скоро ты обозлишься и будешь сломанным, циничным куском говна, который портит всем жизнь и больше всего — себе. Это такое семейное наследство. Держи, сынок. Не благодари. — она хлопает меня по плечу и заправляет прядь белоснежных волос за ухо. — Я любила его брата, — мама вздыхает и смотрит на сад с георгинами. — Ты о чем? — О Расиэле. Они с Белом близнецы. Этот урод женился на мне и запихнул сюда, говоря, что это для моего же блага. — Так и почему ты так не любишь Бела? — оглядываюсь на своего псевдо-родственника. — Он мне его напоминает. Я все жду, когда Сиэль навестит меня. Она совершенно несчастна и сломлена. Даже не хочет выходить из этой лечебницы, чтобы некий Расиэль навестил ее здесь. Она ждёт, что тот, кто ее предал — вернётся, чтобы забрать. — Он не вернется, мама. Может мы оба никому не нужны? — Мне очень жаль, что я совершенно ничего к тебе не чувствую... Встаю и кричу на нее. Все вокруг замирают, и я, оглядевшись, становлюсь тише. — Ты могла постараться узнать меня! — Нам просто повезло меньше, чем остальным. Смирись. Я никогда не стану для тебя любящей матерью. Так будет лучше. Она шепчет одними губами: «просто ненавидь меня». Пока она говорила это, мне стало ее чуточку жаль. Слишком слабая и обиженная на жизнь. Настолько, что не способна уже быть счастливой. Ей ничего не поможет. — Надеюсь, — наклоняюсь к ее уху, — ты сгниешь в одиночестве. Проживешь долгую и отвратительно скучную жизнь, вспомнишь обо мне и некстати поймешь, что я все, что у тебя есть. — Спасибо, — она целует меня в щеку и просит не возвращаться. Ещё пару секунд я смотрел в ее лицо и не мог понять, когда она успела так постареть и что с ее глазами, куда делся этот блеск? Куда делась ее жизнь?.. На секунду глаза защипало, я едва не поддался порыву сказать ей, что я ее люблю, как бы долго и далеко она от меня не была. А я киваю ей с лицом, чистым как канва, и ухожу, не оборачиваясь. Словно от этого кто-то умрет. Я ухожу. И Бельфегор идёт за мной следом. Чувства быстро терялись, на их место приходили вопросы и тревога. Пусть это гниет во мне, чтобы я точно помнил, что с ней никогда и ничего не будет налажено. Что у меня нет матери. Что я один и не должен поселиться в палате рядом с ней. Я очень ее любил. Сильнее, чем она когда-либо заслуживала. На смену лишним сантиментам — пришёл обоснованный страх. Окажусь ли я в разбитой палате с разбитым сердцем? В машине мы сидели молча. Бел сжал пальцами руль и повернулся ко мне. — Знаю, она могла тебе многое рассказать. Я был к этому готов, — уголок его рта подрагивает, выдавая нервозность. — Может ты скажешь мне, что она могла рассказать? — Я узнал не так давно, только год назад, может немного больше. Я не хотел тебе врать, но и спугнуть тоже. Мы не кровные родственники. — Ты мог сказать после того, как мы переспали. В идеале «перед». Я просто думаю, что было полно моментов, когда это нужно было сделать, — я смотрю перед собой и перевариваю то, что мне довелось услышать от матери. И начинаю испытывать некую злость. Бельфегор наклоняется ко мне и целует, положив ладонь на мою шею, притягивая к себе ближе. — Я хочу вернуться в штаты. Или хотя бы к отцу, — я бы хотел ему верить, но понимаю, насколько он заинтересован в том, чтобы я был с ним как можно ближе. Бель обнимает меня, шепчет, чтобы я успокоился и обещает поговорить обо всём, только бы я успокоился. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — эти слова даются ему с трудом. — Ты был прав, мы зря сюда приехали. Встреча с матерью оказалась слишком важна. И на самом деле — я не хотел многого знать. Не хотел знать, что просто так — никому не нужен. В пути я прошу Бельфегора, чтобы тот познакомил меня со своим близнецом. Бел усмехается, но вопросов лишних не задает. С каждой минутой я понимал, всю бесполезность своей затеи. Но хотелось хотя бы узнать — почему он запер ее там? Почему не навещает? Хочу узнать, говорила ли она обо мне. Машина останавливается. — Выходи, — Бел выходит первым и я плетусь за ним. На старинных, кованных воротах написано «Кенсал-Грин». — Иди за мной, — берет за руку и ведет вдоль красивых ангелов, покрытых мхом, вдоль безупречно зеленых участков. Мы останавливается у широкой серой плиты с консервативно черными буквами. Никакой эпитафии и вычурных слов. Ни портрета, ни роз. Только имя Расиэль Джилиан Гилбрейт. И дата смерти, сообщающая, что он год уже кормит червей. — Она в лечебнице полгода... Ты ее там запер? — Фрея пришла в Беркшир сама, — он отвечает быстро и без лишних слов. — Понятно. Мы стоим у памятника. Я ощущаю себя заблудшим в собственных мыслях. Не могу понять — дало ли мне это хоть что-то. — Твой брат из-за моей матери умер? Бельфегор кивает. Бельфегор смотрит на меня и говорит: — Представь сколько поводов у нас с тобой друг друга ненавидеть. Но я его не понимал. Потому что ничего не знаю. Ни о его брате, ни о своей матери. И узнать уже едва ли от кого можно. Забивать себе голову этими пазлами, искать великие тайны — мне очень не хотелось. В машине мы сидим молча, есть желание поболтать, но пока слова застревают в глотке. И вот я застреваю в кабинете психотерапевта. Рассказываю как и зачем принимал наркотики. Почему это было мне важно. Знал ли я наверняка, что от них умирают? Конечно, я был знаком со смертью, со скорченными в передозе лицами, с вонью мочи и кала. Только страха не было. Честно говоря и сейчас нет. Хотя я и не искал смерти. Просто хотелось изменить сознание, и это лучшее из всех зол. В квартире Бела я рассматриваю альбом, немного покрытый пылью. Вижу Трейю, обнимающую Бельфегора с улыбкой на камеру. Вижу Бельфегора с улыбкой для Трейи. Бельфегор громко размешивает сахар в кофе и смотрит в мою сторону. Он говорит: — Эмбер Херд срала Джонни Деппу в кровать, за опоздание на ее день рождения. Я киваю, отвечая, что не смотря на это она отсудила у него миллионы, обвиняя в побоях. — Хорошие юристы, — звяканье ложки стихает, кружка опускается на стол. — Она оттяпала разбитой бутылкой пол его пальца. — Трейя любила тебя когда-нибудь? Бельфегор замолкает и садится ко мне на диван. От него пахнет кофе и немного парфюмом. Бел целует меня. Глубоко и неожиданно страстно. Кусает за губы, сжимает пальцами плечи. На губах остались драмы, после поцелуев на диване. Бел не сказал мне ни слова, проводив до постели. Если честно — я ему не верю. Но кто я такой, если сам соткан из лжи? — Я себе не верю. Может в этом проблема? Есть ли вероятность, что мое сознание играет со мной, заставляя верить в то, чего не было и не верить тому, что есть? Рассказав, сажусь на свое место. Ребята из группы кивают на каждое слово, аплодируют, что даже встретившись с «эпицентром проблем» — я не сорвался. Бельфегор забирает меня после собрания. — Ты вымещаешь на мне всю эту заботу из чувства вины? Или потому что ты одинокий и тебя никто не любит? Я хотел сделать ему больно. И это выходило стабильно. — Говоришь за себя, верно, мухоловка? — он ухмыляется, отпирая квартиру. — Я понимаю, что ты просто переплетение комплексов и страхов. Можешь не строить из себя крутого. В такие моменты главное чувствовать, когда злость достигает пика. В такие моменты я беру блондина под контроль. Наши маленькие игры нацелены на захват владением ситуацией: «Поддался эмоциям — проиграл». Но Бел всегда побеждает. Делая вид, что проиграл. Он получает то, чего хочет. А я понимаю, что мы ползем из трясины сильнее в ней увязая.

***

На нем черная рубашка, дорогой темно-синий костюм, возможно Армани или Валентино, элегантные часы Булгари, если не ошибаюсь стоимостью около 7 тысяч долларов. Я разбираюсь в этом, это часть оценки клиента, из которой я понимал сколько мне стоит просить за себя. — Я вернусь поздно, возможно к полуночи, — Бельфегор застегивает запонки на манжетах и смотрит в зеркало, проверяет — не видны ли следы наших ночей. — Алка-аш, — тягуче произношу и разваливаюсь на диване, поедая мороженное со вкусом лаванды. — Наркоман, ши-ши, — кидает в меня декоративной подушкой и садится рядом, проверяя мобильный. — Я бросил, — показываю ему язык и угрожаю заляпать костюм. — Слушай, возьми меня тоже? Бел цокает языком и говорит, что мне будет там скучно. Это просто вечеринка по окончанию сезона, и заодно перед Рождеством. Всё, что там будет происходить — болтовня уставших юристов о работе и ничего больше. — Ничего страшного, я найду чем развлечься. Он устало вздыхает. Ему не нравится идея брать меня с собой. Но я не унываю, чувство стыда — не знакомая мне вещь. — У тебя полчаса и оденься нормально, сними пирсинг хотя бы, — он нудит над ухом, но ничего нового. — Я буду обсуждать рабочие дела и не смогу вечно смотреть за тобой. Так что, скорее всего, ты будешь один. — Бла-бла-бла, — кривляюсь и нахожу в чемодане одежду поприличнее. Бельфегор превращается в говорящую голову. Говорит не делать так, не говорить этого. Мы поднимаемся на 13 этаж, Бел говорит: — Пизди всем, что ты юрист, — подумав ещё, продолжает: — Лучше вообще ничего не говори. Да, — хлопает меня по плечу и мы выходим в холл. Пока Бельфегор приветствует коллег и партнеров, я стою у стены и думаю куда себя деть. Бел проходит мимо, дает мне бокал с выпивкой и представляет, как племянника своим приятелям. Я киваю и говорю: — Я юрист, — делаю глоток и смотрю на парней рядом с Белом. Высокий блондин с длинными волосами, собранными в хвост — напоминает Иисуса, а вокруг его 12 апостолов. Все его слушают с открытыми ртами, и даже Бел. Они пьют, говорят и кивают как болванчики. В сторонке, но так же рядом, стоит высокий брюнет, и тоже с длинными волосами, но разными цветом глазами и с явной скукой на лице, которая прячется за симпатичной улыбкой. — Они обсуждают новые эффективные способы спасать подлецов, лазейки, поправки в законе, — брюнет наклонился ко мне и пытается донести суть того, что я даже при желании не мог понять. — На каком они языке? — киваю в сторону Бела и его коллег, — Что-то на эльфийском? Парень смеется и представляется. — Мукуро Рокудо, адвокат по разводам, — он протягивает узкую ладонь, на пальцах замечаю пару колец, но ни одного обручального. — Выглядите как человек, который много кого развел, — поднимаю бокал и делаю последний глоток. — Фран Гренуаль, алкоголик. — А так и не скажешь, — он смеется, и смех у него весьма специфичный, как у совы. Зато он самый приятный из всех на этом сборище, а главное — понятный. Мы переместились ближе к бару. Я долго выбирал из предложенного алкоголя то, чем желаю напиться. Мукуро выбрал за меня джин и мы отправились на балкон. — Ты с Гилбрейтом? — Ага, мы живем вместе, — курю, рассматривая панораму ночного города. Красиво, мне тут нравится. Мукуро рассказывал мне что-то о юриспруденции, а я только старался сильнее увести разговор от этого подальше. Зацепились за фильмы, продолжили за образование. Счет времени успешно потерян. Успеваю подумать, что Бельфегор мог уехать без меня. Мукуро рассказывает, как вёл дело, где девушка хотела после своей измены отнять большую часть имущества мужа. И она конечно выиграла дело, ведь Мукуро ее адвокат. — Интересное имя, — перебиваю его, цедя джин с приторным тоником. — Да, моя мать была, мягко говоря, странной, — он усмехается и делает глоток. Он улыбается красиво. Мне нравится. Бельфегор выходит на балкон и кивнув Мукуро, говорит, что потерял меня из виду. — Я могу подойти к тебе, — предлагаю. Бел отрицательно машет головой, говоря, что не хотел нас прерывать и желает хорошо пообщаться. Это сквозит ядом, но, скорее всего, не в мою сторону. — Мы с ним не ладим, — с лисьей ухмылкой говорит Мукуро. — А, да я вроде не спрашивал. Мы тремся у бара, немного захмелев ведя бредовые диалоги, идущие в сторону пошлых шуточек. Мукуро шутит, что если б не люди присутствующие здесь, Бел бы отсосал у Скуало. — Они друзья детства, он многому его обучил, — говорит, отдавая мне в руки рокс с негрони. Музыка у бара играет громче, приходится орать. Я теряю нить истории Мукуро на самом начале, пью и поглядываю на то, как Бел старается все больше крутиться вокруг этого патлатого блондина. — Ага, да, знакомо, — отвечаю на историю, не сводя глаз с Бельфегора. — Может воздухом подышим? Тут нестерпимо громко и душно. Мы вливаемся в диалог к пьяным юристам, которые говорят о том, как жены-дуры их бесят, и дети эти ещё. Я киваю, словно это мне близко и интересно. Пару бокалов спустя и я втухаю сидя в тишине на ступеньках, курю под знаком «не курить», ловлю небольшие спазмы в районе висков. Мукуро сидит рядом. У него такие приятные черты лица. Его губы касаются моих, а я совершенно не против. Мы целуемся, набирая обороты, теряя ход времени, лаская языки и губы друг друга, едва ли не вжимаясь друг в друга телами. Мои пальцы путаются в его волосах, и этих поцелуев мне мало. — Все уже расходятся, мы уезжаем, — сухо произносит Бел. Мукуро мгновенно отстраняется от меня, поправляет пиджак и волосы, прощается со мной и Белом. В такси едем молча. Бел то и дело поворачивается ко мне, словно хочет, что-то сказать. — А ты говорил мне будет скучно, — хмыкнув, говорю. — Рад, что ты не скучал, — произносит сквозь зубы. В квартире начинается драма. Меня тошнит и я не могу расстаться с толчком. Наверное эффект от лекарств. — Почему именно он? — громко причитает за дверью. В перерывах между извержением желудка, спрашиваю: — А какая разница с кем? К полуночи меня отпустило. Бельфегор пьет чай и я сажусь напротив. — С днем рождения, что ли, — выдаю измученную улыбку. — Спасибо, что ли, — усмехнувшись, зовёт спать. Перед сном, отвернувшись ко мне спиной, он говорит: — Не обязательно спать с каждым, кто просит. Свет гаснет. И я молчу. Что я здесь забыл?