Бессердечный

Осенняя Диканька, как и любая, впрочем, никогда не вызывала у него тёплых и нежных чувств — она вызывала рвоту. Мерзко. Вечный туман, что нашёл здесь своё прибежище, кажется, со времён создания Земли, убивает и душит всё живое. Солнце выходит крайне редко, да и оно не греет — глаза жжёт. Вокруг всё гниёт, словно старые доски, воняет и проваливается в болото, тиной обрастая. И гниль здесь уже не только на крышах домов, что наполовину в свинячий навоз ушли, но и в самих людях. Александр Христофорович с самого начала возненавидел Диканьку. Как только ногу из экипажа на землю поставил, в грязь прямо, и хлюпающий звук по ушам болезненно ударил, а от запаха сырости неприятно защекотало в носу — так и возненавидел. Мерзко. — Я, Александр Христофорович Бинх, новый глава полиции села Диканька, — собственные слова эхом отдаются, ветром проносясь, никому не запоминаясь совсем. — Надеюсь, мы с вами сработаемся. На лицах встречающих его людей радости совсем не наблюдается, а воодушевления — так и подавно; мужчина не хочет думать о том, что стало с прежним полицмейстером, раз его в такую дыру заслали. У кого-то в глазах презрение, у кого-то насмешка; и только Тесак, так вроде парнишку местные называют, кивает воодушевлённо, чуть улыбается скованно — начальство всё-таки — и изучающе в глаза смотрит, словно насквозь разглядеть хочет. Кличка? Имя? Фамилия? Писарь и сам-то не сильно складный, а прозвище это, глупое, только хуже делает. Мерзко. Бинх молчит, морщится и ничего больше не говорит, в участок жёсткой походкой направившись. Мнение местных первое время для него несильно важно, но это только вначале. Полное безразличие к людям в нём уже давно поселилось, а вместо крови, кажется, холод по венам течёт, обжигая. Тем не менее, казаки некоторые даже через год смотрят волком, поэтому приходится вертеться. Только вот в Диканьке, в этом Богом забытом месте, Александр всё чаще и чаще по ночам просыпается от собственного душераздирающего крика и задыхается, хватая ртом душный воздух. Стены давят, туман, из окна просочившийся, смердит, горло перехватывая, и кошмары, кошмары, кошмары… Каждый раз новые и не менее ужасающие, чем предыдущие. Подобные истории всегда заканчиваются одинаково: бутылкой в руке, открытым окном и трубкой, что привезена была ещё из Петербурга. У него в ушах долго ещё, вечность, кажется, отдается тот самый злополучный выстрел, что жизнь его на «до» и «после» перечёркивает. Бинх не знает и не хочет знать о том, где во всём этом суеверия глупых крестьян и его ночные страхи, а где — настоящая Диканька. Но, конечно же, никто не спрашивает его, что он хочет или нет, когда бесы, ведьмы и прочая нечисть, как мухи на мёд, в село слетаются. — С-санХристофорыч… — Иди домой, Тесак, — нескладное прозвище всё же цепляется, липнет на язык, такое же противное, как и сам Бинх, но писаря, кажется, всё абсолютно устраивает. — Сам разберусь. Смирение. «Жизнь моя, ты ведь именно этому меня учишь, да?» Тесак, конечно же, никуда не уходит, но мужчина, сам того не осознавая, этому даже рад. Не так одиноко, когда тебе под руку что-нибудь бормочут, пускай и про дьявола. «Так иди к чёрту, не видать тебе этого». Александр больше не улыбается: его от кошмаров трясёт, от вида новых трупов тошнит, и время, вперемешку с тягучей тишиной села, совсем не помогает — очередная ложь это. Пустота до конца не убивает, в живых оставляя, на грани, и жрёт понемногу, будто удовольствие растягивая. А уж когда дивчин убивать начинают, и дознаватель из самой столицы приехать собирается — так это вообще же, край краем! Перед приездом — очередной срыв, бутылка, и Тесак нервно в углу топчется, шляпу в руках мнёт и смотрит насупившись, с осуждением, словно пёс какой зашуганный — лучше от этого не становится, хоть убей. Полицмейстер с трудом силится изобразить на лице радость при виде Петербургского напыщенного индюка, но получается из рук вон плохо. Одно его пальто, ярко-красное и до невозможности пошлое, что уже вызывает зуд в глазах, чего стоит. — Жить будете у меня, всё готово уже, пройдёмте, — через отвращение выдавливает он из себя с улыбкой, но, тем не менее, отказ в гостеприимстве бьёт словно пощёчина. Бинх, злобно прищурившись, провожает спину следователя взглядом — конечно, негоже таким высоким персонам, как Яков Петрович Гуро, на ссыльных офицеров своё время тратить, а уж тем более жить у них. За дознавателем мелькает, сгорбившись, тёмная фигура — ни лица, ни имени в памяти Александра не остаётся, так как это уже не его дело, и со своими помощниками пусть каждый сам разбирается, у него Тесак есть. — Рыло скоблёное, — огрызается мужчина, плечом резко дёргая, и фыркает раздражённо. — Командовать он мне тут вздумал. Мы ещё посмотрим, кто кого. Неприятности непрошеные гости начинают приносить на следующий же день. Петербургского писаря неизвестно зачем несёт на мельницу, что погорела уж давно, и парень, который выглядит ещё более зашуганным и забитым, чем Тесак в первый их рабочий день, несёт какую-то откровенную околесицу, сгорбившись в три погибели. «Интересно, это его от общения с Гуро так раскособочило или с рождения такой? — Бинх рассматривает его с головы до ног, с издёвкой, чуть наклонив голову в сторону, и чувствует при этом невероятное раздражение. Причём раздражение это ничем особенно точным объяснить было нельзя, как, например, гнев на Гуро, что чином своим придавил его, словно червя сапогом, вздохнуть свободно не давая, того гляди, расплющит. Писарь же его к нему не лез, не спорил, даже не смотрел — но злил неимоверно. Дёргаясь странно и плечами пожимая, он взахлёб рассказывал, как за ночь успел мило поболтать с давно утонувшей девкой, погулять по лесу и наткнуться на Всадника. Какой бред. Однако Тесаку это бредом не кажется совсем, и тот, не упуская возможности, быстро и глупо выкладывает всё, что только знает: все слухи, суеверных жинок россказни и все страшилки, старинные, для детей малых. Гневных взглядов Бинха в этот момент он, конечно же, не замечает, и от этого Александр готов взорваться. — Я попросил бы Вас… — не выдерживает уже полицмейстер, срываясь почти, когда шельма в отвратительном пальто начинает отчитывать его за то, чего ему самому-то известно не было. Убийства тридцатилетней давности — да Вы серьёзно сейчас или как? Писарь столичный смотрит на него, не мигая, а Тесак скомкано бормочет что-то по дьявола. Р а з д р а ж а е т

***

— Что ж… Завтра в Петербург. Не думал, что здесь окажется всё настолько просто, — задумчиво глядит Гуро вдаль и, кажется, совсем не рад скорому возвращению домой. Блёклый туман облизывает носки сапог и жжёт оголённые ладони. О, но как же невероятно рад был Александр! Эти ужасающие, омерзительные особы пробыли в их Диканьке всего пару дней, помогли ему поймать убийцу и уже уезжают — ну ни счастье ли? Будучи в хорошем настроении духа он даже зовёт столичных отужинать у себя, внутренне надеясь на очевидный отказ, — когда так и происходит, полицмейстер остаётся удовлетворён, рад, и возвращается домой в прекраснейшем одиночестве. Всё бы хорошо, но даже самой древней селянке известно, что такое закон подлости или «проказы судьбы». Саша всей душой надеялся, что в этот раз всё-таки пронесёт. — СанХристофорыч! С-санХри… кха… форыч… Беда! Горим! — слышится взволнованно за дверью, и у только что разбуженного Бинха душа уходит в пятки. Не пронесло. Хуже становится, когда он открывает дверь и видит перед собой лишь залитое кровью, изодранное и обожжённое лицо Тесака. «Боже упаси, что там стряслось-то?!» Тесак дрожит всем телом, качается и, кажется, что вот-вот рухнет в обморок. Саша без лишних слов затаскивает его в хату, сажает на стул и, несмотря на протесты парня, старается как можно скорее обработать его рану — не понаслышке знает ведь, какие ужасные шрамы могут остаться после подобного. — Но там же… Б-без сознания… Гоголь, а Я-яков Петрович вообще… — пытается противиться писарь, спеша спасать всех и вся вокруг, кроме себя самого; он нервно дёргается, выглядя скорее растерянно и испуганно, чем воинственно, и, когда полицмейстер случайно попадает ему ваткой в глаз, болезненно шипит. — Хватит ёрзать! Если не сядешь спокойно, твоя рожа будет похожа на вывороченные внутренности свиньи, а мне с тобой ещё в одном участке работать! Пускай у Бинха и нет сердца, а душа уже полностью прогнила во всей этой лжи и ранах, похожих на те, что у Тесака на лице теперь были, но он всё равно, по непонятной для себя самого причине, не смог бы просто оставить всё как есть — неприятно на такого Тесака смотреть и, вполне вероятно, даже больно? Дальше события несутся бешеным галопом, каким обычно Саша любил проехать по чисту полю: валяющийся вначале без сознания, а после в бреду писарь, сгоревший Яков, непойманный на самом деле убийца — и как прикажите это понимать? Александр привычно холоден, Александр презрителен ко всем вокруг, потому что дело ещё не раскрыто, но когда Гоголь с отчаянным героизмом в глазах глядит на него так ясно и уверенно, что внутри от своей же тупой привычки переть башкой вперёд начинает неприятно саднить — что-то необратимо меняется. Нет, раздражать Бинха он меньше не перестал, боже упаси, даже намного сильнее; особенно выводили из себя эти дёргающиеся время от времени плечи и падающие на глаза волосы — Саша каждый раз брезгливо морщится. Но это что-то определённо изменилось. То ли сам писарь внезапно в его глазах стал менее жалок, то ли полицмейстер первый раз уступить решил; чисто ради интереса конечно, чтобы поглядеть, что из этого всего получится. После пожара в хате Ганны проходит буквально день-два, а с пренеприятнейшего разговора с самонадеянным парнем — и то меньше. Поведение новоиспеченного дознавателя Александру Христофоровичу кажется глупым и неуместным; «под ногами мешаться только будет, проку от мальца ноль», — мелькает в мыслях, но желание связываться не возникает, потому что прогони полицмейстер его обратно в Петербург — оттуда пришлют ещё кого-нибудь, того гляди, как бы хуже не вышло. Луна уже привычно и по-хозяйски заглядывала в окна участка, когда Бинх вспомнил, что уже, как бы, давно пора домой. Пускай гора отчётов всё так же лежала на столе, уменьшившись лишь где-то наполовину, сил закончить попросту не осталось. Глаза слипались, ноги шевелились еле-еле, а в голове дым; благо, идти недалеко, всего пару хат. Прохладно. Сюртук его, почему-то, греет плохо, поэтому приходится закутываться сильнее и шею втягивать, придерживая слетающую треуголку рукой. Дорога вела мимо постоялого двора, и Александр Христофорович машинально бросает взгляд на тёмные, пустые окна — лишь в одном из них горел слабый огонёк, слегка подрагивая. Кто же это, право слово, ночью, когда уже все спать должны давно, мог всё ещё не задуть свечу? По комнате резко проскальзывает тень, слегка виднеется знакомый силуэт, и свеча качается сильнее. «Гоголь, ну конечно», — хмыкает мужчина и переминается с ноги на ногу. Видимо, в этот момент голова Александра, гудевшая и уставшая, вообще перестаёт работать нормально, так как спонтанное решение «заглянуть на огонёк» — практически буквально— оказывается выше здравого смысла. Бинх стряхивает с сапог прилипшую к подошвам грязь, бесшумно открывает дверь, тенью проскальзывает в комнату, однако, совершенно не думая скрываться, и бросает на спину писаря короткий, угрюмый взгляд. Тот, склонившись над какими-то бумагами и глубоко вздыхая, расправляет плечи, разминая мышцы, и его кости с отвратительным звуком хрустят, заставляя полицмейстера брезгливо поморщится. Николай даже в свете свечи бледен, словно мертвец. Тёмные круги под глазами, взлохмаченные волосы цвета воронова крыла, длинные тонкие пальцы, болезненная худоба и костлявые плечи — всё это нельзя было назвать привлекательным во внешности Гоголя. Тем не менее, эти его пронзительные, бледно-голубые глаза, похожие на кристальную воду каких-нибудь заморских озёр — Саша не знает, где такие найти можно, да и в Диканьке такой воды не встретишь: всё мутное, тёмное, затягивающее на дно — взгляд каждого цепляли как магнитом. Бинх невольно представляет его выступающие из-под одежды ключицы, острые лопатки, и как, наверное, робка и приятна его улыбка, как глаза эти могут по-доброму сверкать из-под полуопущенных ресниц. В ту же секунду Александр, ошеломлённый собственными мыслями, еле сдерживается, чтобы не зарядить себе по лицу кулаком. «Как-никак, слишком много работал сегодня, — негодующе думает мужчина, борясь с навязчивым желанием хорошенько потрясти головой. — Срам-то какой, фу». Он, кажется, смотрит слишком долго, потому как юноша, наконец заметив его присутствие, сконфуженно горбится, пряча ещё более побледневшее вмиг лицо за волосами, и с усиленным интересом начинает рыться в бумагах. — Добрый вечер. Вы что-то хотели, господин Бинх? — поворачивается полубоком, не полностью, и его голос звучит глухо, в тоже время отражаясь от голых стен, словно разбивая застоявшуюся в комнате тишину хрустальным звоном. Бинх вздрагивает, в чувство приходя мгновенно, бормочет что-то неразборчивое про девушек и Всадника, слабо похожее на правдивую причину его визита, но, при всём при этом, Николай, обернувшись, понимающе кивает и смотрит ему прямо в глаза. Суровая жизнь уже давно научила Сашу молчать и думать холодной головой, а не сердцем, но почему-то именно в этот момент его жизненные принципы «не влезай, будь равнодушен» дают первую трещину. — Николай Васильевич, — слова звучат словно со стороны; такие чужие и незнакомые, что страшно становится, будто в комнате кто-то третий. — Откуда Вы сами будете-то? Из Петербурга? Полицмейстер совсем не замечает, как впервые называет юношу по имени, а не как-то пренебрежительно, вроде «господин писарчук» или «коллежский секретарь». Гоголь выглядит удивлённо и немного смущённо, а глаза его тут же устремляются в пол; Александр Христофорович губы поджимает в привычной манере и уже в сотый раз жалеет, что домой сразу не пошёл. То самое изменившееся «что-то» в их общении явно в воздухе зависает, маячит прямо перед носом, что даже запах его слегка сладковатый ноздри щекочет, и мужчина никак не может понять какого чёрта. Далёкое-далёкое чувство начинает сверлить черепную коробку, нарастая с каждой секундой, прямо сзади, в темечко точно, — Саша теперь каждый день это место чешет, словно надеясь выдрать эту заразу ногтями из своей головы. Порыв ветра из полуоткрытого окна легко качает пламя почти потухшей свечи, где-то далеко хлопает дверь, и Николай жадно втягивает носом воздух. — Н-нет, — запинается слегка, смеётся вдруг еле слышно, так, как Александр никогда не слышал, и, не глядя на него, голову поднимает, на свечу смотрит. — Я из села Васильевки, недалеко тут. Уверен, Вы знаете. Там моя матушка сейчас живёт. Бинх искренне удивлён. Принял ведь изначально писаря за коренного столичного, с пусть пока скрытой, но всё же Петербургской заносчивостью, как у всех бывает, а тут, оказывается, вон оно как. Мужчина устало прикрывает глаза и трёт переносицу. «Не похож всё-таки на Гуро, — предательски в мыслях мелькает. — Лучше он, неиспорченный». Внутри полицмейстера что-то колко вздрагивает, когтями скребёт, потому как вспоминается, что сам-то он уже изуродован давно, сгнил почти изнутри. С пустотой в душе перед глазами проносятся балы, Петербург, карьера, женщина, которую любил он когда-то. Дуэль, ссылка, Кавказ, а после — удушливый туман, заставляющий задыхаться от безысходности. Практически полное забвение. Его доля теперь — вечные проблемы, злость, ночные кошмары, обострённое чувство чести и изумрудные заводи в глазах; он больше не волен идти туда, куда влечёт его сердце. Он ссыльный и никому не нужный офицер; хотя уже, если точнее, всего лишь сельский полицмейстер. У Гоголя, кажется, на первый взгляд всё намного проще, но ведь, наверное, это либо правильно, либо просто кажется: у него слегка потряхивает руки, чёрные волосы постоянно падают на лицо, и иногда раздваивается тень — и чёрт его знает, что за этим стоит. Александр едва заметно кивает, извиняется за поздний визит и, не дожидаясь ответа, спешно выходит прочь за дверь, провожаемый задумчивым взглядом. Для него и этого достаточно; следует забыть это, ведь он не хочет «знакомиться поближе», да и Николай Васильевич вряд ли был бы от этой идеи в восторге. Бинх не лезет, Бинх не высовывается, занимаясь исключительно своим делом, — но не в том ли и соль, что ни жив, ни мёртв он теперь?

***

Сказать по правде, Саша не очень жаловал какие-либо кардинальные изменения: ни в себе, ни в людях, ни в вещах, его окружающих. И когда же изменения происходят во всём этом одновременно, становится на душе и гадко, и немного непривычно. С каждым днём погода в Диканьке становится всё хуже и хуже, тучи тяжелее и мрачнее, а Николай, к огромнейшему сожалению, всё назойливее. Бинх сжимает за спиной кулаки, морщится от промозглого ветра и раздражённо фыркает, закатывая глаза, потому что писарь всё чаще сует свой чрезмерно длинный нос туда, куда его не просят, и ищет на свою заносчивую задницу неприятности. То полицмейстер у него не умеет дела раскрывать, рисовальщика ему подавай, здесь сотри да тут откопай, казаков туда, казаков сюда, будто он ему собака цепная; то от ведьмы его спаси, то от Черевика — надо же было, идиоту, к такому здоровяку прямо на свадьбе лезть, — то от Гофмана, будь ему не ладно. Странностей, конечно, и у него самого хватает, но Гоголь откровенно творит что-то непонятное, это всем в селе ясно; да разве станет ли честный человек при виде каждого трупа падать в обморок, шарахаться по ночам от теней, бредя босиком на запруду, и сам с собой в лесу разговаривать? Саша не уверен, что может ответить с абсолютной точностью. Но, как бы он не отрицал, какая-никакая польза от писаря была, иногда. И от видений этих странных, и от ночных прогулок, о которых Николай никому ничего не говорит и не знает, что полицмейстер вообще-то всё прекрасно видит, не первый год живёт на свете всё-таки. Иной раз, конечно, он и придушить Гоголя охотно бы согласился, чтобы почем зря глаза не мозолил и допросами всяким, по делу да просто так, не донимал, но только не получилось бы уже. «Ты привязался к нему», — надрывно хохочет кто-то каждый раз по левую руку, когда Саша на парня случайный взгляд бросает — Бинх дёргается, как от удара током, и оборачивается, но лишь видит, как удивлённо в эти моменты косится на него Тесак. Какая глупость. Он? Да никогда больше в жизни, он не настолько глуп! Кто бы только знал, как Александру хотелось самому в свои слова хоть раз поверить. Лет этак десять-двенадцать так же говорил, буквально кричал об этом в каждой подворотне — как итог, появился в его жизни Тесак. Именно в жизни, а не просто в окружении, как бы ни противился он с кем-то сближаться. «Я просто был вынужден общаться хоть с кем-то», — всякий раз, когда Саша думает, точнее, пытается так думать, на левом плече вновь начинает кто-то дико веселиться, плясать и драть ему сюртук кривыми когтями. И вот сейчас, опять, появилось в его душе смутное предчувствие, что началось всё по новой. Гоголь был странным, и от этого раздражающим, цепляющимся за частичку чего-то живого в груди Бинха. Часто бывало, что в руках парня какая-то стопка бумаг, о содержании которых Александр мог бы только догадываться; писарь прячет глаза и куда-то спешит, а пахнет — даже привычно — чернилами, сырой землёй и одиночеством. Саша усмехается криво и старается сосредоточиться. Кому его душа, в которой кроме пустоты и холода нет уже ничего, даже жалкого сердца, вообще сдалась? Правильно, никому. Раздражение накатывает очередной ледяной волной, и столичный писарь вновь узнаёт то, что знать ему не следовало. В один из дней, совершенно по случайному стечению обстоятельств, Александр Христофорович вместо отчёта по делу Петро и Басаврюка находит на своём столе какие-то стихи и хмурится, смутно узнавая почерк Гоголя. Стихи эти были о любви, наполненные каким-то светлым, лёгким чувством, что мужчине невольно стыдно стало — будто в руки ему попало что-то неприлично личное, такое, что даже самым близким редко показывают. Первой возмутительной мыслью было немедленно избавится от стихов и ничего никому не рассказывать; второй — спрятать бумаги за пазуху и унести с собой, что минутой позже в его душе вызвало ещё больший протест. «Как мальчишка, ей богу», — мысленно сплюнул Бинх и твёрдо решил не страдать какими-то глупостями — человек просто по ошибке отдал ему не те бумаги, и правильно будет вернуть их при первой же встрече. Правильно же, да? В мыслях же это было, конечно же, гораздо проще, чем оказалось на самом деле. Во-первых, Александру было невероятно неловко, и все заготовленные заранее слова, когда он Николаю стихи потягивал, стремительно куда-то подевались, оставив в голове гудящую пустоту. Во-вторых, реакция писаря поражала не меньше — Гоголь глаза выпучил, воздухом поперхнулся и резко вырвал бумаги у него из рук, едва не разорвав пополам. — Вы читали? — беспомощно пробормотал парень, прижимая пожелтевшие от времени листы к груди. Полицмейстер едва не залился краской, глядя, как парень нервничает и весь побелел от страха. Язык категорически отказался что-либо отвечать, и мужчина отвёл глаза. Гоголю ответ и не требовался. Сгорбившись, он пробормотал что-то неразборчивое, круто развернулся на каблуках и уже было поспешил прочь, как Сашу внезапно накрывает. — В юности я тоже писал стихи, — внезапно выпаливает он для себя самого, словно рёбра в разные стороны разводя, сердце, пускай и мёртвое, свету белому обнажая. Нахлынувший животный ужас пробивает от макушки до самых пят, потому как Бинх впервые говорит вслух о том, о чём думает на самом деле. Он, по правде сказать, ожидал самого худшего: насмешки, несерьёзности или же сухого, равнодушного, но такого привычного и знакомого ответа, вроде «о, довольно интересно». Писарь же с размаху ломает Александру миллион заготовленных масок и не делает абсолютно ничего, что тот мог только предположить. Николай останавливается, напрягается резко всем телом и взгляд на него короткий бросает из-за плеча. — Кому-то? — бьёт прямо в точку. Внезапная хрипота в его голосе вызывает мурашки по всему телу, что под ворот словно забираются и грудь широкую болезненно щекочут. Личное это было, ещё более стыдное, чем даже ссылка в Диканьку; не дело это ведь для закалённого вояки, строчки-буковки в рифмы складывать — глупость какая. Но с Николаем эта тайна вылетает как-то неосознанно и несказанно правильно, ведь он-то точно понять должен, пускай Саша и не знает, чем эта его уверенность подкреплена. — Девушке, — он не уточняет, но писарь прекрасно понимает все без слов. Словно вывернул его Гоголь всего наизнанку, вытряхнул и прочитал, как открытую книгу, от которой обычно избавляются, отдают куда-нибудь после того, как изучили сами. — Получалось просто отвратительно. Голос у него предательски надламывается, но дрожи не выдаёт; Александр выглядит почти спокойно и привычно упрямо, хмуря светлые брови. Николай смотрит в упор и не моргает даже, а полицмейстер почти смеётся, стараясь скрыть неловкость. — Товарищ по несчастью, да, господин Бинх? — в конце концов, парень поворачивается полностью, и руку ему тянет внезапно — тонкие ледяные пальцы писаря сжимают ладонь неуверенно, но крепко. Контраст от температур кружит голову, и Александра слегка качает; он понятия не имеет, что парень хотел этой фразой своей сказать, но чувствует, что определённо что-то важное. — Возможно. Николай напротив печально улыбается, кивает, губы слегка поджимая, и впервые, кажется, прекрасно понимает его. Не лезет дальше и не жалеет, не предлагает помощь, а просто понимает. — Благодарю, что вернули записи. Писарь в глаза смотрит почти по-дружески, а Александр кивает, чувствуя, как собственные губы тянутся в неловкой, но такой искренней, настоящей улыбке. Но только помнит ли Саша, как друзья смотреть должны? Парень перед ним не горбится, не дрожит, и плечи его, болезненно тощие, не дёргаются через каждую секунду; он мягко выпускает пальцы и неровной походкой удаляется куда-то в сторону леса. «Только чернила», — неожиданно и слегка запоздало осознает Бинх, взбудоражено сглатывая. Никакого больше запаха одиночества и тот самый огонёк в глазах, что он ещё при первом нормальном разговоре с Гоголем себе представлял. Саша смотрит ему вслед всего несколько секунд, но когда в груди что-то больно ударяет два раза, он хмурится, кривится, направляясь в противоположную сторону к шинку, в надежде наткнуться там на Тесака. Вой ветра, внутри, где сердце должно быть, на какое-то время смолкает, переставая мучить его и так воспаленную от мучительных терзаний голову. Степан с горилкой в руках выглядит устало, но при виде приближающегося полицмейстера неловко вскакивает, сшибая напрочь стул, путается в собственных ногах, едва не падая, и улыбается широко. Кружка за кружкой, стакан за стаканом — свет лампы мягко вокруг лохматой макушки писаря рассеивается, расползается жёлтыми щупальцами, и всё вокруг, кажется, становится чуточку проще. Время одновременно летит и стремительно, так, что вокруг уже опускается мрак, и медленно, с ума окончательно сводя. Полицмейстер упускает момент, когда под алкоголем язык развязывается. — Да я вообще ничего в этом не понимаю! — восклицает Бинх, с шумом уперев локти в стол и глядя на парня перед собой слегка расфокусированным взглядом. — Если б не эта чертовщина с Всадником да ведьмами, я бы в жизнь не поверил в эту нечисть проклятую, чтоб ей пусто было. Мужчина пьяно дышит, глаза устало трёт и мечтает забыться. Тесак уже пьян не меньше; парнишка с копной спутанных волос мечтает же о чём-то большем и говорит, почему-то, даже разборчивее, чем обычно. — Да как тут не поверишь, когда вокруг подобное творится, — тянет он, к бутылке прикладываясь, голову запрокинув; вечно неловкий и смущённый писарь выглядит чересчур развязно. — Коли Вы и в дьявола не верите? — Не верю, Стёпа, — мотает головой яростно. — Поверю только тогда, когда сам в пекле гореть буду. Ветер дует сильнее, взлохмачивая надоедливые волосы, что они — тьфу! — в рот лезть начинают, глаза перекрывая. Парень очень долго молчит и смотрит на полицмейстера почти недоверчиво; тёплый жёлтый свет вокруг головы его внезапно темнеет, превращаясь во что-то более пугающее и мрачное. Вокруг не остаётся почти никого. — А в любовь? Саша вскидывается, совсем позабыв, что всё ещё не один. — Что? Нос у Тесака уже весь красный, но взгляд — чистый, ясный и такой детский, что странно смотреть на него становится, будто дитя малое спаиваешь. — А в любовь верите? Александр не хочет отвечать. Вот честно, совсем не хочет, потому что внутри от этого вопроса всё сразу сжимается, неправильно так, забыто и — Бинха осознание волной накрывает с головой — по-человечески. Мысли его идут вразрез с действиями, поэтому Саша путается в себе самом, утопая безвозвратно в бездне самокопания. — С моим недоверием к людям это вряд ли возможно, — он с трудом сглатывает, плечами пожимает, с болезненной нежностью вспоминая о прекрасной девушке, с такими хрупкими и тонюсенькими запястьями, которая, кажется, могла разбиться от одного неловкого движения, и которая когда-то чуть не стала его женой. У Тесака, в его добрых, по-домашнему тёплых глазах в этот момент птицей загнанной бьётся что-то чрезвычайно важное, прямо-таки жизненно необходимое, и видно, как оно парня изнутри едва на куски не разрывает; но писарь молчит, затылок огромной своей ладонью чешет и с темы на тему стремительно соскакивает, как обычно не договаривая фраз, путаясь в мыслях и не дописывая отчётов. Александр глаза в небо отводит, взгляд этот пытаясь понять всеми силами, и губы болезненно поджимает: всё вокруг серое, тёмное, мерзкое; ещё и тревожно, непонятно в его жизни ни черта, будто бес всё переворошил вверх дном. Ему до сих пор не нравится здесь, никогда не понравится — даже Петербург в этом смысле лучше Диканьки; за чистое небо, без тяжёлых туч и ливней промозглых, он действительно готов очень много отдать. Многое, да не всё. Из хаты вдруг, так не вовремя, вываливается Гоголь и резко хлопает дверью — когда он там успел оказаться, не ясно. Полицмейстер вздрагивает, поворачивается и совершенно случайно задерживает внимание на его бледном, но таком живом лице и, особенно, на глазах — вот где оно, небо-то настоящее, словно на Кавказе в самые спокойные деньки, что выдавались на войне совсем нечасто. Неправильная мысль. Николай на мгновение сияет робкой улыбкой, волосы за ухо заправляя, а Степан под боком носом шумно шмыгает, локтём его неловко задевая, и песню знакомую, душе близкую, в полголоса затягивает — Александр понимает, что упускает что-то действительно важное.