Управление сердцем?

      — Я подаю на развод!       В воздухе повисла тишина, прерываемая небольшим кашлем Киришимы, который подавился алкоголем.       — Ты просто не представляешь как мне хорошо! — девушка выкинула бокал в сторону. Стекло, ударившись о пол, разлетелось на небольшие осколки, оставляя после себя эхо. — Можешь сказать «спасибо» этому замарашке, — палец с ярким ногтём устремился в сторону подростка. — Шото то, Шото сё… Меня уже тошнит от него, — она высунула язык, указывая себе в рот. — Как только он внезапно появился в моём доме, то тут же приковал к себе всё внимание!       — Это не твой дом, — Кацуки сжал кулак, лежащий на столе.       — Мой или не мой, какая к чёрту разница? — Очако посмеялась. — Я теперь птица свободного полёта! Ты не ценил меня, идиот!       — Закрой свой поганый рот и выметайся прочь, — если раньше скандалы и истерики были только наедине, то сейчас этот диалог могли слышать все.       — Да с удовольствием, только хочу рассказать тебе кое-что, — Бакуго взяла бутылку вина, жадно сделав несколько глотков. Когда губы отстранились от узкого горлышка, речь продолжилась. — Я нашла себе другого, получше. Он любит меня и ухаживает за мной. А тот проект, что я взяла на корректировку теперь у него. Мой новый жених продаст его или ещё чего-нибудь, и мы разбогатеем, — госпожа посмотрела на остатки жидкости и улыбнулась. Смахнув рукой ещё тарелки, она стала тонкой струёй выливать алкоголь на белоснежную скатерть. — Ох, а ещё я переспала с твоим другом, так ведь, Эйджиро? Но ничего страшного, забеременеть я всё равно не могу, — когда вино закончилось, Очако обняла бутылку, глядя на своего почти бывшего мужа. — Но самое интересное то, что оборвашка тебе ничегошеньки не сказал! — следующее мгновение оглушило всех присутствующих. Толстое стекло со всей силы соприкоснулось с центром стола. От бутылки осталась только верхняя половина, а мебель была разрушена вдребезги. Острый конец сосуда направилась на парнишку, которого тут же загородил Изуку. — Это я его побила! Маленького несносного мальчишку нужно было наказать! А он как настоящая лапочка сжался и даже не рассказал всё папочке. Ах, точно это же не твой папа, ведь настоящий отец теперь…       — Довольно! — Бакуго подскочил с места и дал распоясавшейся девушке пощёчину. — Выметайся, шалава!       Она схватилась за горящую кожу, опустив голову. На туфли и ткань платья стали падать зеркально чистые капли, которые не пробудили ни в ком жалости. Очако подняла руку с остатком бутылки, швырнув её в парня перед собой, и гордыми шагами вышла из дома. Все были ужасно потрясены произошедшим. Сейчас, глядя на осколки, остатки вкусного ужина и разбитого стола, не хотелось ни в чём разбираться.       — Шото, иди в свою комнату, — голос опекуна был ужасно сиплым. Красные глаза вдруг стали ещё более устрашающими.       Детдомовец на подрагивающих от страха ногах подошёл к лестнице. Его трясло. Шум, который до сих пор находился в ушах, ужасно путал мысли в одну кучу. Тодороки положил руку на периллу, но даже сжав её до побеления подушек, не смог удержаться. Младший член семьи рухнул в обморок, уже не чувствуя стекло, впивающееся в шею, руки и голову.       Кацуки немного посмотрел в пол и поднялся на второй этаж, направляясь в свою комнату. Из-за арки выглянула перепуганная служанка. Она прикрыла рот рукой, увидев ужасный разгром и всех присутствующих. Веснушчатый подошёл к лежащему на полу телу, немного растерянно глядя на ребёнка. Под ногами хрустело стекло, отчётливо раздаваясь в полной тишине. Взрослый присел на корточки, поднимая детдомовца на руки.       Несомненно произошедшее нанесло нехилый удар на каждого, но в особенности на Бакуго. Может с виду он и ужасно скуп на эмоции, но описать то, что сейчас происходило в мыслях и груди хозяина дома просто невозможно. Парень догадывался, что жена ему изменяет, особенно после её странного поведения перед появлением нового члена семьи и частых телефонных разговоров. Но сейчас копаться в этом не хотелось. Кацуки зашёл в свою комнату, открыл мини-бар и выудил оттуда самый крепкий коньяк, что у него был. Горькая жидкость немедленно обожгла язык, пищевод и желудок. Но даже лёгкость в голове, свойственная нетрезвому человеку, не спасла его от противных фантазий. Закрыв свою дверь на замок и сморщившись, Бакуго сделал ещё несколько крупных глотков, опустошив сосуд наполовину. В животе тут же раздалась физическая боль, постепенно заглушающая душевную. Он пошатывающейся походкой подошёл к кровати и упал на неё, засыпая. Ой, как несладко ему будет утром.       Хотя несладко утром будет всем; хозяин дома, как уже можно понять, будет испытывать головную боль и тошноту, Мидория, замученный кошмарами об избиении Шото, не сможет выспаться, а сам парнишка ощущал неприятный осадок перемешанный с голодом. Волчьим и невыносимым. Он подскочил довольно рано — солнце только-только показывалось за линией горизонта — и уже чувствовал истощение. Расстегнув пижамную рубашку, гетерохром взглянул на свой живот; немного впалый, но уже лучше, чем был в приюте, рёбра можно было спокойно пересчитать по пальцам, а родинки на них ни капли не украшали худощавое тело. Оглядевшись, детдомовец заметил свои подарки в углу комнаты. Сам того не осознавая, он подлетел к ним, срывая с коробок крышки. Наконец нужная была найдена, и Тодороки, пускавший слюни, потянулся за плитками шоколада. Обрывая обёртки одновременно с двух сладостей и кусая их по очереди, вкуса не почувствуешь. Да ему это и не надо, лишь бы набить брюхо. Парнишка пришёл в себя после трёх съеденных плиток. Он непонимающе смотрел на свои липкие руки. Что с ним происходит? Убежав в ванную и умывшись, детдомовец посмотрел на себя в зеркало. Существенных изменений не было, но что-то такое всё же ощущалось. В голову резко ударили неприятные воспоминания вчерашнего «семейного ужина», от которых захотелось плакать. Шото понимал, что именно из-за него произошло это событие. Наверняка «отец» сейчас горюет и ненавидит приёмного сына. Страх охватил тело и разум.       «Т-то есть, он меня вернёт… К-конечно он меня вернёт!» — паника с каждой секундой нарастала, и на разноцветных глазах уже выступала влага. — «Нет! Только не это! Я не хотел! Честно! Я же просто надеялся, что меня полюбят!» — сейчас хватало сил заниматься только самобичеванием. — «Какой же я жалкий! Противный! Монстр!» — в памяти промелькнула картинка. Визг чайника. Взгляд. «Монстр!». Боль.       Парнишка проморгался. Что это было? Такое знакомое, но одновременно далёкое и сокрытое. Левая рука опёрлась на зеркало, закрывая уродливую сторону рукой. Ладонь превратилась в кулак и ударила по стеклянной поверхности.       — Хватит! Хватит себя жалеть! Себя жалеют только ничтожества! — крик сорвался на ультразвук, и детдомовец рухнул на пол, закрывая уши руками.       — Юный господин! — дверь комнаты отворилась, и внутрь вбежал перепуганный Денки, который проходил мимо. Из ванной доносилось бурчание. — Юный господин, с Вами всё хорошо?! — увидев дрожащего и говорящего что-то себе под нос подростка, слуга остановился. Он понятия не имел что делать. — Юный господин? — стараясь подойти как можно тише, Каминари прикусил губу. — Что с Вами?       Тодороки обернулся, глядя на человека с полными слёз глазами. Было больно, противно, стыдно в конце концов.       — В-вам нужна помощь? — парень ему не друг, и уж тем более не психолог. Чем он может помочь?       — О-о-о… — парнишка не мог ничего выговорить. — Отв-в-вед-ди… к Из…       — К господину Мидории? — получив кивок, Денки помог младшему члену семьи встать.       Они вышли из помещения и криво поплелись по коридору. На самом деле между их комнатами небольшое расстояние, но оно отчего-то казалось целой вечностью. Шершавый ковёр немного успокаивал, щекоча стопы. Остановившись у одной из дверей, слуга неуверенно постучался. За ней раздался шорох, затем глухие шаги, и наконец петли скрипнули, отодвигая дерево. В проходе оказался кучерявый. Весь его вид кричал о неспокойной ночи; синяки под заспанными и еле открывающимися глазами, растрёпанные волосы и вялое тело.       — Чего так рано? — Изуку потёр лицо и зевнул, но когда глянул на незваных гостей, замер.       — И-извините, я нашёл юного господина в ванной. Он плакал и попросил отвести его к Вам, — детдомовец громко дышал, чувствуя как новый поток эмоций приближается с ниминуемой скоростью.       — Шото, иди ко мне, — веснушчатый вытянул руки к «племянничку» и помог подойти к себе ближе. — Спасибо, Денки. Можешь идти, — слуга поклонился и ушёл, закрыв дверь. «Родственнички» остались одни. — Что случилось?       — Изуку! — подросток вцепился дрожащими пальцами в тонкую ткань футболки и уткнулся лицом в чужую грудь. — Это я! Я виноват! Всё из-за меня! Не нужно было брать именно меня! Простите! Умоляю! — он не мог не кричать. Всё это копилось в груди год за годом. Шото всегда знал, что бесполезен. Что таких как он не могут терпеть. Таких избивают, оскорбляют, бросают, убивают, но не любят. Иначе почему он оказался в таком месте, как приют?       — Эй, тише, — Мидория обнял сжимающееся тельце, погладив по голове. — Ты тут ни при чём. Это никак не касается тебя. Шото, не нужно воспринимать всё так колко. Всё бывает: взрослые расстаются, сходятся, ссорятся, кричат друг на друга, мирятся, находят других. Ты не должен думать об этом. Да, возможно Очако приревновала тебя к Кацуки, но только потому, что у них и вправду странные отношения. И вряд ли их можно понять.       — Нет, — парнишка мотал головой, болезненно кривя лицо и жмуря глаза. — Нет. Нет. Я монстр. Чудовище! Меня отдадут обратно… Да! Меня отдадут! — колени тряслись так сильно, что парень едва успел поймать ребёнка, чтобы тот не упал.       Их поза сейчас была странна; детдомовец, отрицающий свою невиновность, молящий о прощении и плачущий навзрыд сейчас висел на «дяде», обхватывая руками его шею, а ногами тело. Сам кучерявый поглаживал его по спине, проходясь подушечками пальцев по ужасно выпирающим позвонкам и слабо улыбаясь, шепча: «Поплачь». Вряд ли бы кто-то понял их души в этот момент, но пока один находил успокоение, второй растворялся, погружаясь в эту пучину всё больше и больше с каждым днём. Не хотелось признавать, но они нуждались друг в друге. Оба потеряли детство, запирая себя в ловушки прошлого, но только если второй всё же вылез из неё, повзрослев и поумнев, то первый погряз. Барахтался, кричал, плакал, но не мог найти выход. Оба были довольно одиноки в огромном доме. Оба накручивали себя. Казалось, что они созданы друг для друга, ведь понимают эти ужасные чувства. Но кто хотел думать о чём-то в тот момент? Верно, никто. И только спустя час оба уснули мёртвым сном на одной широкой и немного жестковатой кровати, прижимаясь друг к другу и согревая.       Тодороки мог провести так целую вечность, но проснулся. Поднявшись и широко зевнув, он огляделся, ведь не мог сделать этого раньше. В комнате Изуку было немного темнее из-за чёрных занавесок на окнах. Если кровать парнишки располагалась напротив двери и в другом конце комнаты, то эта была посередине левой стены и с трёх сторон имела много пространства. Справа от неё стоял рабочий стол с бумагами, большим ноутбуком, стаканчиком с канцелярскими принадлежностями и прочим барахлом. С противоположной окна и две мягкие мешки-пуфы. Напротив две двери, но вокруг никого. Дверь ванной открылась, и из неё вышел веснушчатый. Он был в серых домашних штанах и с полотенцем на голове. Можно было хорошо разглядеть красивые рельефы тела, над которыми взрослый явно старался. Мидория вытер волосы, а когда встряхнул головой, увидел немного порозовевшего гетерохрома.       — О, ты уже проснулся, — он ушёл во вторую дверь и вернулся уже в чёрном лонгсливе. Сев на кровать, кучерявый прикусил губу. — Как себя чувствуешь?       — Лучше,  — детдомовец кивнул, поджав ноги к груди. — Изуку, могу я посидеть ещё немного?       — Да, конечно, правда, не знаю чем бы тебя занять, — парень задумался. Шото только хотел возразить, но собеседник вспыхнул какой-то идеей. — Сейчас! — он убежал в гардероб и вышел оттуда с большим альбомом. Изуку сел на кровать возле «племянничка» по-турецки и положил предмет себе на колено. — Тебе наверняка интересно почему я тогда прослезился…       Шото пододвинулся ближе и осмотрел альбом; толстый, немного потёртый, в бордовой обложке с надписью «Мидория». Перевернув корку и первую пустую страничку, можно увидеть ту же фотографию, что и в бумажнике веснушчатого. Милая девушка на чёрно-белой картинке. Вокруг снимка, находящегося посередине, были прикреплены высохшая ромашка и две анютины глазки. Снизу аккуратными иероглифами выведено «Моя будущая жена — Инко». На лице парнишки невольно появилась слабая улыбка. На следующем развороте та же девушка, но теперь в другой обстановке: на фоне кухонных тумб, за столом. Перед её лицом стоял торт со свечами, а одета она была в белую футболку. Следующая фотография была очень удачной; Инко надула свои веснушчатые щёчки, задувая пляшущий огонёк. Внизу тоже подпись: «С днём рождения, любимая. Твой Х.М.». Другая страница передала всю радость пары — свадьба. Инко в подвенечном платье, с фатой и пышным букетом стоит рядом с высоким мужчиной. Его силуэт размазан, но можно заметить кучерявые волосы и улыбку на лице. На другой картинке молодожёны танцуют. К листу прикреплён белый шарик с дыркой. «Ты сказала «согласна», а моя жизнь раз и навсегда перевернулась», к предмету подведена стрелочка с комментарием: «Помнишь этот шарик? Мы вальсировали, а твой каблук случайно проткнул его. Я не ожидал, что ты запрыгнешь мне на руки от испуга. Люблю~».       — Это так…       — Мило? — взрослый хихикнул. — Да…       На следующих пяти разворотах Мидория-старшая. Но теперь на фоне красивых архитектурных сооружений. Под каждым снимком подписана страна и город. Но дальше картинки были переполнены ещё большей радостью. У девушки немного появился живот, возле странная полоска с ещё двумя красными на ней. «У нас будет малыш! Ты не представляешь, как я счастлив! Пусть это будет мальчик! Но если родится девочка, то я не буду любить её меньше». Но потом надписи пропали. На следующей фотографии Инко стояла на лестнице, сжимая пелёнки с малышом и собственные губы. У неё видно далеко не слёзы радости.       — Что с ней? — детдомовец взглянул на Мидорию. Тот тоже выглядел не очень весело.       — Отец погиб за пару дней до моего рождения в автокатастрофе. Ехал по мосту, но водитель автобуса, ехавшего навстречу, заснул, и машина слетела в воду утонув.       — Извините, Вам наверняка неприятно это вспоминать, — Тодороки прикусил внутреннюю сторону щеки. И кто его за язык тянул?       — Это, конечно, не самое лучшее, что могло случиться в моей жизни, но я давно смирился. Да и говорить об этом легче, чем молчать, — его губы растянулись в кривой улыбке. — Мама тогда надломилась. Ей было невероятно трудно, но друзья и родственники помогали как могли, поэтому всё обошлось.       Парнишка складывал у себя в голове всю историю по кусочкам, но не мог понять каким образом взрослый оказался в этом доме. Остаётся только смотреть. Последующие картинки были полностью посвящены малышу. Тут он и ванну принимает, и в коляске сидит, и кушает самостоятельно, и шагает. Постепенно, но вырастает. Потом на снимках резко появляется ещё один мальчуган, который немного выше кучерявого, да и одет лучше. Они играли вместе, справляли дни рождения, а затем на одной из фотографий, где ребята лепят снеговика, Изуку останавливается.       — Видишь этот шарф? Он был почти таким же, что и ты мне подарил. Я вспомнил детство: мы жили довольно бедно и денег почти не было, поэтому мама связала мне его на Новый год. Она была очень расстроенной, сейчас я понимаю почему она каждый вечер плакала, перебинтовывая свои руки. На одну маленькую зарплату особо не проживёшь, если ты родитель-одиночка, вот и приходилось работать не в самых безопасных местах, — детдомовец кивнул, улыбаясь и видя перед глазами пелену слёз. Он совсем не помнит своих родителей и ничего связанного со своей жизнью до приюта. Скорее всего это просто зависть.       Через несколько разворотов фотографии становятся цветными и на них уже не бодрый мальчишка пяти-шести лет, а грустный малыш в красивых обновках. Теперь появляются взрослые с картины, что висит в холле, и можно узнать в друге маленького Кацуки.       — А тут меня забрали Бакуго. У мамы были проблемы с сердцем и она умерла, но тётушка Мицуки со своим мужем Масару тепло приняли такого, как я.       Мальчик постепенно превращается в парня и начинает расцветать. Перерастает всех домочадцев, становясь точной копией отца с лицом матери. Теперь улыбка снова начинает возвращаться к жизнерадостному человечку.       Шото внимательно разглядывает всё, но затем мысли прерываются урчанием в животе.       Волчий голод.