O Fortuna

Дорогие читатели! Благодарю вас за то, что проделали этот путь вместе со мной. Это еще далеко не конец, но эта глава – окончание первой части. Прочитав ее, вы поймете почему. Мне очень хочется сказать спасибо всем, кто не поленился познакомиться с моей работой. Не могу не признаться, что некоторые отзывы меня по-настоящему вдохновляли и заставляли находить интересные сюжетные ходы. Нескольких читателей мне бы хотелось поблагодарить отдельно: LizHunter, Dukuy Angel и Veroli регулярно оставляют подробные и бесконечно для меня полезные комментарии после каждой главы, поэтому у меня есть возможность взглянуть на свою писанину со стороны; Ernesta_Err и aLETAa были мои первыми читателями, а такое не забывается; Black_Coyot и еще один пользователь, имя которого я (увы!) забыла, исправили великое множество моих ошибок, отчего фанфик стал более логичным и менее безграмотным)) Я решила написать эту историю, потому что, несмотря на прочтение многочисленных снейджеров, не смогла найти того, что мне бы по-настоящему понравилось. Пришлось взять дело в свои неопытные руки. В итоге что-то получилось хорошо, а что-то совсем не получилось... Изначально мне хотелось, чтобы в истории были определенные элементы (например, вещий сон, зелье и т.д.). А пишу я про это потому, что сейчас составляю план для второй части фанфика. Если вдруг вам всегда хотелось, чтобы в снейджере что-то было, а в других работах этого не встречалось, вы можете написать о ваших пожеланиях, и по возможности я постараюсь их реализовать. Что касается продолжения, его по нескольким причинам не будет дольше, чем обычно. Во-первых, из трех сюжетных линий у меня одна (но самая важная) никак не хочет придуматься до конца; во-вторых, хочу попробовать писать немного иначе, а на это потребуется время; ну а в-третьих, новогодние праздники. Но все это ни в коем случае не означает, что я бросаю эту работу, так что продолжению – быть. Счастливого Нового года и Рождества! И до встречи в Хогвартсе! Rosa Keepe

***

      Рональд пытался остановить неизбежное. Гермиона боялась, что, узнав правду, он будет мстить, но мужчине было не до того. По возвращении домой муж обложился литературой по зельям, а в начале недели взял отпуск на работе. Наблюдая за его попытками остаться в теле Рона, девушка про себя посмеивалась: даже с ее собственными знаниями он вряд ли сможет бросить вызов профессору Снейпу, тем более когда тот сумел составить несуществующее снадобье. Мужчина практически перестал спать, посвящая все время поиску хоть какого-нибудь решения. Из квартиры он отлучался лишь изредка. Колдунья подозревала, что он с кем-то встречается для консультаций.       В конце месяца Рональд подкараулил жену, когда она вернулась после первого дня работы в новом отделе. Она заперла за собой входную дверь и еще не успела зажечь свет, когда чьи-то руки легли ей на плечи. Девушка вздрогнула. — Я напугал тебя. Прости, — Рональд опередил ее, щелкнув выключателем.       Гермиона хотела было отпрянуть от мужа, но он потянул ее за собой на кухню, железной хваткой удерживая за руку. — Присядь.       Она села за стол, потирая запястье после его захвата. Муж отвернулся к плите, а через пару минут поставил перед ней кружку с чаем. Поймав ее вопросительный взгляд, он пояснил: — Ты всегда завариваешь себе чай, когда приходишь с работы… Осторожно, горячий.       Гермиона и не думала притрагиваться к напитку. Вместо этого она нащупала волшебную палочку в своем правом кармане: — Чего тебе от меня нужно, Рональд? Мужчина напротив устремил на нее пристальный немигающий взгляд: — Я предлагаю тебе договориться. Я позволю сохранить ребенка и сделаю нашу совместную жизнь более приятной для тебя. Взамен ты попросишь Снейпа прекратить действие обратного зелья. — Нет, — в голосе волшебницы прозвучала непреклонность. — Я не заключу с тобой сделку… Поэтому приготовься отправиться назад.       По лицу мужа пробежала тень гнева, но он быстро овладел собой: — Ты не в первый раз говоришь обо мне так, как будто я занимаю не свое место. Однако я и Рон — это один и тот же человек. Напиток абсолютной любви развил те черты его характера, которых тебе в нем не доставало. Почему же ты так борешься со мной?       Убедившись, что мужчина не собирается на нее набрасываться, Гермиона сцепила руки на коленях: — Потому что я никогда не смогла бы полюбить такого Рона… Твои слова означают, что я ошиблась. Только и всего. Мне представился шанс все изменить. — Ты думаешь, что полностью владеешь ситуацией? — Рональд усмехнулся. — В этом же ты была уверена, когда дала мне Напиток абсолютной любви. Сама видишь, что из этого вышло. Не повторяй своих ошибок. Довольствуйся тем, что имеешь. — Нет, — колдунья медленно поднялась с места. — А ты упрямая…и жутко меня достаешь.       Девушка уже выходила из кухни, когда Рональд со всей силы ударил кулаком по столу: — Почему ты не хочешь мне помочь?.. Неужели ты не понимаешь — все, что я делал, было сделано ради нашей семьи. Из любви к тебе! — Неужели?! — скептически отозвалась волшебница, возвращаясь к столу. — Да!.. Я люблю тебя так, как я понимаю любовь. — Значит, в этом наши взгляды расходятся… По-моему, все, что ты сделал, было сделано исключительно ради тебя самого. Впрочем, и я вела себя не лучше. Но сейчас я собираюсь все исправить, и тебе меня не остановить.       Мужчина заметался по кухне, то и дело хватая разные предметы и возвращая их на место, несколько секунд повертев в руках: — Раньше я был безалаберным и поверхностным, зато теперь могу поддержать с тобой беседу на любую тему. Начальник в Министерстве восторгается произошедшими со мной переменами: я могу дать фору Гарри, лучше владею собой и способен до конца придерживаться принятых решений… Посмотри на меня! Я ценю то, что рядом со мной такая потрясающая женщина, как ты!.. И мне не нужен никто другой, — Рональд резко остановился и заставил жену снова сесть на табуретку. Сам он занял место у ее ног и взял ее руки в свои. — Наша семейная жизнь все равно была сплошной ложью. Почему же ты не хочешь дать мне шанс?! Какая тебе, в сущности, разница? Ты ведь не была счастлива ни тогда, ни сейчас…       Гермиона медленно высвободила руки и не оборачиваясь вышла из кухни. За ее спиной Рональд в приступе ярости принялся крушить все, что попадалось под руку.       Через неделю он впервые за долгое время не принес ей завтрак в постель. Отправившись на поиски мужа, волшебница обнаружила его на кухне. Из носа Рона шла кровь, сам он без сознания лежал на полу. Когда мужчину доставили в больницу Св. Мунго, специалисты быстро привели его в чувство. Целитель Эрнест Мортон, в палату которого положили Рона, успокоил напуганную Гермиону и заверил, что ее супруг вне опасности, но точный диагноз назвать затруднился.       Забежав к мужу перед работой, колдунья пришла в замешательство: Рон повел себя так, как будто понятия не имел о том, что она беременна. Но даже этот странный мужчина, вероятно, страдающий от провалов в памяти, был ей роднее, чем тот, с кем она прожила последние несколько месяцев. На прощанье девушка поцеловала его в лоб и погладила по волосам, при этом густая огненно-рыжая прядь осталась у нее в руке.

***

      У Рона стали не только выпадать волосы: он стремительно терял в весе, его тело сгорбилось, лицо превратилось в маску, а руки напоминали худые и длинные палки, непонятно как оказавшиеся в рукавах бордовой пижамы. Через несколько недель у мужчины начали отслаиваться ногти, а малейшее прикосновение оборачивалось синяками, не сходившими длительное время. Гермиона и миссис Уизли вели бесконечные разговоры с целителем Мортоном, но тот лишь разводил руками. Ни он, ни его коллеги не могли установить причину отравления организма пациента. Девушка пробовала скандалить и даже угрожала целителю Визенгамотом, Эрнест Мортон не обижался на нее за это и по-прежнему уверял, что в Св. Мунго для ее супруга делают все возможное. Гермиона буквально поселилась в больнице — она спала на кушетке рядом с кроватью Рона и работала прямо из палаты мужа, изредка появляясь в Министерстве, чтобы получить от руководства новые инструкции. В конце концов волшебница написала профессору Снейпу: в письме она умоляла его осмотреть Рона как можно скорее и клялась сделать все что угодно, если он сумеет как-нибудь помочь. Ей стало не до гордости, когда она осознала всю серьезность состояния мужа.       Бывший преподаватель появился в палате больного на следующий день. Заметив мужчину в дверном проеме, Гермиона чуть не бросилась целовать ему руки. Профессор подошел к постели Рона и тщательно его обследовал. Когда они вместе с колдуньей вышли в коридор, Снейп сказал только одно: — От смерти нет лекарства, Грейнджер.       Волшебнице почудилось, что почва уходит у нее из-под ног. Должно быть, в ее лице что-то изменилось, потому что рука профессора дернулась, как будто он хотел поддержать ее. Девушка непроизвольно сделала шаг назад, стараясь избежать этого прикосновения. Снейп отреагировал неприятной понимающей улыбкой. Гермионе нужно было что-то произнести, хотя она была не вполне уверена, что владеет собственным голосом. — Что мне сказать Рону… − колдунья поперхнулась воздухом закашлявшись, − и его семье?.. Что мне сказать?       Черные глаза мужчины не отрывались от ее лица, но сам он хранил молчание. — О Господи, почему… ну почему я вас не послушала? — волшебница тяжело привалилась в стене. По щекам заструились слезы, она даже не подумала о том, чтобы их вытереть. — Вы ведь меня предупреждали… с самого начала предупреждали… — Позвольте дать вам совет, Грейнджер, − наконец произнес учитель. — Смиритесь с тем, что Уизли умирает. Вам с вашей неуемной прытью не под силу изменить происходящее. Однако вы вполне можете сделать его последние дни менее мучительными… Вы можете быть рядом, а это не мало.       В тот момент Гермиона не задумывалась о смысле его слов. Кровь оглушительно стучала у нее в ушах. Девушка сумела кивнуть, а затем медленно вернулась в палату. Рон не спал: — Ты еще здесь?       Жена подошла и присела на край его кровати, прогоняя из головы мысль о том, что голос мужчины за минувшие недели стал едва слышным. Ее ответ был нарочито бодрым: — Да... Скажи, что мне сделать. — Иди спать... Отдохни... Иди домой...       Вместо того чтобы послушаться Рона, Гермиона заняла свое обычное место на кушетке рядом с его постелью.       Волшебница все-таки последовала совету профессора Снейпа. Она запретила себе плакать при муже. Отныне она появлялась в палате с цветами и улыбкой на лице. Девушка надевала ту одежду, в которой ее любил видеть Рон и душилась его любимыми духами. Представ перед ним в таком виде в первый раз, колдунья не знала, как мужчина к этому отнесется. Вдруг ему будет больно видеть свидетельства того, что где-то жизнь продолжается? Вопреки ее опасениям, муж оживился. Когда она поцеловала его в лоб, он впервые пребывал в приподнятом настроении и согласился с тем, что утро выдалось чудесным. Ради Рона Гермиона преобразилась в оптимистичного человека, с надеждой смотрящего в будущее. Конечно, это было притворство, но оно стало ее единственной реальностью.       Каждое утро она зачитывала мужу спортивную колонку из «Ежедневного пророка» и играла с ним шахматы: у мужчины уже не было сил двигать фигуры, поэтому девушка переставляла их согласно его указаниям. Рон не любил, когда к нему приходили посетители: жена подозревала, что он не хотел, чтобы другие видели его в таком беспомощном состоянии. Несмотря на это, он мужественно переносил визиты родителей и разрешал впускать в палату Гарри. Хотя Джинни искренне переживала за брата, двое маленьких детей заставляли ее крутиться как белку в колесе, поэтому в больнице Св. Мунго она была редким гостем. Братья навещали его гораздо чаще. Коротая вечера с Роном и Гарри, Гермиона чувствовала себя почти счастливой.       Правда, у мужа случались и плохие дни. Со временем их становилось все больше. Так, в конце ноября, вошедшая в палату колдунья раздвинула шторы, чтобы впустить в комнату побольше света, и обнаружила мужа лежащим в собственной рвоте. Ценой неимоверного усилия воли ей удалось сохранить присутствие духа. Первой ее мыслью было позвать кого-то из персонала, но она вовремя сообразила, что появление чужого человека в такой ситуации будет для Рона унизительным. Поэтому волшебница сама наложила очищающие чары и привела пациента в порядок. Потрогав его лоб, Гермиона обнаружила, что начавшийся несколько дней назад жар все еще держится. Ощутив прикосновение прохладной ладони жены к голове, Рон открыл глаза и слабо улыбнулся. Девушка давно искала возможность откровенно поговорить с ним и решила больше не откладывать. Она призналась ему в содеянном − рассказала обо всем, что натворила, без утайки. Волшебница надеялась, что муж что-то скажет. Он молчал, устало прикрыв глаза рукой. Гермиона коснулась его плеча, привлекая внимание: — Рон… − она устремила на него умоляющий взгляд, − я хочу попросить у тебя прощения за все, что совершила… Я так раскаиваюсь. Ты и представить себе не можешь… — Погоди-погоди, комната так звенит, что я не могу сосредоточиться.       Мужчина повернулся к ней сразу всем телом, отнимая руку от лица. Его глаза весело блестели, а на щеках выступили красные пятна. Голос звучал неестественно громко, словно у больного откуда ни возьмись появились силы. — Мы будем родителями, − от сдерживаемого смеха у Рона затряслись губы. — Сдается мне, глаза у нашего ребенка будут карие. Как у Гермионы. А волосы, скорее всего, мои… Ну и новость, а?       Он резко втянул руки в рукава пижамы и поболтал ими, как делают маленькие дети: — Ух ты, ребенок! Ребенок! Ребенок! У нас ребенок!       Волшебница приложила палец к губам, пытаясь его утихомирить. — Какая духота! — мужчина попытался обмахнуться одним рукавом, как веером. Вслед за этим он схватился за край одеяла и принялся им поигрывать. Когда глаза Рона сузились, превратившись в хищные щелки, Гермиона отшатнулась, застигнутая врасплох этой переменой. — Она знает правду... Видеть ее не могу.       Он вскрикнул и заметался по кровати, сбрасывая одеяло. Девушка поспешила за целителем, но у двери заметила, что мужчина резко замер. — Рон, милый, − колдунья опасливо подступила к постели больного, − это я, Гермиона. — Я тебя помню? — пациент наклонился в ее сторону и доверительно заметил. — Жуткое дело — во всем отделе словно отказали вентиляционные чары.       Лицо больного действительно лоснилось от пота, хотя в палате было свежо. — Ты забыл, что я твоя жена? — девушка не верила своим ушам. — Рон, ты волшебник. Тебе 21 год. Мы женаты. Несколько месяцев назад я по дурости тебя отравила. Сейчас мы в больнице Св. Мунго. — А, это ты?.. Какого обвислого Мерлина ты здесь делаешь?!.. Ах, все равно. Подойди сюда. Я хочу тебя видеть.       Гермиона сделала несколько шагов к кровати. — Да-да-да-да-да, — Рон и не пытался скрыть раздражение. — Ближе… Да подойти ты ближе! Вот так. Ты как заноза в заднице, Мелани, − от тебя не отвязаться… Подожди-подожди, вот что я хотел сказать. Ты все грозишь рассказать ей. Думаешь, она не простит меня, если узнает?! Ха! Да ты просто не знаешь ее так, как я… Нет-нет, Гермиона слишком умна, чтобы не догадаться. Как странно она на меня временами смотрит. Она знает, точно тебе говорю… И все же, все же…она простит меня: она знает, я люблю ее… Послушай, Мелани, я не боюсь последствий, и ты не должна… Дай мне взглянуть на тебя.       Глотающая слезы Гермиона опустилась на край кровати и склонилась над мужем. Дотронувшись до ее подбородка, мужчина развернул ее лицо к падающему из окна свету. — Какой здесь странный запах, ты заметила?! Вроде бы Министерство, а пахнет, как в больнице… Гермионе будет больно тебя видеть… У меня мало времени — мне пора возвращаться к работе… Я не позволю тебе причинить ей боль... И никому не позволю.       Рон попытался оттолкнуть ее: — Уйди! Пошла вон!       Гермиона сделала несколько шагов по направлению к двери — ей нужно было побыть одной. — Ну, ладно-ладно, постой. Дай мне расческу. Скоро придет жена — я должен хорошо выглядеть.       Дрожащей рукой Гермиона подала мужчине гребень и наблюдала, как он расчесывает те немногие волосы, которые остались у него на голове. — Надо бежать, — муж завозился в кровати, предпринимая усилия, чтобы встать, но, быстро утомившись, откинулся на подушки. — У нее всегда столько дел… Ну и жара! Неужели они думают, что в таких условиях можно работать?!       Постепенно мужчина успокоился и, может быть, заснул. Волшебница осторожно легла рядом с ним, не сразу сумев разместить свой необъятный живот на постели. Устроив голову на краешке его подушки, Гермиона глухо сказала: — Пожалуйста, вернись ко мне. Не оставляй меня одну… Я этого не выдержу. Не смогу.       Сначала она подумала, что Рон ее не услышал, но через некоторое время он ласково дотронулся до ее волос: — Ты не одна… Я поговорил с Гарри и своими родителями… Они за тобой присмотрят.       Не удержавшись, волшебница шмыгнула носом. Чтобы не огорчать мужа, она тут же попробовала улыбнуться. Не отводя взгляд от ее лица, мужчина нежно потрепал ее по щеке и, превозмогая боль, произнес: — У тебя очень красивая улыбка.       Девушка приподнялась на локтях и легко поцеловала его в уголок губ: — Все будет хорошо, Рон. Ты обязательно поправишься.

***

      Рона не стало утром десятого декабря.       Гермиона как раз ненадолго отлучилась по работе. Когда перед ней предстал серебристый горностай и безжизненным голосом Артура Уизли сообщил о смерти ее мужа, волшебница сочла слова патронуса ужасной ошибкой. Она бы знала, если бы с Роном что-то случилось. Он не мог умереть. Она слишком сильно его любила и не могла не почувствовать, что муж в опасности. Стремясь как можно скорее разрешить чудовищное недоразумение, она трансгрессировала в больницу. Гермиона даже смогла улыбнуться привет-ведьме, торопясь быстрее пройти через приемное отделение: пухлая блондинка была не виновата в возникшем заблуждении. Не смутила колдунью и группа журналистов у стола с табличкой «Справки», а целитель Мортон был, как всегда, вежлив и любезен. Неужели он бы сразу не сказал ей о смерти Рона? Кто-то на четвертом этаже стенал так, что душа разрывалась на части. Мужчина провел ее в кабинет. Он шумно выдохнул и сбивчиво заговорил про окончание страданий ее супруга. Волшебница ощутила, как тяжелая плита навалилась ей на грудь. Мир вокруг начал разваливаться на куски. Она бросилась в палату, где столько часов провела рядом с мужем. Его кровать была пуста. Мозг девушки продолжал лихорадочно работать. В какой-то момент краешком сознания она поняла, что душераздирающие рыдания, разносившиеся по всему отделению, издает мать Рона, распластавшаяся на груди мистера Уизли. Гермиону провели к телу покойного. Она угадала под белой простыней неподвижные мужские формы и знала, что ей понадобится все ее мужество, чтобы приблизиться к любимому.       И она увидела его.       Глаза Рона были закрыты, а руки торжественно сложены на груди. Это был Рональд Уизли, который больше никогда не увидит солнечный свет, не сможет сказать ни одного слова или засмеяться. Рону было 18, когда они победили Волан-де-Морта. В 19 они поженились. Тогда Гермиона верила, что вместе они проживут долгую и счастливую жизнь. Теперь она знала, что их браку не суждено было продлиться и трех лет. Для Рона все было кончено. Колдунья хотела с ним проститься и нагнулась, чтобы поцеловать. Его губы показались холодными и чужими. Гермиона ощутила тупую боль в груди и завыла в голос. Ноги несли ее прочь из больницы. Она заторопилась вниз по ступеням, отчаянно желая исчезнуть. Когда волшебница оказалась снаружи, ей в глаза ударил ослепительный белый свет. Она хотела убежать, но ноги подгибались, и она села прямо на улице у входа в больницу. Если бы Гарри не заметил ее и не помог добраться до квартиры, девушка не двинулась бы с места.       Дома их ждала ее мать. В глазах миссис Грейнджер стояли слезы, а ее дочь больше занимал вопрос, как можно продолжать считать эту квартиру домом, когда Рон в нее больше никогда не войдет. Женщина обняла Гермиону, казавшуюся окаменевшей фигурой. Девушка не плакала. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Когда мать ее отпустила, волшебница прошла в их единственную комнату и не раздеваясь легла в постель. Она свернулась калачиком на той половине, где спал муж, и прижала к себе его подушку. Колдунья закрыла глаза, больше всего на свете стремясь никогда не просыпаться.       Гермиона потеряла счет времени. Она не вставала с постели, не мылась, не разговаривала и отказывалась есть. Матери приходилось каждый раз силой кормить ее с ложки. Уговоры и напоминания о беременности будто не доходили до сознания девушки. В день похорон миссис Грейнджер заставила дочь встать. Послушная будто кукла та позволила одеть себя и расчесать спутавшиеся грязные волосы. Во время церемонии погребения мать водила волшебницу за руку, как собаку на поводке. Наверное, пришли Уизли, Гарри, Хагрид и их общие коллеги. Для колдуньи все они были безликими, однако она мысленно то и дело воскрешала в памяти лицо Рона, в мельчайших подробностях вспоминая дорогой сердцу образ. После к ней пробовали подходить люди, которые хотели принести свои соболезнования. Девушка проигнорировала их.       Гермионе было 22 года, и она была самой умной волшебницей своего возраста.       Гермионе было 22 года, и она вот-вот должна была стать матерью.       Гермионе было 22 года, и она была вдовой, отравившей собственного мужа.       Как она могла убить своего избранника — вот какой вопрос не давал ей покоя. Ведь жена должна любить мужа и заботиться о нем больше всех в мире. Ей следовало разбить себе сердце, дав Рону свободу. Она же предпочла убить его. Никакое раскаяние не могло изменить того, что произошло. Именно Гермиона была виновницей скоропостижной кончины своего самого любимого человека. С сегодняшнего дня ей предстояло с этим жить.       Мать всерьез опасалась, что девушка что-то с собой сделает, поэтому отказывалась оставлять ее одну. С волшебницей пробовали говорить Джинни, миссис Уизли и коллеги с работы. Все было бесполезно. Прошло Рождество, а состояние Гермионы продолжало ухудшаться. Она не могла спастись от душевных мук и угрызений совести даже во сне: ее начали преследовать кошмары. Девушка похудела и превратилась в жалкое подобие самой себя. Каждый день у волшебницы случались приступы долгого плача. Они не приносили никакого облегчения, но она не могла остановиться. Когда слезы закачивались, тело колдуньи продолжали сотрясать беззвучные рыдания, от которых у миссис Грейнджер сердце обливалось кровью.       Поттеры, Уизли и коллеги из Министерства регулярно навещали Гермиону и из кожи вон лезли, чтобы до нее достучаться: одни утешали ее, другие призывали не быть эгоисткой и не разыгрывать из себя единственную в мире вдову. Все эти люди приходили, а затем уходили, махнув на нее рукой. Исключением был Гарри: друг остался и ничего не говорил. Просто сидел рядом. Его не смущал даже запах ее немытого тела и внешний вид. На четвертый день волшебница не выдержала: — Ты уйдешь, наконец? − от долгого молчания ее голос стал хриплым. — Я не уйду, пока не буду уверен, что ты прекратишь утопать в жалости к себе и возьмешь себя в руки… Не у тебя одной горе. Мы все его любили. — О, Гарри, если бы ты знал… — Знал — что? — Это я.       Друг продолжал на нее вопросительно смотреть. — Все из-за меня… Это я… я… погубила его своей любовью.       Видимо, до Гарри не дошел смысл ее слов. Он не выглядел изумленным и потрясенным: — Гермиона, — волшебник тяжело вздохнул, как будто ему приходилось что-то в очередной раз объяснять непонятливому ребенку, − что бы ты ни сделала, это не конец света. И, конечно, не повод спрятаться под одеялом и притвориться, что мир остановился… Если ты считаешь себя в чем-то виноватой, самое время вылезти из кровати и принять последствия.       Друг продолжал говорить, но Гермиона его больше не слушала — внезапно все стало ясно. Она отчетливо поняла, что делать дальше: нужно рассказать обо всем, что она совершила, а потом отправиться в Азкабан, чтобы понести заслуженное наказание. Так колдунья сможет искупить свою вину перед Роном. И это будет справедливо. Только до этого ей нужно родить ребенка и отдать его профессору Снейпу. Они заключили сделку, и Гермиона была намерена выполнить ее условия.       С этого дня в глазах девушки появился лихорадочный блеск. Она стала внимательно следить за собой и своим питанием. Кроме того, колдунья каждый день выгуливала свой огромный живот, вслух читала детские книги и вела себя точно так, как и полагается будущим матерям. Миссис Грейнджер сперва насторожила разительная перемена в поведении дочери: временами девушка производила впечатление робота, настойчиво двигающегося к ему одному известной цели. И все же мать волшебницы считала такое развитие событий более предпочтительным превращению своего единственного ребенка в овощ. Через две недели она решилась оставить дочь одну, предварительно убедившись, что та в состоянии о себе позаботиться, а также взяв слово с Гарри и Джинни, что они будут регулярно проведывать молодую вдову. Миссис Грейнджер уехала лишь после обещания дочери рожать в ее присутствии. Откуда ей было знать, что это обещание, хоть и полученное, шло вразрез с планами самой Гермионы.       Ее ребенок решил появиться на свет 3 февраля. Поначалу схватки были нечастыми — примерно раз в 20 минут, и девушка приняла решение не беспокоить Винки раньше времени. Гермиона лежала на кровати и даже смогла забыться неглубоким сном, пока ее не разбудил очередной мышечный спазм. С ним вернулся и страх. Она старалась думать о Роне − о том, как увидела его в первый раз в «Хогвартс-экспрессе» с грязью на носу, об их первом поцелуе в коридоре рядом с Выручай-комнатой и о предложении выйти за него… После каждой новой схватки девушка убеждала себя, что ей не так уж и больно. Вскоре ей уже приходилось почти выкрикивать себе ободряющие слова, чтобы отвлечься от раздирающих ее изнутри ощущений. Потом она просто стонала, крепко стиснув зубы. Когда у волшебницы отошли воды, медлить дальше стало нельзя. — Винки! — громко позвала перепуганная колдунья. В голове пронеслась страшная мысль о том, что будет, если домой эльф не явится. «Я, должно быть, сошла с ума, если решила, что Винки сможет принять ребенка в одиночку…». Хотя роды едва начались, девушка чувствовала себя обессиленной и истерзанной. Раздался хлопок − эльф не забыла об их договоренности.       Мгновенно оценив ситуацию, Винки велела волшебнице сменить положение, чтобы ребенок не давил на позвоночник. Поворачиваясь на бок, Гермиона с удивлением осознала, что по лицу текут слезы. Боль накатывала на нее все чаще и продолжалась дольше. Девушка была измучена ожиданием новой схватки. Тело ее корчилось. Каждый раз она рвала на себе рубашку или беспорядочно шлепала руками по матрасу, пока эльф не вложила ей в руки связанную узлом простыню. Колдунья недоумевала, почему ее мучения так долго длятся. Знай она, какие страдания сопряжены с появлением человека на свет, никогда бы на такое не согласилась! Во время накатывающих приступов боли Гермиона проклинала Снейпа и поминала его всеми известными ругательствами или звала свою мать. В какую-то секунду волшебница прониклась уверенностью в том, что ей суждено умереть. Ее это не напугало, ведь так она сможет воссоединиться с Роном и освободиться от этого отвратительного запаха пота, смешанного с кровью. Винки, вероятно, пыталась ее утешить, так как изредка колдунья слышала тонкий писк, однако разобрать слова было выше ее сил. Ощущала девушка и мерное потрескивание магии вокруг себя, но ей не казалось, что чары домового эльфа приносят облегчение. Неожиданно послышался неприятный хлюпающий звук, как будто огромный слизкий кусок выскользнул из ее тела, а вслед за этим пронзительный детский крик. Гермиона заставила себя отвернуться к стене: — Я не хочу видеть ребенка, Винки… Не хочу знать, мальчик или девочка, − в горле колдуньи комом стояли слезы. — Лучше сразу забери его.       В следующее мгновение ее кто-то настойчиво подергал за рукав ночной рубашки. — Я не хочу ничего знать…       Эльф не сдавалась, пока девушка не взглянула на нее. В тонких ручках Винки сжимала завернутого в одеяло новорожденного. Гермиона подумала, что ей нужно лишь слегка подвинуться вперед, чтобы увидеть личико младенца. Волшебнице пришлось зажать рот рукой, чтобы сдержать рвущийся изнутри крик. Она не должна смотреть, потому что не сможет забыть лицо ребенка и это воспоминание будет преследовать ее изо дня в день. Девушка не сразу сообразила, что домашний эльф что-то лопочет. — … их двое, молодая миссис. — Кого? — Там второй. — Кто — второй? — колдунья по-прежнему ничего не понимала. — Второй ребенок еще быть внутри. Гермионе Грейнджер нужно помогать ему родиться.       Боль вернулась, но в этот раз была другой. Девушка ждала ее, как возвращения старого знакомого. Она снова потела и плакала, но все эти муки стоили того, чтобы взять крошечное существо на руки. Еще один крик, и писк Винки: «Все закончилось, молодая миссис». — Покажи мне. Я хочу взглянуть.       Прошло несколько минут, прежде чем домовой эльф протянула волшебнице ребенка. Гермиона увидела сморщенное розовое личико, с которого на нее смотрели черные глаза Снейпа. В них еще не было того холода и презрения, которые девушка часто читала во взгляде профессора. Ее сердце защемило от любви и нежности к этой крохе. Гермиона наклонилась и поцеловала дочь в лобик. Прикоснувшись к ее маленькой ручке, девушка прослезилась: — Винки, — колдунья дождалась, пока домой эльф к ней приблизилась, — ты должна отдать первого ребенка профессору Снейпу.       На лице эльфа отразилось непонимание. — Ты должна отнести ребенка профессору Снейпу и оставить его ему… У нас был уговор, к тому же он отец, — когда Винки кивнула, Гермиона продолжила, заставляя себя четко выговаривать слова. — Скажи ему, что мы в расчете… И позаботься о ребенке, если он позволит. — Кто помогать молодой миссис? — Я пошлю патронуса к Гарри и Джинни и позвоню матери. Не волнуйся, обо мне есть кому позаботиться.       Домовой эльф опять согласно качнула головой. — Винки…никто не должен знать.       Когда раздался хлопок и ее помощница исчезла вместе с новорожденным, Гермиона перевела взгляд на младенца у себя на руках. Она уже знала, что для всего мира это будет дочь Рона Уизли. Тогда же она твердо и непоколебимо решила вернуться в жизнь своего первого ребенка, сколько бы времени на это ни потребовалось.