Управление сердцем?

      Кацуки мог поверить, что его приёмный сын отравился или заболел, если бы его рвало в течение двух-трёх дней, но этого засранца выворачивает уже третью неделю подряд с небольшими перерывами. Бакуго не идиот и может выдвинуть свои предположения по этому не самому приятному поводу, но ему сейчас немного не до того. На работе полный бардак; люди постепенно становятся менее продуктивными, сделки постепенно уменьшаются в количестве, а президент фирмы постепенно сходит с ума. Его конкурент, которого удавалось держать позади себя несколько лет, вырвался вперёд и даже обогнал парня, сделав свой бизнес более прибыльным и популярным. Кацуки был готов грызть ногти на руках от всего нарастающего вокруг стресса. Срочно нужны были идеи. Только вот одна светлая — в двух смыслах — голова совсем не варила, а другая — кучерявая, витала в облаках.       — Позовите мне Мидорию, — грубо прорычал взрослый в динамик.

— Господин Бакуго, он уехал.

      — Куда? — зубы скрипели настолько, что секретарша-собеседница немного дёрнулась.

— Я не знаю, он не говорил.

      Парень убрал палец с кнопки и схватился за телефон, набирая уже давно заученный номер. Гудки раздаются сначала очень тихо, затем громче, а потом и вовсе начинают раздражать ещё больше.

— Слушаю, — голос Изуку довольно весёлый, что невыносимо бесит брата.

      — Где ты шляешься, тупой Деку?! — гнев сдерживать уже невозможно.       В такие моменты нельзя позавидовать людям, находящимся недалеко от этой «бомбы».       — У меня выходной, сам вчера сказал, — веснушчатый бросает трубку и убирает гаджет в небольшую сумку через пояс. — Простите, с работы звонили…       — Ох, мы наверное Вас отвлекаем, да? — Фуюми сложила руки на коленях, прикусив губу и сделав брови «домиком».       — Нет-нет! У меня заслуженный выходной, — Тойя, сидящий напротив гостя, фыркнул, сложив руки на груди.       — Так как ты, Шото? Изуку сказал, что ты был под домашним арестом, — сестра встала из-за стола, чтобы налить ещё чаю.       — Хорошо, думаю, — парнишка почесал затылок. — Да, но это было справедливо. Я заслужил.       — Ну да, конечно… — Даби закатил глаза.       — Да ты перестанешь или нет?! — девушка громко поставила чайник на стол, напугав Мидорию. — Можно хотя бы немного проявить уважения к гостю?! Если бы не он, мы не смогли увидеться с Шото!       — Ой, да успокойтесь вы оба, — Нацуо запихал пару печенек в рот. — Извините их.       — Нет, всё в порядке. Я конечно могу уехать, но если Кацуки узнает, что я оставил Шото одного, то он мне голову откусит. Так что извините, что приходится терпеть моё присутствие, — парень мило улыбнулся и сделал пару глотков обжигающего напитка.       Несколько последующих минут никто не осмеливался говорить, пока кучерявый не стал расспрашивать об обычных бытовых темах. Тодороки-старшая быстро втянулась в диалог, за ней и студент. Детдомовец кидал неловкие взгляды на самого старшего брата, который испытывал явную неприязнь к человеку, внезапно появившемуся в их жизни. Они посидели ещё пару часов, пока солнце постепенно не ушло из зенита и стало стремиться к линии горизонта.       — Спасибо за тёплый приём, но нам уже пора, — Изуку встал, поправив свою рубашку в зелёно-чёрную клетку.       — Так скоро… — Фуюми вдохнула, но тоже поднялась, чтобы проводить гостей.       Веснушчатый поклонился парням, которые остались за столом. Тодороки-средний кивнул в ответ, а Тодороки-старший просто проигнорировал. Подросток тоже вскочил и стал ждать своего спутника. Они втроём вышли в коридор.       — Заходите ещё, мы всегда вам рады, — девушка мило улыбнулась.       — Хорошо, обязательно, — Мидория сначала надевает свою куртку, обматывает шарф вокруг шеи, потом снимает пальто Тодороки-младшего с крючка и помогает ему одеться. Обувается сам и, хватая свою сумку, выходит вместе с ребёнком.       Тот неподдельно счастлив от новой встречи с семьёй, несмотря на небольшие крики и недовольные вздохи. «Родственнички» покидают дом Нацуо и садятся в машину. Снега почти не было, наступил февраль, но холод не особо торопился уходить. Сколько бы парнишка не проводил времени вне дома, все никак не мог привыкнуть к бурному потоку людей и кипящей жизни в городе. Он пристегнул ремень безопасности, откинулся на спинку сидения и сладко-сладко зевнул. В последнюю неделю детдомовец может похвастаться непонятно откуда взявшейся сонливостью и заторможенностью.       — О, снова хочешь спать? — взрослый заводит автомобиль и тоже падает облокачивается на спинку. Шото лишь слабо кивает. — Тебе повезло, можешь пока что подремать. Всё равно ехать будем около тридцати минут. Сейчас час пик, поэтому пробки наверняка… — кучерявый поворачивает голову в сторону и видит уже спящего гетерохрома. — Да ты и без меня видимо знаешь что делать.       Он тихо хихикает и тянется к задним сидениям за пледом, купленным буквально пару дней назад именно для парнишки, который теперь часто катается с «дядей» по городу. Изуку так же плавно отодвигает его сидение немного назад, чтобы ноги не бились об дверь или бардачок, опускает спинку и накрывает омегу. Тот немного причмокивает губами и поворачивается на бок. Транспорт плавно выезжает на главную дорогу. Они ехали дольше, чем веснушчатый себе представлял. Он только сидел, глухо ударяя указательным пальцем по рулю, и изредка поглядывал на детдомовца. В какой-то момент парень даже взял небольшую белую ладонь в свою, согревая. Тодороки лишь улыбнулся во сне, а сам Мидория покраснел, но руку не убрал. Приехали «родственнички» ровно к ужину.       — Шо, просыпайся, — Мидория потряс парнишку за плечо, убирая ключ зажигания. — Шо, мы приехали.       Детдомовец медленно открывает глаза и устало тянется, зевая. Веки ещё слипаются, перед ним всё размыто. Он старается проморгаться, но собственные пальцы по привычке уже тянутся к лицу, чтобы потереть орган чувств. Шото садится ровно и только теперь переваривает то, что сказал парень. Приходится лениво выползти из машины и плестись вверх по многочисленным ступеням. В холле их встретили слуги, которые тут же забрали верхнюю одежду господ. Изуку ведёт подростка в столовую. Там, по своему обыкновению, уже сидит Кацуки, пребывающий не в самом лучшем настроении. Он делает вид, что не замечает зашедших и снимает свой пиджак, который так же уносят. Когда все заняли свои места официанты развозят еду. Бакуго, в отличии от остальных, ест не с таким аппетитом и скоростью.       — Завтра ты будешь пахать, не разгибая спины, понял, задрот? — веснушчатый кивает на автомате, что ещё больше заставляет хозяина дома сжимать вилку в руках. — И да, вопрос тебе, Шото, — парнишка с неким интересом смотрит на «отца», ожидая. — Ты девственник?       По помещению доносится громкое закашливание со стороны Мидории. Сам детдомовец непонимающе моргает разноцветными глазами, выпучив их на столько, сколько это было возможно. «Не в бровь, а в глаз» как говорится. Вопрос поставлен чётко и твёрдо. Отнекиваться не удастся.       — Ты о чём вообще говоришь?! — брат делает большой глоток воды, пропуская застрявшую пищу в желудок. — С чего вообще такие мысли?!       — Я разве спрашивал у тебя? — алые глаза воистину превосходны своим необычайным влиянием на людей. Один маленький блеск, и человек напротив ощущает огромное давление, заставляющее закрыть рот на замок. — Так ты будешь отвечать?       Тодороки находится в огромном ступоре. Он понятия не имеет что ему сказать или как действовать. Кацуки смотрит прямо на гетерохрома, пожирая взглядом. Хочется провалиться сквозь землю от стыда и всей нелепости ситуации.       — Если ты не скажешь — я узнаю сам, — Бакуго встал из-за стола и, кинув безразличный взгляд на присутствующих, покинул столовую.       Парнишка вздрогнул от грохота закрывшихся дверей и сжался. С чего вдруг опекун задает такие вопросы? Неожиданно на глаза накатила пелена слёз. Детдомовец рвано выдохнул и встал на ноги. Больно впившись ногтями в ладонь, а зубами в губу, он выбежал в коридор и направился в свою комнату. Так реагировать на довольно колкий вопрос не хотелось, но Шото ничего не мог с собой поделать. Он скинул свои ботинки сразу, как перешёл порог, и подлетел к кровати, падая на неё и притягивая любимую кото-подушку. Младший член семьи даже не заметил чужое присутствие, только громко хлюпал носом и дёргал плечами, глядя на бело-серые облака с розовым контуром от солнца.       — Чучело, ты чё? — Йо, прибиравшийся в спальне, оторвался от смахивания невидимых пылинок и посмотрел на подростка. Завидев грязную обувь, он вспылил: — Э?! Нормально ваще?! Я тут только-только помыл, придурок! — парень поднял ботинки. С них посыпался песок. — Я тебя урою, имби…       — Уйди, пожалуйста, — парнишка прикрыл глаза, утыкаясь в мягкую игрушку лбом. — Я хочу побыть один.       Шиндо вскидывает брови, дёргая глазом, но повинуется. Он натягивает улыбку, делает парочку реверансов и недовольно выходит, забрав с собой причину гнева. Детдомовец вскоре перебирается на подоконник, где и засыпает неспокойным сном. Слуга приходит к нему в полночь, чтобы вернуть обувь. Йо складывает руки на груди, качая головой, при виде спящего господина. Он берёт небольшой плед и укрывает гетерохрома, цокая самому себе. Больно надо заботиться об этой «принцесске».       На следующее утро Шиндо вынужден ещё и будить этого Тодороки, потому что господин Бакуго хотел видеть его через двадцать минут в одной из комнат особняка. Парнишка открывает глаза тяжело. Сначала даже не понимает что происходит и где он вообще. Но детдомовец всё же встаёт и, еле передвигая ногами, бредёт в ванную, где его уже ждёт наполненное водой джакузи. Шото снимает джинсы и свитер, которые так и не сменил на домашнюю одежду вчера, и идёт к центру комнатки. Аккуратно залезая в тёплую воду, он смотрит в окно, находящееся напротив; ничего необычного за ним нет — всё, как всегда: немного уныло, но невероятно красиво. Подросток опускается в жидкость по верхнюю губу и поднимает глаза к потолку. Взгляд цепляется за небольшую хрустальную люстру; она похожа на ту, что висит в столовой, но гораздо меньше. Сейчас, когда маленькие лампочки не включены, а свет не разбегается по всей ванной, лучи солнца дарят хрусталикам новый необыкновенный вид.       — Долго ты ещё валяться будешь? Задрал, — парень громко стучит каблуками по плитке и подходит к младшему члену семьи. — Сколько можно, — он перекладывает полотенца и одежду в одну руку, а парнишка задерживает дыхание, ведь знает чем всё закончится. Слуга грубо давит на двухцветную голову, погружая её в воду полностью. — С тобой хлопот, как с маленьким ребёнком, вот серьёзно.       Детдомовец только садится ровно и кивает, улыбаясь. Ему намыливают голову, тело, даже заезжают по лицу мыльной ладонью, но он уже привык к этому, потому молчит.       — Короче, вот тебе полотенце, чистые вещи, а я пока приберу за тобой. Только давай шевелить булками активнее, а? — Йо вешает всё на крючки возле двери и выходит.       Через пару минут Тодороки вылезает из джакузи, ступая на холодную плитку. С него стекает вода, а прохлада из приоткрытого окна, словно окутывает в едва ощутимую шаль. Когда парнишка проходит мимо зеркала, то останавливается. Сначала он смотрит на своё бледное лицо, затем на плечи, грудь, едва видные рёбра, живот, который заметно увеличился и теперь не был впалым, ноги. Но когда немного разворачивается, то сжимает губы; сзади, чуть выше копчика, на ягодицах и под ними красуются полосы. Они бледнее, чем шрам на лице, но на девственно белой коже смотрятся очень заметно. Их не так уж и много — всего пять. Это всё осталось огромным «напоминаем» и стоп-краном для подобных выходок. Какие-то полосы успели зажить и затянуться, но эти, оставшиеся до сих пор, видимо были самыми глубокими. Ягодицы, кстати, уже не болели, только изредка зудели от долгого соприкосновения с чем-то твёрдым. Детдомовцу не нравятся все эти «отметины» на его теле. Они теперь навсегда будут терзать его память. Из мыслей Шото выбила гневная брань за дверью. И правда, что-то он замечтался. Гетерохром быстро вытерся, натянул на себя спортивные штаны с белой футболкой и вышел в спальню вытирая голову. Его волосы быстро высушили, привели в порядок, и теперь парнишка следовал за знакомым, ведущим его куда-то. Коридоры в какое-то мгновение словно становятся длиннее, а потолок и стены сужаются. Раньше детдомовец не замечал подобного, но теперь это чувство не покидает его. Они останавливаются возле одной из дверей, и Тодороки пропускают внутрь. В комнате темно. Свет почти не проникает из-за плотных штор, скрывающих окна наполовину. Возле стены стоит тёмная софа, на которой уже сидит хозяин дома. Он окидывает ребёнка придирчивым взглядом и говорит встать на середину. Только сейчас парнишка замечает Немури и ещё трёх слуг, что стоят возле огромных громко тикающих часов, склонив головы.       — Я же говорил тебе, что узнаю, так вот, — парень закинул ногу на ногу, ехидно улыбаясь. — Мне надоело ждать.       За детдомовцем оказывается медицинская кушетка белого цвета. Его колени начинают дрожать, глаза бегать, а дыхание учащается. Перед ним ставят полупрозрачную ширму, и Шото уже порывается убежать.       — А ну стоять, — злобно рычит Кацуки. Сейчас они похожи на загнанного в угол зайца и волка, что так и норовит сожрать свою жертву прямо здесь. Гетерохром старается сдержать подступающие слёзы, но даже так он каждой клеточкой тела чувствует эти кровью налитые радужки, выжигающие всё перед собой. — Снял штаны и лёг.       — Не надо, пожалуйста, — парнишка сжимает край футболки.       — Быстро!       — Прошу Вас, пожалуйста, не надо, — Бакуго ставит руку на подлокотник и делает резкое движение кистью в сторону, указывая пальцем на слуг, а затем останавливая на приёмыше. Парни молча, но стремительно подходят к омеге. — Нет! Прекратите! — тот пытается высвободиться из сильных крепких рук, но безуспешно. Его укладывают на холодную ложе и быстро снимают всё, что находилось ниже пояса. — Пожалуйста! Пустите-е! — детдомовец завывает, давясь собственными слезами. Один бета крепко держит запястья, а двое других разводят слабые ноги в стороны.       — Заткните его уже, — опекун хмурится, глядя на тёмные силуэты за ширмой.       Теперь от непрекращающегося потока слов с просьбой о свободе остаётся лишь мычание и всхлипывания. Каяма медленно с опаской подходит ближе, вставая между двумя парнями, и едва шепчет «Простите». Тодороки дёргает всем телом, жмурясь и плача. Но когда до его сжатого колечка мышц касается что-то ужасно холодное и металлическое, он прогибается в спине и падает на кушетку, глядя стеклянными глазами в потолок. По вискам непрекращающимся потоком текут слёзы. Тело обмякает, голова склоняется на бок. Девушка убирает огромный и довольно старый прибор в коробку, выходит к Кацуки и, сжав губы, кивает. Парень усмехается, отводя взгляд в сторону.       — Пошли все прочь, — люди подрываются и почти выбегают в коридор, стараясь скрыться как можно скорее. Бакуго встаёт с места и медленно бредёт к кушетке. Парнишка не двигается и почти не моргает. — Ну что, грязная похабная шлюшка, — хозяин дома останавливается со стороны ног и засовывает руки в карманы. — Приятно было скакать на чьём-то члене?       Детдомовец почти не слышит хриплый насмехающийся голос. Он только чувствует, как от грубых прикосновений горит кожа. Запястья и лодыжки полыхают огнём, дышать становится трудно с каждой минутой. А Кацуки лишь победно смотрит на распластавшегося подростка; плачущего, ничтожного, униженного. Он так и знал, что этот мальчишка не девственник, так ещё видимо и беременный, раз у него начался дикий токсикоз. Хочется избить омегу до полусмерти, издеваться над ним долго и мучительно, запереть где-нибудь в темной комнате без воды и еды на пару суток, но на ум приходит кое-что поинтереснее.       — Ты бы хоть ноги сдвинул перед отцом, — Бакуго берёт Шото за голени и стоит совсем близко. Он закидывает их себе на область надплечья. Парень приспускает свои штаны и достаёт нехилое «хозяйство», приставляя головку к входу.       Парнишка ничего не чувствует, да и не хочет чувствовать. Хочет только выплакать себе все глаза и спрятаться. Хочет выть волком от неприятного саднящего ощущения в грудной клетке. Хочет быть сильным и прекратить всё это. Но даже так сейчас нет сил даже для того, чтобы пошевелиться.       Опекун сначала входит медленно, а затем резко, до основания. Почти не даёт времени привыкнуть и начинает двигаться. Он всего лишь качает бёдрами, а детдомовцу кажется, что в него вбивают гвозди. Большие, толстые и острые. В низу живота боль так и расползается, заставляя «жертву» сжиматься, что делает всё гораздо хуже. Кацуки так давно не вступал в сексуальный контакт, что потерял крышу. Он просто вдалбливался в худое тельце, рыча и облизывая губы. Бакуго чувствовал скорую разрядку и делал толчки всё больше и больше размашистыми. На стволе полового органа были небольшие капельки чужой крови, но и это не останавливало. Тодороки прикрывает глаза и одними губами молит, чтобы всё кончилось быстрее. Наконец хозяин дома выходит и изливается на стройные бёдра, тяжело дыша. Удовлетворённый оргазмом парень слабо ударяет ладонью по мягкой ягодице и вскоре покидает комнату, оставляя подростка одного в пустом холодном помещении, где только тикающие часы позволяют разуму задержаться ещё ненадолго. Парнишка лежит так ещё очень долго; по крайней мере ему так кажется. Всё-таки он находит в себе настрой и силы, чтобы встать. Ему сейчас никто не поможет — детдомовец может положиться только на самого себя. Противного, слабого, глупого. Его снова выворачивает, но в этот раз на пол. Чужая сперма прилипла к коже, и теперь нужно только принять душ. Шото старается как можно быстрее выйти, но от белых стен коридора кружится голова, перед глазами всё чернеет и мигает, в ушах звенит. Он проходит в таком состоянии пару метров, но потом просто садится возле стены, опираясь на неё спиной и прижимая ноги к груди. Прямо напротив гетерохрома висит картина, в которую упирается полу-стеклянный взгляд.       — Юный господин? — Каминари присаживается на корточки возле парнишки и немного наклоняет голову вбок. — Что Вы тут делаете?       На слугу лишь падает безразличный взгляд, от которого по спине проходит холодок.       — Может Вам помочь? Или позвать кого-нибудь? — Денки и правда хочет помочь бедолаге, который выглядит так, словно у него на глазах только что расстреляли всю его семью. Если она есть вообще, конечно.       — Я хочу в свою комнату, — парень кивает и помогает омеге встать.       Они медленно бредут по коридорам, сталкиваясь с другими слугами, немного переговариваясь и тесно прижимаясь друг к другу. Каминари укладывает младшего члена семьи на кровать, кланится и уходит. Детдомовцу уже не так больно, но противно. Он снова тащится в ванную, чтобы смыть с себя всю гадость, а затем устраивается на подоконнике, рисуя на запотевшем окне странные узоры. Ему обидно. Ему гадко от самого себя и опекуна. Ему хочется жить нормальной и спокойной жизнью, как остальные. Слёз больше не осталось, поэтому для него теперь есть только одно занятие: рассматривание огромной территории особняка и деревьев, окружающих его. Спустя час в спальню заходит доктор. Тодороки слезает на пол и замирает. Взрослая, стоящая перед ним, плачет, сминая губы. Немури падает на колени, ставит перед собой руки и упирается в них лбом.       — Мне нет прощения! — парнишка только безмолвно открывает рот. Все слова застряли в лёгких вместе с воздухом. — Я так сожалею! — детдомовец тоже опускается к девушке и пытается поднять её, но та упирается. — Простите! Простите!       Это выглядит странно и жалко. Неужели Шото смотрится со стороны точно так же? Ему всё-таки удаётся выпрямить доктора, но та не хочет поднимать взгляд на младшего члена семьи. Подросток сам всхлипывает и кидается в объятия Немури. Всегда было что-то такое, что тянуло к ней. Её доброта, ласка, забота. Совсем как… мама?       — Что Вы… — бета на секунду замирает, но потом и сама сжимает хрупкое тельце. Крупные солёные капли стекают с девичьих щёк на подбородок и падают на разноцветную макушку.