Глава 5. Дневники - часть вторая
6 июля 2019 г., 06:00
Открыв первую страницу, Виллоу отметила для себя, что почерк стал более выведенным и аккуратным, но теперь в него будто не было вложено той радости. Ждало какое-то неприятное событие или что-то подобное. Ухмылка Аделаиды не давала шатенке покоя. Она радовалась смерти мужа? Или так переживала его кончину? Дневники должны были дать ответ.
***
23 июня 1873. Дорогой дневник, я в смятении. Сегодня я проходила мимо кладовки и слышала непристойные звуки — стоны прислуги. Я не могла ей мешать, мало ли, с кем она и почему. Правда любовью заниматься можно было и в другом месте. Но это лишь мелочь… Через несколько минут из кладовки вышел Эдвард. Я сидела в гостиной и видела, как он выходил на улицу оттуда. Рубашка расстегнута, волосы потрепаны. Он с прислугой… Поговорить с ним об этом я не могла решиться, поэтому решила расспросить горничную, которая осталась в кладовке. Когда я вошла, она одевалась. — Ваша светлость, — удивленно сказала она, когда я вошла. — Вы что-то хотели? — Чем ты здесь занимаешься? — Одеваюсь, Ваша светлость… — Ты была одета полчаса назад. — Тут такое дело… — Как он? — О чем вы? — Мой муж был здесь, правда? Она молча посмотрела на меня. В глазах был страх. — Говори, Эми. Не бойся, я никому не скажу. — Ваша светлость… — Эмилия. Говори. Сейчас же. — Мистер Уорик зашел сюда и… Потребовал, чтобы я разделась, а потом… Ваша светлость, — она припала к моим ногам и заплакала. — Встань, Эми. И прекрати плакать. Никто об этом не узнает. — Я… — Не нужно. Я вышла из кладовки. Внутри была горечь и злоба. Ты знаешь, друг мой, я хотела разбить всю посуду в доме, все вазы и стекла. Я решила поговорить об этом с матушкой. Она была в своей спальне. Постучавшись и получив приглашение, я вошла. — О, Аделя, — сказала она. — Ты чего-то хотела? — Матушка, я поговорить хотела… — Есть о чем? — Об Эдварде. — Даже так? Присаживайся, — я села на софу, она рядом со мной. — Рассказывай. — Матушка, — я взяла ее руку в свои. — Я видела, как он выходил из кладовки. Растрепанный, с расстегнутой рубашкой. Из кладовки были слышны стоны горничной. — Кого именно? — Это не имеет значения. Он с ней… — я заплакала. Слезы резко подступили, в горле образовался ком. — О, милая, — она обняла меня. — Не плачь, доченька. Это нормально. Мужчине нужны духовная и физическая поддержка от жены, но и этого мало. Иметь случайные связи для них тоже бывает важным. — И как с этим жить? — Забудь о том, что случилось. Этого не было, просто больная фантазия. И не смей об этом говорить с ним. — Почему? — Злость, милая. Злость может найти на него. Ты можешь пострадать от его гнева, а кому это нужно? — Поняла. — Вот и умница, — она обняла меня крепче. — Просто думай, что это был страшный сон. Кошмар. — Да, это был всего лишь кошмар… — Ну все. Утри слезы и иди. Впереди еще целый солнечный летний денек. Посиди в саду и отдохни. — Конечно. Я вышла из ее комнаты за тобой, дорогой дневник, и вышла на улицу. Я не могла не написать в тебе обо всем, что случилось. Что бы я ни сказала матушке, мысль о том, что нужно поговорить с Эдвардом, не оставляла меня. Просидев в саду до ночи, я продумала все, что скажу ему. После я пошла в свою комнату. Вот ящик, дорогой. После разговора я все напишу. — 24 июня 1873 год. Уже полдень, и только сейчас я могу описать все вчерашнее… Когда я положила тебя в ящик, Эдвард сидел на софе и что-то читал. Я села рядом с ним. На мне была только сорочка. Он обратил на это внимание и отложил книгу. — Ты чего-то хочешь, Аделаида? — спросил он томно, целуя мое плечо. — А ты, Эдвард? — Ты и сама знаешь, чего я хочу, когда ты рядом. Говорит так нежно… Как же фальшиво это звучит после того, что он сделал с Эмилией. Он опустил бретель сорочки. Я встала прежде, чем он снова прикоснулся к коже губами. Я подошла к окну и посмотрела на луну, он шел ко мне. — Ты чего, милая? — Ничего. — Что-то случилось? — Позволь задать вопрос. — Конечно, задавай. — Что ты делал в кладовке с горничной, любимый? Я обернулась к нему и наблюдала за реакцией. Обычная легкая улыбка, никакого волнения или тревоги. — О чем ты, Аделаида? Я лишь проверял, что она не спит и работает. — Поэтому она стонала и кричала во все горло? Можешь не оправдываться, я проходила мимо и видела, в каком виде ты вышел из кладовки. Видеть его ухмыляющееся лицо было так больно. Казалось, что вся моя обличительная речь — это сказка, что-то мною придуманное. — Ну и зачем ты мне это говоришь? — спросил он, подходя ближе. — Я не могу понять… Я же твоя жена, я даю тебе все. Отказала ли я тебе хоть раз в чем-то? Почему ты пошел к горничной? Зачем?.. — Ты ни разу не отказала мне, Аделаида, я знаю. И в этом, пожалуй, и есть проблема. — Проблема? — Просто мне хочется сопротивления. Я знаю, что твоя мать сказала тебе, что подчинение важно. Оно важно, но не всегда. Ты никогда не сопротивляешься, и это удручает. Но есть те, кто не такой слабый, как ты. Даже та горничная. Все строила из себя что-то, а в итоге все равно пала передо мной. Как он мог такое говорить мне в лицо? Как? Меня разбили эти слова, его выражение лица. Он считал меня слабой, и я думала, что это нормально. Слишком слабая. Слишком прогибаемая. Я не могла его слушать и ударила по лицу. Звук пощечины пронзил комнату и всю атмосферу любви, что была создана здесь за два года. Потирая щеку, он посмотрел на меня. — И что это было? — его голос стал ниже, ожесточеннее. — Не смей так говорить в моем присутствии, — мой голос тоже стал ниже, потерял всю прелесть. — Я не игрушка, которой можно помыкать. Жена от мужа, но и муж должен быть от жены. Ты знаешь, что я могу? Я расскажу обо всем отцу. Он выгонит тебя из этого дома. — Ты так уверена? Ну, попробуй, расскажи. Ничего он не сделает. У моего рода большое влияние, и твою семью просто растопчут. Хочешь жить на улице? Да и вообще, смысл говорить? Твой отец такой же. — О чем ты говоришь? — Не знала? Здесь нет ни одной чистой девушки. Все они испорчены. Как думаешь, кем? Твой отец, видно, не один раз посещал каждую из них. — Не смей так говорить о моем отце! — вскрикнула я и дала ему вторую пощечину, еще больнее предыдущей, аж ладонь зажгло. — Я все расскажу ему. Мне не противно даже жить на улице, но ты здесь не останешься! Я направилась к двери, когда он перехватил мою руку и прижал к стене, взяв второй за горло и поставив на носочки. Он наклонился к моему уху. — Если не хочешь, чтобы я наказал тебя за твое поведение, — прошептал он, — то лучше успокойся и ложись на кровать сама. Иначе уложу я. Нет. Не могла. Если бы я легла, это бы значило, что он выиграл. Нет, я не могла позволить с собой так обращаться. — Иди к черту, — еле выговорила я, пока он сильнее сжимал мое горло. Страх куда-то ушел, скрылся. Эдвард толкнул меня на кровать. Я попыталась сползти с нее и убежать, но почувствовала его вес на своей спине. Он держал мои запястья, сел на ноги. Я не могла и пошевелиться, и это пугало меня. Теряя воздух в легких, я хрипела и пыталась говорить, но ничего кроме пустых звуков не получалось. — Знаешь, так ведь намного интереснее, — сказал он, смеясь. — Наконец-то от тебя будет толк. — Убери от меня руки! — крикнула я не своим голосом. — Нет. Я предупреждал тебя, ты сама не захотела слушать. Как ты там говорила? Жена от мужа? Он одной рукой держал мои, другой рвал сорочку. Шелк легко расходился по швам. Я кричала, как могла. Выходило глухо, голос не слушался. Да и кто бы зашел? Подумал бы, что мы занимаемся любовью, но это было… Насилие. Самое настоящее. И тут я поняла, что Эдвард никогда не любил меня. Он ждал, пока я сорвусь, пока дам повод быть грубым. Я вспоминала то, что было два года назад. Любовь, свадьба, первый раз. Если бы была возможность, я бы сказала «Нет», ты понимаешь, о чем я… Он снял рубашку, я слышала, как он шумел тканью. Вдруг он взял в обе свои руки мои и начал связывать их рубашкой. — Отпусти меня! — Ну что ты кричишь? Ты знала, что будет. Теперь-то уже чего рваться? Да и вообще, разбудишь всех. Он достал из жилетки, что лежала рядом, платок и затолкал мне его в рот. Его запах, такой приятный… Стал омерзителен. Ненавижу его. Кричать больше не могла, только хрипеть. Он вытащил ремень из шлевок брюк и сложил его пополам. Взяв одной рукой меня за волосы, он резко потянул их назад. Чтобы ослабить боль, я поднялась на руках, стояла буквально на кончиках пальцев, чтобы не сводило шею. Он ногами прижал мои так, что спину жгло от чрезмерного изгиба тела. — Ты вела же себя сегодня хорошо, — сказал он. — Решила показать себя? Глупышка! Ты как была обычной куклой, которой можно легко помыкать, такой и осталась после своей выходки. Не на того кукловода подняла ты голос, милая. Сказав это, он ударил меня ремнем по спине наотмашь. Хрипы, похожие на крик, пронизывали комнату. Услышать их снаружи было нельзя. Боль была такая… Сравнима с ожогами от тлеющего угля. Он бил меня по спине, ягодицам и бедрам, а я не могла и двинуться. Руки готовы были расслабиться, и я рисковала повиснуть на волосах и повредить шею. Как ему может это нравиться? Как я могла этого не замечать?.. Когда он наигрался с ремнем и стал громче и чаще дышать, он расстегнул брюки. — У девушек, — начал говорить он, — не одно место для того, чтобы заниматься непристойностями. Есть место и поуже. Он пристроился ко мне сзади, продолжая давить на ноги и натягивать волосы. Не до конца осознав, что произошло, я услышала свой крик. Платок выпал изо рта, слезы полились ручьями, боль давила на голову мощными импульсами. Кровь текла по бедрам. Я помню только крики, полные боли, страха и безысходности. Он просто… Драл меня, не туда, куда обычно. У меня затекла спина, шея, болело и сушило горло, ног я почти не чувствовала. Через некоторое время он отпустил меня. Дело не доведено до конца, я знала. Только почувствовав животом мягкую постель, он тут же перевернул меня на спину и задрал вверх связанные руки. Эдвард слизывал мои слезы, и теперь это было так отвратительно и мерзко. Вскоре, наигравшись с моим лицом, он начал драть меня снова, уже туда, где не было так больно. Внизу было сухо, но кровь, в которой он был, была вроде смягчающего вещества. Не так больно, но очень противно. Господи, если бы только это… Он разом засунул три пальца туда, откуда текла кровь. Новые волны боли захлестывали меня, перед глазами появлялись черные и красные пятна, все в комнате плыло. Наслаждения не было вовсе, я все кричала и ждала, когда это закончится. Я посмотрела в его глаза… Животная дикость и азарт. Ему нравится все, что происходит. Будто бы я загнанная жертва, а он браконьер. Такие роли дала нам жизнь. Когда он достиг пика блаженства, Эдвард отпустил меня. Отпустил… Просто позволил лежать и истекать кровью. Он лег рядом и уснул, обхватив меня за талию и сильно прижав. Два часа ночи, я посмотрела на часы. Муж крепко спал, а я горела. Еле выкарабкавшись из его объятий, я встала с кровати (чуть не упала), нацепила на себя халат и, пошатываясь, вышла из комнаты. К матушке было далеко идти, так что я пошла к няне на второй этаж. Цепляясь за сознание и не выпадая из него, я доползла до ее комнаты. Она, лениво перевернувшись посмотрела на меня и зажгла свечу. — Что-то случилось, Аделаида? — Нянюшка… Беда… — это последнее, что я сказала. Точнее то, что я помню. Утром я проснулась и обнаружила, что все мое тело, где оно было избито, было перемотано, а кровоточащее место тщательно обработано и так же перевязано каким-то образом. Когда я открыла глаза, я увидела матушку и отца, которые сидели рядом. — Аделаида! — вскрикнула мама. — Что случилось?! Я молчала. Голос был сорван, в горле совершенно сухо. Я вспомнила все угрозы Эдварда и думала, что ответить. — Мы перестарались, — вот, что пришло мне в голову. Я увидела ухмыляющегося мужа, выражение лицо которого было видно только мне. — Господи, мы-то уж испугались! Осторожнее надо! — крикнул отец Эдварду. Матушка, потрогав мой лоб и поцеловав в него, ушла вместе с отцом, оставив с мужем наедине. Какой же он был некрасивый сейчас, будто сам дьявол смотрел на меня. — Вот и умница, — сказал он, улыбаясь. — Молчи, милая. Так для всех будет лучше. Как только все заживет, ты будешь каждый день ложиться в постель и ждать, пока я не сделаю то же самое. — Почему ты решил, что я буду подчиняться? — спросила я слабо. Вместо ответа он принялся душить меня. Когда я уже закатывала глаза, он прекратил это. Муж наклонился к моему уху. — Потому что твоя жизнь в моих руках, — ответил он коротко и ясно. Как только он вышел, я достала тебя из ящика, дорогой друг. Теперь ты знаешь, что произошло. Я ненавижу его. Ненавижу своего мужа. Ненавижу Эдварда Уорика всей душой. Я обещаю, мой родной. Я убью его, чего бы мне это не стоило…***
Виллоу читала и то, что было дальше. Действительно, каждый день после выздоровления Аделаида подвергалась подобным пыткам. Каждая страница была когда-то мокрой от слез, почерк скакал с красивого днем на кошмарный и кривой ночью. Шатенка положила прочитанный дневник на полку и, взяв второй, пошла в столовую. Аделаида сидела там и раскладывала пасьянс. Эмилия сидела рядом с ней. Теперь Виллоу понимала, кто есть кто. Та самая горничная, которую муж хозяйки насиловал в кладовке. И она держит ее рядом. — Уже все прочла? — спросила светловолосая. — Нет. Еще один дневник остался. — А, это мой любимый среди всех. — В нем ты… — Верно мыслишь, детка. — И как ты убила его? — Прочти и узнаешь. Можешь вслух, мы с Эми с удовольствием послушаем. — Госпожа… — начала робко горничная. — Эми, все нормально. Этот человек не нужен был в доме никому абсолютно. Собой я могу только гордиться, а тебя винить не в чем, я миллион раз тебе уже говорила. Читай, детка.
