Управление сердцем?

      — Будь внимательней, тут у тебя ошибка, — Тенья подпёр рукой челюсть и осмотрел ученика. — Давай закончим на сегодня? Ты видимо устал.       — Ладно, — Шото закрыл тетрадь, отложив ручку в сторону. — Спасибо Вам.       — Завтра в это же время, хорошо? — парнишка закивал головой. Он встал со стула и заправил мешающиеся пряди волос за уши. — Ты можешь идти, мне ещё нужно зайти к господину Бакуго.       Иида помахал рукой уходящему подопечному. Тот, выйдя в коридор, резко остановился. Ему всё это время мешали мысли об Изуку. Это имя было немного знакомым, но что точно с ним связано? В нелепых раздумьях детдомовец дошёл до своей комнаты. Тут было почти так же мрачно, как утром. Он подошёл к окну и сел на подоконник, устраиваясь поудобнее и обставляя себя подушками. На улице ничего не изменилось. Тёмно-серые тучи без проблесков затянули небо. Деревья, находящиеся за пределами особняка, немного покачивались от ветра. Ровные кусты-лабиринты украшали вид дома. Фонари немного мигали. Снова порыв ветра, и Тодороки буквально соскакивает на пол, хватая в гардеробе тёплый свитер и выбегая в коридор. Резкое желание ощутить на себе вечернюю прохладу контролировало рассудок полностью. Парнишка выбежал из парадного входа и замер, расставив руки. Чистый воздух, которого не найдёшь ни в городе, ни в приюте приятно щекотал нос. Детдомовец пошёл за дом, чтобы хорошенько осмотреться на этот раз. Территория и вправду поражала своими размерами, поэтому, чтобы дойти до беседки пришлось потратить десять минут. У пруда кто-то сидел. Сначала могло показаться, что это та милая девушка-садовница, но стоило лишь человеку встать, как высокий и худой образ заставил замереть сердце гетерохрома. Шото не стал останавливаться. Глупо же убегать от человека, верно?       — Резвятся карпы в прудах кристально чистых. Простых от кои по праву отличают густые брызги солнца… — спокойный голос немного напугал нового члена семьи. — Тепло для ноября, не так ли, Шото?       — А Вы ещё и хайку* сочиняете, — на лепестках цветов, красующихся на кусте недалеко от пруда, блестели капли минувшего дождя. Разноцветные глаза светились от красоты картины.       — Можно на «ты», — Изуку вновь присел и окунул пальцы в воду, и любопытные рыбки окружили новый объект, словно изучая. — Как проходит твоё обучение?       — Вам есть до этого дело? — прозвучало гораздо холоднее, чем хотел парнишка. Он прикусил внутреннюю часть щеки. Ему стыдно.       — Да, как иначе? — Мидория старался встретиться взглядом с подростком, но тот ни в какую не поворачивался. Взрослый подошёл к своему «племяннику», встав у него за спиной. — Видели всё на свете Мои глаза — и вернулись К вам, белые хризантемы.       — Если Вы пытаетесь произвести на меня впечатление, то у Вас не выйдет, — детдомовец отошёл от куста и направился обратно в дом.       Тут покоя ему не дадут, но и в особняк не хочется. Куда тогда?       — Шото, прости меня, — Изуку схватил чужую руку, развернув «собеседника» к себе. — Тебе не нужно уходить, я сам лучше пойду. Всё же ты хотел побыть тут.       На веснушчатом лице всплыла грустная улыбка, от которой внутри Тодороки всё сжалось. Да что с ним такое? Разве это нормальная реакция на человека, с кем ты почти не знаком? Но от него отходило такое странное тепло. Оно было чистым и искренним. Что же, чёрт возьми, творится? Парнишка ещё долго смотрел вслед уходящему члену семьи. Он возвратился к цветам и заметил, что на том самом цветке, о котором говорил кучерявый, сидела бабочка; у неё были большие тёмные крылья с зелёными кругами и россыпью белых точек. Длинные усики двигались в разные стороны, а лапки перебирали по лепесткам. Она была такой красивой, а главное никуда не улетела, когда детдомовец подошёл совсем близко. Он протянул свой палец, и летняя красавица с удовольствием перебралась туда, шевеля крыльями. Шото прикрыл её от сильных потоков ветра и решил принести в свою комнату. И всё-таки удивительно видеть бабочку в конце осени, когда первые холода подступают с неминуемой скоростью, воздух становится морозным, а дети с нетерпением ждут снег. В доме было спокойно, наверное Кацуки уехал, ведь только при нём есть заметная суета. Парнишка снял обувь, чтобы не стучать ею по полу, и, прикрывая бабочку, тихо взбежал по лестнице. Уже в своей спальне гетерохрому стоило только поднять правую руку, как насекомое вспорхнуло, облетая помещение. Она подлетела к окну, приземляясь на ручку, и немного посмотрела в окно, прежде чем направиться в другое место. Детдомовец пристально следил за живым существом, изучающим его комнату, и только заметил изменения. В пустом углу поставили огромный шкаф, заполненный книгами, и письменный стол со стулом. Новая мебель была такой же белой, как и всё, что было в этом доме. Только подушки, одеяло на кровати и гардероб с ванной скрашивали этот «божий свет». Тодороки подошёл ближе и смог прочитать названия книг. Всё из этого было для его дальнейшего обучения с акцентом на деловые отношения и математику. На самом деле внутри у парнишки была какая-то странная тяга к знаниям, но разбудить её ещё нужно постараться. Учитель Иида, например, прекрасно с этим справился.       В коридоре послышались нарастающие шаги, движущиеся в сторону комнаты детдомовца. Какое-то непонятное волнение накрыло с головой. Ажурная ручка дёрнулась, и внутрь влетела словно ошпаренная девушка.       — Ты! — Очако было не узнать. Один только её вид мог привести в ужас абсолютно любого; красное лицо, горящие глаза, сдвинутые к переносице брови, оскал, напряжённые и сжатые кулаки. — Это ты всё рассказал! Ты, жалкий обормот, подслушивал! — она подошла вплотную и больно схватила подопечного за ухо. — Дрянной мальчишка! Чему тебя вообще учили?! — опекунша швырнула Шото на пол с глухим стуком. — Ах да, таких как ты не учат!       — Я не понимаю о чём Вы говорите, — он держался за пульсирующее от боли ухо, не пытаясь встать. Ведь если встанешь, то будет ещё хуже.       — Расскажи это кому-нибудь другому, поганец! — Бакуго подняла руку, а предмет её насильственных действий сжался. — Вот же подарок мы получили, — нога в туфле с огромной и острой шпилькой ударила носком в живот парнишки. — Если тебя не воспитали в том гадюшнике, то я сама этим займусь!       Она ещё пару раз пнула ребёнка в живот, после чего поменяла носок на саму шпильку. Детдомовец не прогадал — подставил руку. Если бы что-то подобное впилось в живот, то мало бы не показалось. Девушка, ослеплённая гневом, продолжила измываться над беззащитным членом семьи. Подняв его за волосы, Очако швырнула податливое тело куда-то в сторону, а сам Шото уже кашлял с кровью. На новом столе появились тёмно-красные полоски от пальцев, цепляющихся за всё, что только можно. Но вот только ей было мало. Она продолжала кричать, бить ногами и руками, хватать за волосы и уши, швыряя парнишку. Но наконец насытившись достаточно кровопролитной картиной, опекунша гордо вышла, оставляя подростка, распластавшегося на полу, наедине. На двери сидела бабочка, да и ей досталось. Бакуго просто со всей силы сжала живое существо в руке и выкинула себе за спину. Чувствовала она себя лучше или нет — парнишка не знал. Зато неприятная боль грызла его всё больше. Когда стук каблуков стал совсем не слышен, он немного приподнялся, остановившись от острой боли в животе, и на руках подполз к насекомому. Крылья были порваны и помяты, тельце сдавлено в кашу, а усики лежали отдельно. На разноцветных глазах появились слёзы. Как давно ему не было так противно за себя. Из-за него такая красота была уничтожена, а детдомовец даже и слова произнести не смог. В памяти больно ударили воспоминания о подобных побоях в приюте, но вот только его самого в жизни не били, разве что, только обзывали. Гетерохром, держась дрожащей рукой за дверной косяк, попытался встать. К горлу подступил ком рвоты, и Тодороки умчал в туалет, испытывая невозможную боль. Он упал на колени возле унитаза и закашлялся. Мало того, что на полу и столе была кровь, так теперь она обрамляла и кристально чистую сидушку, которая пришла в такое состояние от одного касания. Теперь жизнь не казалась мёдом. Парнишка знал, что рано или поздно может произойти что-то подобное, но то, что его изобьёт новоиспечённая мать никак не укладывалось в голове. Как так? Да он даже понятия не имеет о чём шла речь!       — Юный господин, я… — Тсую, неожиданно появившаяся в комнате, вдруг закричала. Наверное увидела кровь.       Но её визг был настолько пронзительным, что у детдомовца заболела голова, а новый приступ рвоты хлынул с большей силой. Теперь разум совсем отключался. Может из-за того, что он почти ничего не ел в обед, хотя мог голодать в приюте днями. Может из-за побоев, вытрясших из его тощего тела все, что только было можно.       — Что случилось?! — как иронично, что именно тот, кого не хотелось видеть, пришёл на звук раньше всех.       Этот до жути спокойный голос сейчас не был таким, как в саду. Читалась явная нотка волнения, но вот только неужели кто-то и вправду волнуется? Если бы Шото мог, то он бы ненавидел этого зеленоглазого взрослого всей душой и сердцем, потому что людям не свойственна доброта или сострадание. Последние секунды сознания протекли в мыслях о том, что это всё тянет на какую-то слащавую сказку, а потом обессиленное тело просто падает на холодный кафель, глухо ударяясь о него и болезненно отзываясь новыми гематомами.

Темно. Страшно. Больно. Всё перемешалось в одну большую кучу, которая нахлынула на подростка. Даже будучи безразличным и слегка чёрствым ему было тяжело. Тяжело признавать, что в тебё всё-таки есть какие-то эмоции, умения и просто то, за что тебя забрали. А может такого и нет? И всё лишь глупые предрассудки, мешающие свалиться в бездну небытия? Что происходит? Почему это происходит? Это чей-то глупый замысел? А может игра, в которой ты и твоя жалкая, ничтожная жизнь всего лишь пешка. Всё, во что хочется верить — сказка, а люди такие же марионетки в тонких пальцах судьбы.

      Открыв глаза, парнишка глядит в размывающийся потолок и пошевелиться не может. У кровати обеспокоено сидит служанка, которая то и делает, что кусает нижнюю губу и мнёт край фартука. Она живо подскакивает, когда замечает признаки жизни напротив себя и, кидая что-то не до конца разборчивое выбегает в из комнаты. Гетерохром постепенно приходит в себя, вспоминая недавние события. Необычайно сильная ломка в теле вызывает дискомфорт даже на очень мягкой кровати. Детдомовец поворачивает голову в сторону и замечает часы, стоящие на тумбочке, которые тоже появились здесь относительно недавно. На них было около восьми часов вечера. Чёрт. Тодороки хочет сказать сам себе о том, что ему посчастливилось пропустить ужин, но издаёт только хрип, отдалённо похожий на кашель или храп. «Замечательно» — проносится в мыслях, и веки сами прикрываются. По комнате разносятся шаги, и возле огромной кровати оказывается девушка. А может и женщина. У неё длинные тёмно-синие волосы, убранные в высокий хвост, очки в красной основе, мягкое выражение лица.       — Как Вы себя чувствуете? — подросток измученно глядит на незнакомку, высказывая всем своим видом то, что не так уж и хорошо, чем хотелось бы.       Она убирает одеяло, которое находится по самое горло, открывая себе вид на изувеченное тело. Ледяные руки, скользящие по белой коже парнишке. Каждое прикосновение не такое уж и болезненное, как ожидалось. Просто подушечки пальцев почти невесомо прикасаются к почти готовым гематомам.       — Что с тобой случилось? — детдомовец лишь качает головой, отказываясь рассказывать. — Мне бы тебя осмотреть по-лучше. Нам надо перебраться в мой кабинет.       Девушка подбегает к двери, выходящей в коридор, и говорит что-то. Гетерохром лишь беззвучно приоткрывает губы и старается дышать, но рёбра очень мешают тем, что болят от неудачных встреч с полом. Затем кто-то подходит к кровати вновь и берёт нового члена семьи на руки. Тот лишь болезненно мычит, корчась от боли, но не особо сопротивляется. Сил не хватает даже на то, чтобы разглядеть лицо человека, который несёт его. Шото шевелит губами, но вновь теряет сознание.