Бессердечный

Убийство всех девушек на хуторе бьёт словно громадным камнем по голове, и осознание полного бессилия выворачивает на херову изнанку; полицмейстер волосы в кулак сжимает, тянет почти до боли, зубы до мерзкого скрежета сжимает и готов яростно зарычать. «Какой же идиот! Как я мог подобное допустить?!» Ярость в крови вскипает, словно раскалённое железо под молотом у Вакулы, и Бинх на этот раз действительно просчитался — прежде всего, в себе самом. Ведь это он Гоголя, предателя, чёрта окаянного, чересчур близко подпустил и доверился. — Время платить по счетам, дорогуша, — пульсирующий комок тьмы и неконтролируемой ненависти на левом плече вновь обретает дьявольские очертания и насмешливо-высокомерно шипит. Но когда гнилые двери старой церкви распахиваются и от отвратительной вони начинают слезиться глаза — земля внезапно уходит из-под ног, и Саша проваливается куда-то вниз, одновременно осознавая всё и сразу. Мёртв. Стальные когти отчаяния резко и внезапно обхватывают горло Бинха, сжимая до самого хруста, и тот резко валится на колени. Гоголь мёртв. — СанХристофорыч! — суетливо подскакивает и восклицает Тесак, склонившись над ним. — СанХристофорыч, что с Вами? Александр не отвечает, молчит и только смотрит — смотрит на чёрные, как смоль, кудри Гоголя, разметавшиеся по прогнившему полу церкви, мысленно обещая каждого причастного к этому чёрта из преисподней достать и собственноручно кочергой глаза выжечь. — Он не дышит. Боль в груди — там, где по словам суетливых дивчин должно было находиться его закаменелое сердце — становится такой невыносимой, что впору было замертво на землю свалиться, не вставая более. Или лучше заорать, как ненормальному, на всю Диканьку, чтобы казаки его самого как беса на костре сожгли. Но Александр не издает ни звука. А ведь он изначально чувствовал, что плохая это затея — привязываться к кому-то, тем более, к Гоголю. Он ведь всё равно столичный, хоть и родился неподалёку, а у столичных чёрт знает что на уме. Как выкинут что-нибудь, как помрут внезапно — что потом делать будешь? Бинх глаза закрывает, ударить себя по лицу хочет и успокоить внезапно оживший в груди орган пытается; но вместо спокойствия на него волной накатывает так хорошо знакомая апатия и осознание того, как крупно он облажался. Мало того, что Гоголь погиб, оставив в его груди такую огромную, рваную и кровоточащую дыру, что через неё, кажется, вся Диканька пройти может, сапог грязных не снимая, так ещё и семь девок с казаками теперь хоронить нужно. Тесак вокруг суетливо крутится, бормочет под нос себе что-то, пульс у бездыханного тела стараясь найти. От мысли, как теперь ему в глаза добрым людям смотреть, становится дурно и кружится голова. — Тесак, — одёргивает писаря полицмейстер, не двигаясь совсем, когда парень, наивный, Николая разбудить пытается, за плечи потряхивая. — Оставь его. Эх, Саш, какой же ты всё-таки дурак. Доверился, привязался и вновь был подставлен, брошен. Опять. Ни черта жизнь не учит. Теперь ведь ещё получается, что приказ дивчин на верную смерть свезти он отдал? Это же теперь его в Сибирь, да? — Не мог он… СанХристофорыч, н-не мог он того… живой он, п-просто… СанХристофорыч… — видно, что Стёпа еле-еле со слезами борется, шляпу свою нелепую с головы стаскивая, потому как голос его вздрагивает и дрожит, а сам он выглядит жалобнее всех, кого Александр когда-либо знал. «Да ты же видишь, что он мёртв, что это труп на полу, мертвяк, а не живой человек, заткнись немедленно, заткнись!» — хочется рявкнуть Бинху со всей злостью, на которую он только способен, но он лишь отворачивается от парня, потому что больно теперь не только за себя, но и за Тесака, вдвойне. Мужчина молча поднимается на ноги, и внутренности, кажется, наизнанку выворачивает, потому как так плохо ему ещё никогда не было. Было ли планом Гоголя заманить жертв на хутор для Всадника или нет? Случайна ли смерть Николая? Что сказать деревенским? Что делать? Что мне делать? Александр двигается грубо и резко, рваными переходами, осматривая остальные тела: свихнувшегося «экзорциста» и ведьму, с ужасными когтями и рожей дьявольской — Саша даже крестится неосознанно от такого зрелища. Тесак, застывший наконец где-то за спиной, сначала всхлипывает тихо, чуть громче, ещё, а потом — делает два широких шага и внезапно обнимает его; обнимает так сильно, что хрустят кости. Голова окончательно идёт кругом, готова взорваться, а рассудок рукой многозначаще машет, в глубины сознания уходя, потому что для одного простого полицмейстера всё это — слишком много. Готовый камнем наземь свалиться от всего этого он так и замирает на месте, глаза в пол уперев: до сердца его, что в груди снова билось с двойной силой, доходит наконец-то, что Тесак всё-таки не просто писарь. Александр Христофорович никогда, ничего и никому не говорит, но его помощник почему-то видит абсолютно всё, и от этого на душе становится не по себе: ведь чтобы не разочаровываться, верить нужно только в себя, нельзя кому-то доверять, правда же? Правда же?! Но в любой ситуации Тесак за его спиной уже привычно горой становится и руку на плечо кладёт, немного робко, словно разрешения прося и не подозревая даже о том, что будь на его месте кто-то другой, Александр бы руку эту попросту вырвал тому нахалу, что коснуться его посмел. Тесак остаётся и тогда, когда впереди лишь та тёмная, безнадёжная бездна, выхода из которой нет и не будет никогда; Саша в ней погряз, по уши просто, но ещё не умер — сердце-то бьётся, да и нельзя ему теперь друга писаря своего бросать. Тем не менее, через минуту таких объятий — которые на самом деле объятиями-то назвать было сложно, потому что полицмейстера словно судорогой пронзает, пошевелиться не давая, — Бинх резко выдыхает. Только сейчас до него доходит, что всё это время он не дышал. Вообще. Через минуту Бинх начинает дышать, а через час начнёт даже говорить что-то связное. Говорить и проклинать всё, на чём только свет стоит. Александр кашляет, неловко отстраняется, сюртук слишком уж демонстративно отряхивает, наигранно, больше для себя самого, чем для Тесака, и брови хмурит, треуголку свою поправляя: ему нежности непривычны слишком, ни к чему это. У Стёпы в глазах боль, он слезами вовсю заливается, не сдерживаясь уже, и полицмейстер всеми силами старается на него не смотреть: в груди сразу ещё сильнее болеть начинает, хотя, казалось, куда уж сильнее. — Пойдём, — говорит он глухо, за локоть рыдающего к дверям осторожно разворачивая. — Утро вечера мудренее. Казаков нужно отправить ещё, чтоб они это… унесли их… куда-нибудь… Вот только загвоздка в том, что утро, естественно, не приносит ничего хорошего. Какая-то беготня, подготовка к похоронам девушек, обозлённые односельчане и вновь разъедающая пустота внутри. — Что? — бешено гаркает Бинх, бедную крестьянку до смерти пугая, которая неизвестно зачем в участок зашла и так же быстро оттуда вылетела. К мужчине вновь привычная, жгучая ненависть ко всему живому возвращается, в тройном размере даже, сильнее, чем было; сердце, раздражающе по ушам долбящее, стучит и болит, а Тесак косится на него слегка испуганно, но не пятится и не бросает, как остальные, нет. Выйдя на улицу, полицмейстеру кажется, будто сверху на плечи опускается огромный валун. Люди вокруг шепчутся, косятся исподлобья, сплетни разнося, — слыхали, мол, в смерти девок-то писарь столичный виноват, бес он самый настоящий, а Александр Христофорович до последнего с ним таскался. Мужчина непривычно горбится, как не горбился со времён училища, когда его за это розгами хлестали, и под ноги упрямо смотрит. Мысли о том, что Николая тоже придётся хоронить, убивают быстрее пули, поэтому Бинх всеми силами старается об этом пока не думать — как назло, все вокруг делают прямо противоположное. — Тесак, ты ведь понимаешь, что это его идея была, чтобы свести всех девушек в одно место. Он либо Всадник, либо пособник, — слова эти действительно даются полицмейстеру с трудом, так как сам он совершенно в своих словах неуверен и уверен быть не хочет. — Но… приказ-то дивчин на хутор в-везти Вы отдали, — неловко бормочет парень, взгляд пряча, и у Александра Христофоровича судорожно перехватывает дыхание, будто кто-то с размаху ударяет его в живот. Как ожидаемо было слышать эту фразу, потому как сам он всё прекрасно понимает, правда это, и скажи это какой-нибудь левый казак иль баба, дочери лишившаяся, да только слышать её от Тесака — тяжелее всего. «Он не винит тебя, не винит, он просто Гоголя жалеет, — но тело все равно пробирает холодная предательская дрожь, и хочется взвыть, словно волк на луну, хочется сбежать и никогда, никогда больше к этой жизни не возвращаться, Диканьку не видеть до скончания лет. — Г-гоголя… Николая Васильевича…» Ближе к полудню всё хуже. — У Вас просто нет сердца! — глаза у Бомгарта все красные, словно он рыдал три ночи подряд; глядя на его сбивчатые, мешающиеся со всхлипами объяснения, Бинх действительно чувствует себя бессердечным ублюдком. «Виновен, — рычит на ухо ему кто-то из глубины сознания, и звук этот ядом смертельным по венам растекается, движения сковывая. — Сам во всём виноват, потому что поверил, дурень». — Креста на Вас нет! — восклицает старый Яким, оставляя всё новые и новые раны на уже и так искалеченной душе мужчины. Полицмейстер давит дрожь в руках, и фраза про то, что его скоро громом убьёт, превращается в его самую заветную мечту. И как только эти болваны не понимают, что он ради них же старается?! Будь его воля, он бы неделю отпевать Николая стал, всеобщий траур объявил и сам в запой ушёл, на месяц эдак — да только нельзя. Так и до бунта недалеко. Когда он почти за полночь приходит в комнату покойного, по вискам упорно долбит тупое, отвратительное чувство, что он безвозвратно потерял что-то, без чего гореть ему теперь в пекле до конца времён. Бинх судорожно сжимает пальцы, так, что костяшки белеют, и, присев осторожно на край кровати, смотрит невидяще вперёд — оставленная на спинке стула крылатка, которую они тогда на старой мельнице нашли, висит аккуратно, неприметно — от боли хочется кричать, громко, пронзительно, чтобы все вокруг услышали, как ему на самом деле мучительно больно. Он не плачет, забыл, каково это — давно уж разучился, хоть и хочется в этот момент глупо разреветься, постыдно, как мальчишка. Но он не может, и это раздражает, нервы срывая к чертям. «Может, у меня и в самом деле нет сердца, ежели я даже жалких слёз из себя выдавить не могу?» Саша уши зажимает руками огрубевшими и прячет лицо в коленях; пожалуйста, пусть ему только хватит сил весь этот кошмар пережить, пожалуйста. Разве так ведут себя те, у кого нет сердца? Навряд ли. И вся эта напыщенная спешка, равнодушие в глазах — лишь великолепная маска, которая прилипла к Бинху настолько сильно, что он сам не помнит уже: где заканчивается он, Саша, настоящий, а начинается вечно хмурый полицмейстер Александр Христофорович. И желание закончить на кладбище побыстрее обусловлено не пренебрежением к жизни писаря, нет, что Вы, а страхом проявить чувства и самого себя в этом болоте боли потерять. Мужчина нарочно отпускает едкие комментарии, перебивает, подгоняя казаков поторапливаться, потому что так ему становится легче: Яким, Вакула и даже отец Варфоломей бросают на него раздражённые взгляды, и Александру кажется, что так хоть кто-то станет ненавидеть его больше, чем он сам себя уже ненавидит. Видя в глазах казаков зарождающийся бунт, он через боль сжимает саблю и гордо задирает голову — пусть знают, что Александру Христофоровичу плевать на этого жалкого мальчишку. Тем не менее, именно Бинх бросает первую горсть земли в могилу: назло Бомгарту, Якиму, Данишевской и всему этому грёбаному миру; он не пророняет ни слова, твёрдой походкой спеша прочь от кладбища, чтобы поскорее воротиться домой, схватиться за бутылку и утонуть в забвении — глупо и бессмысленно. Александру Христофоровичу плевать ровно до тех пор, пока из сырой, чёрной, как волосы Гоголя, земли не показывается рука. Внутри что-то болезненно ухает, рвётся с диким треском и падает вниз. Гоголь своими выходками бросает его то вверх, то вниз, в холод, в огонь, душу искалеченную из стороны в сторону мотая, словно сам дьявол играется. Саша уже серьёзно ничего не понимает и с трудом давит желание пустить пулю кому-нибудь в лоб — вероятнее всего, себе. Что он в этот момент чувствует: ненависть или облегчение — до конца не ясно, потому как желание броситься вперёд, Николаю на помощь, затмевает абсолютно все мысли, кроме одной. «Гоголь, вашу ж мать, Вы даже умереть нормально не можете».

***

Николая знобит и трясёт — Саша незаметно закусывает губу и отчаянно хочет верить, что задушить писаря хочется именно из-за этого. Кто бы знал, что удержать ему в этот момент выражение ледяного безразличия на лице было нечеловечески трудно. Нет, ну вы сами подумайте — похоронили же уже, попрощаться успели, смирились даже — а тут на тебе, вылез прямо из гроба! «Здравствуйте! Думали, проблемы закончились?» И не то чтобы мужчина не был этому рад — облегчение было уж точно, отрицать что-либо тут чрезвычайно глупо — но что-то определённо было не так. Волновался полицмейстер, что теперь случится что-то очень и очень плохое, что ни в какие рамки уже; недовольства, волнение и уж тем более, не приведи Господь, бунт. Ещё к этому можно вспомнить, что служба и долг всегда должны быть превыше личной заинтересованности исполнителя. И хоть немало они за последние дни всякого видели, но чтобы так, чтобы воскрешение — Александр морщится, потому что вновь не знает, что со всем этим делать. Если конкретнее — что делать с Гоголем. В конце концов, Бинх берёт в себя руки. Надеть маску, нахмуриться на автомате и замереть, потому как это — главное. Главное, только бы не сорваться и внезапно не выкинуть чего-нибудь чересчур дикого и, особенно, чересчур искреннего, строгому нраву несвойственного. — Прошу прощения, — начинает полицмейстер обманчиво-миролюбиво, поворачиваясь в пол оборота. — Но не могли бы вы оставить нас с господином Гоголем на пару слов? Тесак? Степан вздрагивает, голову резко вскидывая, и глядит на него так подозрительно-подозрительно, что Саше хочется зубами раздражённо скрипнуть — экий чёрт, в душу его чёрную словно смотрит, неладное за версту чуя. — Н-но как же, СанХристо… — Я сказал, — отрывисто, и бездонные провалы в его некогда светлых глазах темнеют и абсолютно лишаются всякого блеска. — Оставьте нас. Писарь мнётся, а Гоголь сильнее заворачивается в одеяло, словно надеясь спрятаться. — Я своего барина наедине с Вами ни в жизнь не оставлю! — бесцеремонно влезает Яким, спиной перед кроватью становясь, и опасно ступает на самый край — край терпения готового взорваться в любую секунду Александра. Бинх дёргается, словно от удара плетью, и сжимает ладонь на поясе — угрожающе близко от уже заряженного пистоля. В этот момент словно маслом картина: напряжение, гнев, страх и бешеный адреналин смешались в единое целое, образуя какую-то невообразимую смесь. Секунда, две. — Яким, — тихо подаёт голос Николай, глаза прикрыв. — Выйди. Пожалуйста. У старого слуги в глазах плещется по-детски наивная обида и разочарование, а где-то на самых задворках — страх. Сердце за родных всегда болит, опасность чувствует. — Как пожелаете, барин. Когда за мужчинами закрывается дверь, и в комнате остаются двое, Гоголь, всё ещё сидя в одеяле с головой, шумно сглатывает. Александр сводит руки за спиной и долго молчит, уперев нечитаемый взгляд куда-то в стену, как будто оттягивая момент. Оттягивая ту неизбежную секунду, когда их взгляды с Николаем вновь встретятся. — И о чём Вы хотели со мной поговорить, Александр Христофорович? Пускай и выглядел Бинх на первый взгляд совершенно спокойно, тело его было чрезвычайно напряжено, словно у идеального хищника, затаившегося перед нападением на ничего не подозревающую жертву. Однако жертва в данной ситуации была прекрасно осведомлена о своей несчастной доле. — Вы ведь понимаете, что я не поверю в эту глупую историю для идиотов? Ветер за окном, раздражающие часы на стене и громкое сердцебиение обоих — ничто больше тишину не нарушало, и напряжению из воздуха деться было некуда; оно только росло с каждой секундой, свободно дышать не давая. — Вы слышали доктора, — хмурится. — Он ведь вполне ясно сказал… Звучит — как пальцев щелчок, как у пистоля спусковой механизм. — Да мне плевать, что наплёл здесь этот старый пьянчуга! — рявкает, срывается Саша, резко оборачиваясь, и, наконец, поднимает взгляд, в глаза глядя испепеляюще злобно. — Он мастер по трупам, а Вы, как я погляжу, всё ещё здесь и всё ещё живы. От всевозможного букета чувств в глазах парня напротив колени начинают предательски плыть куда-то влево. Вот она, твоя офицерская выдержка. — А Вы, как я погляжу, этому только и рады, — отвечает писарь внезапно так же резко, мужчине в тон прямо, и кривится, обнажённые ноги с кровати свешивая. — Не удивлён. Кто-то с размаху выбивает весь воздух из лёгких, и сердце болезненного спотыкается. Ледяной воздух лижет лодыжки. Наглец. Бинх, в край озверевший, в два резких прыжка оказывается непростительно близко и дёргает опешившего Гоголя за ворот рубашки, едва не заставляя того свалиться на пол головой вперёд. — Ах, летаргия, значится, да? — Александр это слово, отвратительное до зубного скрежета, тянет медленно, смакует каждую букву мучительно, на вкус пробуя, и щурится. — И сколько ещё подобных сюрпризов Вы решите выкинуть? Лицо мужчины темнеет, и даже вокруг головы его собираются тени. Николай воздух ртом хватает судорожно и глаза недоумённо таращит — напыщенная юношеская горячность куда-то стремительно испаряется. — Но мне известно не более чем Вам, г-господин Бинх, — на попятную спешит, отступает, едва ли руки в примирительном жесте не поднимая. Какая глупость. Какая нелепость. Шаг ближе, теснее, что колено в край кровати упирается по правую сторону от ног писаря, и прыжок в пропасть. Николай, Николя, Коля, Коленька — ресницами своими по-девичьи длинными хлопает и будто не видит, что полицмейстер перед ним либо на колени упасть готов, ладони ледяные до потери пульса целуя, либо задушит его сейчас голыми руками. «К» — комичный буквально до абсурда. Саша, конечно же, предпочёл бы нечто более подходящее этому всклоченному и взъерошенному мальчишке, нечто более уничижительное и презрительное — сумасшедший или же попросту больной — потому как иначе и не назовёшь. Дыхание, жаркое, мешается с чужим, с привкусом какой-то приторно сладкой микстуры от кашля, и внутри от этого всё внезапно переворачивается. — Вы ведь Всадник, Николай Васильевич, признайтесь уже, наконец, — получается чересчур глухо и оттого двусмысленно, что любого другого на его месте немедленно вогнало бы в краску; в мыслях вертится добавить по-детски тихое «пожалуйста», и Александр едва сдерживается, чтобы рвано не выдохнуть, как выдыхают люди за мгновение до истерики. — Что? — шёпотом в ответ. Удар в груди — больно. — Вдоволь мы с Вами в догонялки сыграли, но полно уж, честное слово. Почём время понапрасну тратить, коли и так всё ясно? Гоголь поражённо открывает рот, зависает на несколько секунд, Сашу с мысли окончательно сбивая своими идеально белоснежными зубами, а после — начинает что-то быстро, возмущённо и неразборчиво тараторить. «О» — как отвратительный, гадкий, и здесь полицмейстер полностью согласен. Пальцы с нечеловеческой силой впиваются в тонкие плечи писаря. Вообще-то, если не присматриваться, то даже и не видно, что губы у Николая, оказывается, двигаются как-то криво и неправильно. Александр его в этот момент не слышит совершенно и, если честно, слышать совсем не хочет. А какой вообще смысл, не правда ли? Ведь жалкие попытки Гоголя оправдаться и обвинить Данишевского слушать тошно, противно, но, от чего-то, вполне ожидаемо. Ожидаемо, да, ведь этот мальчишка глаз положил на вечно ухоженную и прекрасную Елизавету Андреевну, да и она на него тоже. Любовь и страсть — забытые для Саши чувства; как он сам считает — чепуха полная. Бледные губы напротив вытягиваются в трубочку и выдают что-то одновременно похожее на «люблю» и «ублюдок». Убить бы. Полицмейстер сквозь зубы воздух резко втягивает, чем заставляет парня наконец-то заткнуться. — Вы, — почти смеясь, он всё же отпускает собеседника и делает неловкий шаг назад. — Вы действительно думаете, что я поверю в Ваш очередной бред? С разочарованием в груди мешается ещё и безумная ревность, которую скрыть в голосе и взгляде уже не только не получается, но и не хочется. «Л» — словно лицемерный предатель, коим парень перед ним и являлся. Писарь столичный качается, опору теряя, и опасно крениться вперёд, к полу, но на ногах удерживается. Во взгляде его уже не испуг — он вновь себя уверенным, правым почувствовал — а такое раздражающее, чисто гоголевское упрямство. — Очередной бред? А разве это не благодаря моему, как Вы выражаетесь, бреду, мы вычислили убийцу Хавроньи и спасли Даринку? Настоящий Всадник прямо у нас под носом, откройте же, наконец, глаза! И Саша ломается. Буквально крошится изнутри и разваливается. Заткнуть бы к чертям собачьим, смять, прижать к простыням бледным, вдавить и лишить всякой воли — рык утробный, звериный, откуда-то из груди его доносится, но полностью лишённое рассудка сознание выдают лишь глаза, такие чёрные, что даже самая тёмная ночь соперничать сейчас была бы ни в силах. Ещё немного осталось. Чуть-чуть. — У меня глаза открыты, — срывается с его сухих губ едва слышный выдох. — Поэтому я прекрасно вижу, что именно из-за Вас, Николай Васильевич, я свез семь девушек на верную смерть. «Я» — предательски напрашивается само собой и сносит всякие рамки к чертям. Терпи, ведь жизнь ещё не так скручивала. Парень игнорирует и на лицо его наползает каменная маска. Саша не знает, что ещё сказать, потому что голова была абсолютно и пугающе пуста. Злость? Презрение или ненависть? А может лучше, разочарование? Нет — мужчина сглатывает и понимает, что больше не выдержит ни секунды. Агония. — Гоголь, — выплёвывает резко, словно имя это — самое мерзкое на свете ругательство, и режет фразой этой по горлу ножом. — Именем закона, Вы арестованы. Под звон наручников Николай моргает издевательски медленно, с ума сводя окончательно. — Вы совершаете большую ошибку. «Коля, — буквы в тёмную, ровную строчечку перед глазами складываются, заполняя собой абсолютно всё пространство вокруг. — Я знаю». Александр прищуривается, сжимая до боли кулаки, и костяшки его, сбитые прошлой ночью в кровь об стену, тупо саднят. В небесно-голубых глазах плещется надежда, страх и отчаянная мольба «верь мне». — Большую ошибку я совершил, когда решил доверять Вам. Саша от своих собственных слов задыхается, когда боль во взгляде Николая видит, и крик его, отчаянный, просящий вновь ему поверить, в спину доносится. В голове бардак совершенно, мысли бешено путаются и мешаются, а настоящие чувства так и остаются внутри, потому что главе полиции о подобных вещах даже думать не положено. А Саша, человек настоящий где-то внутри, оказывается слишком слаб, чтобы признать очевидное, и сил хватает только на то, чтобы позорно сбежать куда-нибудь подальше. — За решетку его, Тесак, — дверь настежь распахивая, хрипит мужчина и треуголку на самые глаза нахлобучивает, отмечая, что вновь вполне доволен своим хладнокровным тоном. — И без разговоров. И пускай писарь выглядит совершенно невинным и честным, а самому Александру так хочется верить ему — закон превыше всего. По факту и в глазах общественности Гоголь однозначно виновен, и это не обсуждается. «Я» — отражение в зеркале, потому как ублюдок в этой ситуации совсем не Коля, и совсем не ему Бинх словами резкими ножом по горлу режет, а себе самому.

***

Ну да — бунт. Ну да — неотёсанные, лохматые мужики с бабами тыкают вилами в лицо и рычат. Ну да — ты опять облажался, Саш. Рана на лбу ноет и кровоточит, рот от алкоголя горит, а мир вокруг кружится и пульсирует. Самому ему заталкивают в рот грязную, вонючую тряпку, писарь его рядом сдавленно мычит — не ясно только, возмущённо или жалобно — а Николая пытаются сжечь. «Господи, до чего же род человеческий докатился, людей живьём жгут! Да самих вас на костёр нужно, черти проклятые!» Сердце сжимается так сильно, от безысходности, от безнадежности, и кажется, что конец уже близок, что вся эта ситуация просто беспросветна, что всё то, что за последние несколько лет жизни он приобрёл, где прижился: Диканька эта, полицейский участок, туман проклятый и небо давящее сверху, Гоголь, Тесак — всё это снова пропадает, утекая словно песок сквозь пальцы. Только теперь уже вместе с ними пропадёт и сам Саша, безвозвратно, навсегда. И даже секундное облегчение, когда начинается дождь, исчезает со скоростью пули, а на душе становится ещё гаже, хотя, казалось, что больше невозможно в принципе — виселица. Александр ненавидел виселицы всей своей душой, потому как смерть через повешение — не казнь, не наказание, а глупая потеха для гнилых человеческих душонок, зрелище, не более. Смотреть на подобное противно, просто отвратительно, но когда ещё вешают и твоих друзей, близких, то это ещё и мучительно. Сам он смерти никогда не боялся, и ничто его не заставит это сделать, но адски больно было от того, что не только он в этом болоте увяз, без единого шанса на спасение, но ещё и родные его живому сердцу люди тоже здесь. Хотя, на самом деле, вся эта ситуация оказалась весьма феерична и смешна: расскажи кто-нибудь юному офицеру Бинху, что он закончит свою жизнь в гнилой петле, в которую его запихнули бунтующие крестьяне где-то под Полтавой, — он бы расхохотался этому идиоту в лицо, ну, потому что, право слово, что Вы несёте-то? Саша ловит себя на мысли, что на месте Гоголя сейчас должен был быть он, и до боли сжимает зубы, глаза зажмуривает, до того самого момента, пока белые пятна под веками взрываться не начинают. По щекам текут практически слёзы, но даже если это и можно было назвать слёзами, то только слёзами ярости, а не отчаяния. «Не сметь! — дикий вопль голову раздирает на куски, когда эта тварь, казаком себя возомнившая, ногу на хлипкий пенёк под ногами Николая ставит и ухмыляется. — Лично перережу всех к чёртовой матери!» Мгновение — и всё решает выстрел. Никто не успевает ничего понять, а Александр особенно, потому как тело бешено трясёт, словно в лихорадке, но казак уже валяется в грязи и отвратительно громко стонет. Полицмейстер было подумал, что ему опять кошмары снятся, только уже даже наяву мерещится какой-то бред откровенный, что это только у него в голове, потому что чудес не бывает, так просто не может быть. Но, тем не менее, красное пятно перед глазами постепенно начинает обретать человеческий вид, движется и даже говорит; голос этот, чересчур знакомый, болезненно бьёт по мозгам, поэтому приходит осознание того, что это всё-таки не сон. И если честно, не будь рот Бинха заткнут вонючей тряпкой, челюсть бы его уже довольно грубо поздоровалась с землёй. — Соскучились по мне? — слишком уж радостно для данной ситуации тянет Гуро, улыбается приторно, поигрывая пистолем и приняв такое пафосное выражение лица, что Бинх в этот момент с трудом сдержался, чтобы истерично не захохотать, даже завязанный рот не был бы помехой. Что ему в этот момент хотелось больше: разодрать этого проклятого засранца в клочья или расцеловать — он не знает. Хотя в любом случае, это должно быть до смерти. Чуть позже, в приглушенной темноте хаты, воскресший Яков скалит зубы в белоснежной улыбке, смотрит по обыкновению напыщенно-надменно и говорит о каких-то там «наградах» за их заслуги. Словно ушлый лис, он тянет время, смакует, путает следы, определённо что-то недоговаривая и будто издеваясь над ними. Нет, всё-таки убить с особой жестокостью это ненормальное существо, а заодно и сжечь его отвратительное пальто, полицмейстеру хотелось намного больше. Какие к дьяволу награды, когда уже столько казаков и дивчин полегло? — Если бы спасти несчастных было в моей власти, я спас бы каждого, ценой своей собственной жизни! — злобно блестит глазами на него Яков, не меняя при этом лица; думает, наверное, что раз выглядит героем в глазах Гоголя, то и Бинх ему верить должен — как бы ни так. Подлый лжец. От чересчур сладких речей Гуро хочется сейчас же пойти и выблевать недавний ужин, но хуже этого только то, с каким щенячьим восторгом в глазах Николай заглядывает этому заносчивому кривляке в рот.  — Значит, всё это время Вы были рядом? — Гоголь всем телом дрожит от холода, и что за всевозможная смесь чувств в его глазах плещется, знать Александру совсем не хочется. Боль сердце пронзает, словно стрелой, и Саше неимоверно хочется писаря за руку схватить, лицом себе развернуть и ударить, чтобы голова его податливо мотнулась в сторону, словно у куклы, а на бледной щеке осталась бордовая ссадина; хочется его ударить, заорав при этом во всю глотку: «Я, это я был рядом!» Но вместо этого полицмейстер лишь глаза молчаливо отводит, в окно смотрит, хоть там и не видно ни черта. «Лучше бы ты сдох, мерзавец, — фразу эту Бинх сдерживает с трудом, потому как слишком уж Николай увлёкся своим рассказом про Всадника, но по его испепеляющему взгляду и так видно всё прекрасно. — Лучше бы вы все сдохли». Яков, естественно, эту реакцию замечает, но даже ухом не ведёт: какое дело ему до сельского пристава, когда на крючке такая большая рыба, как Всадник, а именно, господин Данишевский. Как выясняется чуть позже — госпожа. Вот уж чего-чего, а такой поворот событий не приходит в голову никому. Такая милая, светлая и ухоженная девушка — а на досуге потрошит дивчин и его казаков; что за произвол! Хуже всех в этой ситуации, конечно же, было опять Гоголю; Александр это по глазам его ясно видит, когда они в тесном и душном уголке прячутся. Мальчишка, наивный, с абсолютно пустым выражением лица, так и замер на месте, за волосами своими спрятался, губы до побеления сжав и не дыша совершенно. Становится страшно. — Николай Васильевич, — одними губами шепчет, к плечу острому едва прикасаясь, — Вы.? — и словами захлёбывается, потому как парень от его прикосновения бледнеет ещё сильнее и рывком поднимает голову. Сердце в тот момент в груди отбивало если не Реквием, то что-то особо драматичное из Моцарта так уж точно. Бинх не договаривает, но и руку не убирает — Гоголь, глаза выпучив, мёртвой хваткой вцепляется в его запястье и в душу смотрит, молчит. Люди так смотреть не умеют — Александр уверен. На руке у него однозначно теперь останутся ярко-лиловые синяки, и он едва ли не шипит от боли, хотя, в целом-то, плевать абсолютно. Николай, зрительного контакта с ним не нарушая ни на секунду, долго вслушивается в речь Гуро, морщится порой, зубами скрипит, и — внезапно, неожиданно — подаётся вперёд. Саша сам давно как сломанная игрушка, но болезненно тонкое, тощее тело Коли, когда он со всей своей силой и всем своим отчаяньем к нему прижимается, кажется чем-то хрустально-хрупким. Он не знает, как правильно реагировать — писаря в его руках трясёт, словно больного в лихорадке — поэтому он лишь остервенело прижимает его в ответ. Вот только, а что же всё-таки тебе дороже, Сашенька: призрачное ощущение жизни или твой пресловутый долг перед Родиной? Очередная неправильная мысль. Противное и липкое чувство, когда ты на уровне подсознания понимаешь, что это, возможно, ваши последние минуты жизни, крепко-накрепко тогда поселилось под рёбрами, руша всё оставшееся к чертям. Долг перед самим собой. Выхода нет, и вернуться обратно нельзя — Саша сам выбрал этот путь, сам выбрал все эти мучения, боль, одиночество и ненависть, он сам всё решил, никто и никогда не заставлял его что-либо делать или не делать. Дело делом, а честь честью; и даже молящие глаза Николая его не останавливают, пускай и становится от гоголевского отчаянного крика на душе так тяжело, будто к шее вновь камень громадный привязывают, что в пучину тьмы его утащить пытается. Смирение? Александр стреляет не раздумывая, потому что если думать, станет только хуже. Гуро выглядит как самый настоящий дьявол, когда над полицмейстером нависает, угрожая его повесить, сослать в Сибирь, в Жёлтый дом засунуть, расчленить, отдать на растерзание собакам — да что угодно, только Бинху плевать на всё это глубоко, как было плевать все года до этого. Пошло оно к чёртовой матери. Осознание приходит чуть позже, когда Гоголь отлетает в сторону и ударяется головой об стену. Уже не госпожа Данишевская, Всадник, демон самый настоящий стоял перед ними, плечи, что шире, чем у самого Бинха были, с хрустом расправив. Будь Саша обычным офицером, что жизнь ещё эту поганую не прожил, не испытал на собственной шкуре все её напасти, он бы, скорее всего, должен был бы испугаться — вместо этого сердце его начинает биться ещё сильнее, по ушам глухо ударяя, и ярость вскипает в венах. «Ах ты ж, шваль подворотная», — хочется ядовито выплюнуть ему этой твари в лицо, но вместо этого он резко выдёргивает саблю из-за пояса и крепко становится на ноги; не впервой ему через боль прямо держаться, голову гордо задрав, и оружие в руках сжимать до побеления пальцев. Двигаются они так изящно, словно танцуют. Сначала втроём, стараясь окружить беса с обеих сторон вместе с ненавистным Гуро, а после — один на один, лицом к лицу. Хотя лица, как и головы в целом, у Всадника не оказывается. Спустя несколько минут заведомо проигранного боя обездвиженный, абсолютно униженный Александр оказывается буквально приколот к стене. Боли же не ощущается, потому как бушующий в крови адреналин перекрывает всё, что только можно. Тряпка никчёмная! Он беспомощно дёргается, ладонь раздирая в кровавое месиво, и оборачивается. Невыносимо было в этот момент на Николая смотреть, губ не кривя: всё что он чувствовал к этому человеку внезапно показалось каким-то не тем, словно Гоголь вновь подло предал его, но наваждение это быстро спало — парень от Данишевской дернулся в сторону и взгляд на Бинха кинул ни то перепуганный, ни то невероятно доверчивый. Стена внутри Саши тогда рухнула окончательно, обнажая душу его всему миру, нежную и израненную. Привычная серость с лица волной отхлынула, настоящего Александра открывая — человека чести, смелого, готового на самопожертвование и способного действительно чувствовать. И чувствовать не только раздражение и злость, но и нечто большее. — Живой, — по вискам поражённый шёпот ударил, — Ты всё ещё живой! — и затих уже навсегда. Христина появилась внезапно, вновь переворачивая ситуацию кверху дном, но из всей её речи полицмейстер лишь понял, что она пришла убить и забрать у него его Николая, а на остальное было плевать абсолютно. Откуда в тот момент взялись силы вытащить из руки саблю и встать на ноги перед ведьмой — непонятно. Сердце в груди уже, кажется, в мясо разбилось об обломанные рёбра, но всё ещё упрямо, как сам Бинх, продолжало стучать; нехристь поганая смотрит в душу ему равнодушно, отчуждённо и мёртво; от холода поджилки дрожат, трясутся, и это не потому, что смерть близко, а потому что он чувствует, что уже мёртв. Самый жуткий его ночной кошмар превращается в явь. Со всей одурью он давит на саблю, в воздухе застывшую, хоть на миллиметр её сдвинуть пытается, но попытки его — никчёмны, как вся его жизнь до этого самого момента. Бинх, давно сделавший свой выбор раз и навсегда, держит слово до самой смерти и даже ещё чуть дольше. С противным хлюпающим звуком, таким же, как ногой он первый раз в диканьковскую грязь наступил, разгорячённая сталь входит в его живот, медленно, мучительно, и пол у Саши моментально уплывает из-под ног. Густая горячая кровь заполняет рот весь, без остатка, вздохнуть не даёт, убивая. Умереть от собственного оружия, с которым ты прошёл всю жизнь, начиная с самого училища — какая нелепая смерть. Гоголь за спиной в этот момент хрипит так, что звук этот пробивает болью каждый позвонок и по спине прокатывает, с трудом удерживая мужчину на грани сознания. Холод в животе всё больше и больше разрастается с каждой секундой, и мужчина прекрасно понимает: живой человек никак такой холод чувствовать не может. Нет, нет, стой, не так быстро! Колени предают, подкашиваются, и в голове темнеет так не вовремя; Бинх сквозь зубы рычит, выдавливая изо рта лишь сдавленное бульканье, и из последних сил пытается подняться. Не хватало ещё помереть здесь, у ног этой паршивой ведьмы. Тело не слушается. Полицмейстер дёргается, старается совершить рывок, и вот уже даже взгляд его становится яснее, нужно только подняться, только встать, только, только… Сердце болит и еле-еле бьётся, спотыкаясь при каждом ударе; перед глазами вся жизнь его не проносится, как говорили, получается, наврали опять — ничего не происходит, абсолютно, только чувство полной опустошённости и какого-то больного спокойствия волнами накатывает. Он чувствует, всеми живыми остатками своего тела чувствует, что нужно бороться с этим из последних сил, главное, не сдаваться. Слух пропадает первым. Тишина внезапно пугает. Стойкий запах крови и смерти — не пропадает совсем. Время его стремительно убегает сквозь пальцы; безносая старуха уже манит к себе пальцем костлявым, и изумрудные заводи в его некогда ярких глазах, невольно расширившихся в предсмертной агонии, мутнеть начинают, в гнилое болото превращаясь. За пару мгновений до того самого момента — Саша смерти не боится, никогда не боялся, но безумное желание переть башкой вперёд, игнорируя очевидное, вверх всё равно берёт даже на предсмертной секунде — в уже абсолютно пустой голове появляется мысль о том, что же теперь станет с Диканькой и её обитателями, а, самое главное, с Тесаком. Стёпа. Коля. Бинх ухмыляется криво — скорее мысленно, чем физически — и глаза свои в последний раз не закрывает, не трусит, хотя и хочется невероятно в этот момент сдаться, отступиться и принять всё это, потому как здесь уже даже дураку понятно, что шансов ноль. Но — нет. Дело в нём, а не в чувствах. Холодно. Мысль последняя — неправильная — и последний жадный глоток воздуха вперемешку с кровью. Если он и обречен, то не только на смерть, но и на сопротивление до самой смерти. «Слишком… холодно…» Сердце его жалко, нелепо дёргается в груди и, наконец, затихает — никто так и не узнал, какое же на самом деле оно было огромным. В тишине раздаётся тяжёлый удар об пол. Костяные пальцы щелчком смыкаются. Александру Христофоровичу больше не снятся кошмары.