L'amour c'est ma guerre

Au nom du père, je ne m'aime guère Tel est mon combat: tomber pour moi

***

Огонь очищает, забирает с собой все грехи и оплошности. Не оставляет ничего, кроме кучки пепла и сожалений. Дотлевающие страницы книг витают в воздухе, обрывки фраз, которые их авторы не осилили сказать вслух — лишь увековечить в бумаге. Оседают на мебели и тут же воспламеняются вновь. Где же он? Где он, где этот чертов Ангел, он же не мог сгореть, ведь так? После стольких лет, стольких прожитых жизней, он не может просто оставить его. Хотя, Кроули же оставлял. Оставлял не на одну сотню лет, в неведении. Никогда не давал обещаний вернуться, просто уходил, так почему же Ангел не может так же? Кроули должно быть плевать, но он не может, до спазмов в груди, до рвотных позывов, не может прекратить эту боль. Мечется туда-сюда в странном подобии агонии. Кричит, бросается в пламя, молится. Он ещё способен молиться, кто-нибудь вообще слышит? Кто-нибудь когда-нибудь вообще слышал? Его раскаяния, терзания. Никто не придёт. Никого больше нет. Его больше нет, единственного чего-то стоящего существа в этом мире больше нет. И эти дурацкие книги стали единственными свидетелями его гибели. Кроули смог уберечь его от всего — гильотины и выстрелов в грудь, острого меча и копья, от ангельской наивности. Не смог только от самого себя и огня. Кого он погубил в итоге? Не Ангела — его забрал огонь. Себя. Отравил каждым несказанным словом, каждой царапиной на чужом теле. Ничего в итоге. Лишь горстка пепла, напоминающая, доводящая до истомы. Он выбрасывает очки, что начали плавиться прямо на лице. Зачем они ему, если того, с кем он боялся встретиться взглядом столько тысячелетий, больше нет? Пусть люди смотрят, пусть пугаются, отводят взгляд полный отвращения. Он заслужил. Он так и не сказал ему.

***

Кроули пьёт, столько он не вливал в себя уже давно. Смотрит на дно бутылки, просит ещё одну, яд медленно стекает горлом, обжигая внутренности. Кроули бы предпочёл выжечь из себя чувства. Воспоминания, слова, ставшие поперёк горла. Он не убежит на Альфу Центавра. Больше нет, больше не с кем, больше не за чем. А главное — он ведь даже не знает, кого винить. Это могли быть дружки Кастора, устроившие поджог адским пламенем, или просто чья-то спичка, зачем-то зажженная в зале книжной лавки. Поэтому он винит себя, он винит Небеса, Землю, Ад. В нагрудном кулоне хранятся несколько капель святой воды. Этого вполне достаточно, думает он, разглядывая кулон. Когда-то Азирафель нашёл его в руинах какого-то замка, хотел было оставить, но Кроули так выклянчивал безделушку, что Ангел сжалился. Сколько раз Кроули хотел остаться? Сколько раз хотел сказать те самые, такие глупые, по-человечески слащавые, слова. И за почти шесть тысяч лет так и не смог пересилить себя. Гордыня была сильнее. А теперь он сидит здесь, пьёт что-то крепкое, противное и ядреное. Чего он достиг в итоге? Жертва собственной победы. Умершие не проигрывают, Азирафель. В дураках остаются лишь те, кто выжил. Он слышит знакомые интонации, надеется, что не сошёл с ума, что это лишь проделки алкоголя в его желудке. Но этот тон, прерывистый голос, будто телефонная связь с перебоями. Такой живой, такой настоящий. Кроули успел найти запасные очки, иначе бы развоплощенный Азирафель узрел бы настоящее чудо — демона, который еле сдерживает слезы.

***

Они едут к дому Кроули на все том же роскошном Бентли, они спасли мир (может, лишь немного отодвинули его разрушение), спасли друг друга, спасли мальчика, подарив ему обычную жизнь обычного подростка. Оба немного пьяны, но когда это останавливало Кроули от вождения? Лондон пахнет так же — свежестью после дождя, люди все те же — смеются и спешат домой, суетятся. Живут. Изменились лишь Кроули и Азирафель, так всегда бывает, когда знаешь то, чего не помнят другие. В апартаментах Кроули просторно, но немного неуютно от угловатости и неприветливости стен. Красок этому месту добавляет растительность, но даже ей не в силах вдохнуть сюда достаточно жизни. — Тебе белое или красное? У меня до сих пор сохранилась та бутылка с нашей аферы в Праге. В гостиной играет Битлз на виниле, Кроули неизменно верен своей любви к винтажу. Демон выкуривает вторую сигарету за вечер, запах табака смешивается с запахом бензина в его волосах, Ангел вздыхает. Играет Baby’s in black, и Азирафель невольно ухмыляется, находя в этом что-то комичное. — Может потанцуем? — Я не умею, Кроули. — Не глупи, ты научился танцевать чертов гавот, уж несколько движений ты способен запомнить. — Только если ты снимешь очки. Пауза. — Здесь никого нет, Кроули! Только я. Брось, я хочу смотреть тебе в глаза. Они двигаются, пренебрегая всеми правилами хореографии и здравого смысла. Скорее, просто в такт мелодии, так, как чувствуют. Он смотрит в глаза Демона и пытается разглядеть там пламя, ему кажется, оно должно там быть. Но виден лишь дым, отпечатавшиеся в памяти сцены сгоревшего книжного магазина. Его глаза другие, полны сожаления. — Кроули? — Мм? — Почему ты приходил ко мне все эти годы, когда я просил? Ты не должен был, ну знаешь, спасать меня. — Не всегда приходил, — он немного отстраняется и старательно избегает ангельских глаз. — И все же? — Наверное, я… привязался к тебе. О Господи, — «да простит меня Сатана за эти слова» думает Кроули, — я же люблю тебя, в конце концов. Демон окончательно отстраняется, освобождая руку Азирафеля. И тот мигом поворачивает его лицо к себе. Не ведает, откуда в его маленьком ангельском теле столько смелости, но он смотрит в ужасные прекрасные глаза, цвета янтаря с золотым отливом. — И на кой черт, — «да простит меня Всевышний», — ты ждал все это время? Сознание ангелов способно за секунду обработать в разы больше импульсов и мыслей, чем человек способен представить. Начиная с осознания, что за шесть тысяч лет они так ни разу и не целовались, заканчивая тем, что губы Кроули на вкус как приторное яблоко, вызревшее на Эдемском солнце, смешанное с горечью дорогого табака. «Я люблю тебя» шепчет Азирафель, будто это было единственной в мире правдой. «Ангел» говорит Кроули на выдохе, покрывая мягкими, немного надрывистыми поцелуями теплую шею. В этом чарующем единстве душ не было ничего вульгарного, порочного, неправильного. Эта была ода нежности и раскаянья.

***

Было раннее утро, ночь неохотно отдавала город во власть свету. Кроули, не способный даже полностью открыть глаза после сна, застает Ангела, суетливо пытающегося застегнуть пуговицы на рубашке — Какого черта ты делаешь? — Я… ты был пьян, Кроули. Мог многое сказать, и мне кажется, лучше не заставлять тебя ждать и уйти самому. — Ангел мой, я, конечно, люблю тебя, но если ты сейчас же вернёшься обратно в постель и не дашь мне поспать, я никак не смогу приготовить нам завтрак. — А ты умеешь готовить? — с улыбкой спросил Азирафель, возвращаясь к Демону. — Как раз собираюсь это выяснить, — ответил тот, пока Ангел устраивался на его груди.