Обратным сальто прямо в моё сердце

Дорогая Кэти, я от тебя отрекаюсь.

***

Мэтт не разговаривает с Широ полных двадцать четыре часа. Не потому что злится, а потому что не может смотреть на него и не вспоминать его сияющие глаза, его раскрасневшееся лицо и тихое «сэр» Кита, как зацикленный. Это похоже на навязчивую идею, только вместо чего-то невинного, вроде желания сбросить телефон с крыши Гарнизона, ему хочется бодать стену, пока воспоминание не сотрётся или пока он не отобьёт себе мозги с концами. Он в полуминуте от того, чтобы поддаться этому порыву, когда дверь в их комнату распахивается — натурально грохает, открываясь — и Широ вваливается внутрь. — Ему кто-то цветы прислал, — мучительно стонет он. У Широ сейчас должен ланч быть, далеко-далеко отсюда; следовательно, он специально пошёл искать Мэтта, пока не нашёл его в их общей комнате, чтобы поплакаться, а значит… — Стой, погоди. Цветы? — спрашивает Мэтт, потому что этот звоночек уж очень тревожно знаком. — Я так и знал, что так будет, — бормочет Широ, не слушая. — У него такие волосы, и такие ноги, и акцент ещё… У Кита точно есть два качества из трёх перечисленных, как и у большинства людей, но Мэтт ни за что не поверит, что в Гарнизоне нашлось целых двое, кого пленили бы эти волосы. Статистически невозможно. — Как ему эти цветы прислали аж сюда? Ты вообще откуда узнал? Широ падает на кровать и накрывает лицо подушкой, весьма похоже изображая убитую горем девочку-подростка. — Айверсон, — говорит он в наволочку, и добавляет что-то заунывное и протяжное, что Мэтт разобрать не может, но оно и к лучшему. — Айверсон тебе рассказал? — Сложно представить, чтобы тот решил добровольно поучаствовать в этой катастрофе. — Почему? — Розы, — бормочет Широ, всё так же не слушая. Замечательно вообще. — Я должен был об этом первый подумать. Красные, господи, как это вообще… — Он отбрасывает подушку для пущего драматизма. — Я знал, что так и случится. Так и знал. У кого вообще деньги есть, чтобы слать цветы в такую даль? Не думаешь, что это мог быть… — Лицо Широ сереет. — …Монтгомери? Э-э. — С чего ты вообще на него подумал? Кто вообще бы на него подумал? — В букете карточка была. Меня Айверсон поэтому вызвал. Подумал, что это я их прислал, потому что там не было подписи. Там было только… С противоположного конца комнаты Мэтт видит, как губы Широ начинают складываться в первый слог, и он бы всё на свете отдал, чтобы никогда в жизни больше этого слова не слышать. Что угодно. Весь мир вокруг словно перестаёт существовать, и остаётся только рот Широ, который произносит в искажённом замедлении: — «П а р к у р щ и к у». Эхо бесконечно отдаётся в ушах Мэтта. Паркурщику. Есть только одно объяснение, только один человек, кто мог добровольно сделать это, не считая Широ, потому что тот теперь навсегда сброшен со счетов в вопросах, касающихся мнимого паркура и паркурщиков — и объяснение это смотрит на него прямо со стола, где стоит до сих пор открытый ноутбук Мэтта.

***

Ты серьёзно думала, что можно будет адресовать цветы «паркурщику», и они попадут к нему? Кэти, какого хрена.

***

Мэтт откашливается, и откашливается ещё раз, прежде чем вообще может начать выражаться словами. — Тебя… тебя вызвали в офис? — Ага. — Его голос не надламывается, но в нём столько горя, что больно слышать. — Айверсон не захотел с этим разбираться. Он рассердился. Но… это не я был. — Это он произносит как человек, которому не осталось ради чего жить. Мэтт заставляет себя сделать глубокий вдох, но не может заставить себя отвести взгляд от экрана ноутбука, где мерцает наполовину дописанное письмо. Кэти конец. Ей конец.

***

Не смешно, Кэти! Розы? Мама это из моих денег теперь вычтет! Доставка, Кэти. Одна только доставка. Поверить не могу.

***

На крыше здорово. На крыше вообще отлично, когда твой сосед по комнате занят тем, что лежит лицом вниз в кровати после того, как спалил свой кинк на униформу и кинк на авторитет двум старшим офицерам, один из которых заодно директор вашей военной академии, а потом узнал, что предмет его воздыханий у него из-под носа увели. Всё почти как по Шекспиру. Ну или, по крайней мере, Широ так думает, похоже. Любимчик Айверсона, как же. Никто не захотел бы оставаться в одной комнате с этим. Мэтт только надеется, что его репутация хотя бы не опорочена этой связью. Его уединение прерывает звук, будто мешок картошки врезался в другую сторону той стены, к которой он привалился, а за ним следует тихий, полный боли вздох. В это единственное мгновение, долю секунды, он ещё может уйти. Ещё может не заглядывать за этот угол, но любопытство берёт верх. И первое, что он видит — это паренёк, одетый так же, как в тот самый первый день. Мэтт смотрит, как тот разбегается в направлении стены и прыгает. Не сразу понятно, что он пытался сделать, потому что паренёк врезается в стену так, что даже смотреть больно — но на что тот рассчитывал? — Ты в порядке? — спрашивает Мэтт, вопреки здравому смыслу и логике. Паренёк, лежавший плашмя, перекатывается и ошалело смотрит снизу вверх на Мэтта, а потом вскакивает в одно относительно ловкое движение. Впрочем, когда ты только что протаранил стену, на фоне что угодно покажется ловким. — Ты друг Широ, — шепчет тот, словно Мэтт — верховный служитель святого ордена, поклоняющегося бицепсам Широ. Друг Широ. Он не уверен, что сегодня хочет им быть, но кивает из остаточного чувства долга. Паренёк сжимается, оглядываясь по сторонам. — Я просто… — Он взмахивает в сторону стены. — …сам знаешь. Нет. Мэтт не знает. Паренёк шмыгает носом и трёт его ладонью, господи, хоть бы в этот раз до крови не расшиб. — Паркурю, — говорит он. Пар-чёрт подери-курит он. Как у него наглости хватает. Нихрена себе у этого малого стальные яйца, если он продолжает напирать на худшую, самую бессмысленную ложь, когда-либо произнесённую на территории Гарнизона. С Мэтта хватит. — Нет. Ты не можешь просто — нет. Это не паркур. — И какое же облегчение — сказать это вслух наконец, и с груди словно свалилась тяжесть. Мэтт повторяет, только чтобы ещё раз услышать это хоть от кого-то: — Не паркур это. Ты паркура в глаза не видел. Звучит почти злорадно. Паренёк скрещивает руки и смотрит на него взглядом, который изо всех сил пытается выдать за оскорблённый, но потом отводит глаза и смотрит в закат. Садящееся солнце зрелищно подчёркивает его лицо. Розы, как замечает Мэтт, лежат у стены, уже пожухлые, потому что никто не поставил их в воду, и что-то есть во всей этой живописной картине, отчего Мэтту начинает казаться, что его впихнули в середину скверного фильма для подростков, в котором он сниматься не хочет. — Я… — говорит паренёк, обнимая себя руками покрепче. — ...я паркура в глаза не видел, — признаёт он, серьёзный, словно только что раскаялся в преступлении. Шаг первый: признать, что проблема есть. Мэтт не опускается до того, чтобы победно завопить, но он близок. — А зачем ты тогда пытался стену поцеловать? Паренёк стушёвывается, и выглядит это… умилительно. Даже в глазах Мэтта. Паренёк дует губы, чёлка свешивается ему на лицо, и Широ никогда не должен этого увидеть. Никогда. Это уничтожит его бесповоротно и непоправимо. — Я пытался кик-флип выполнить. — ...Ты в курсе, что это скейтбордисты делают? — Ой. В течение следующего часа Мэтт узнаёт, что паренёк — Кит — это чёртов ужас во плоти. Он упёртый, способный и абсолютно отвратительный во всех смыслах; его очаровательность — это поверхностный налёт, фасад, за которым скрывается по́тный мальчишка, помешанный на трёх вещах: полётах, целой категории всего, что Мэтт относит к общему понятию «тренировок» и старается поскорее забыть, и гравициклах. — Погоди, у тебя байк есть? Паренёк стеснительно кивает. Ох, нет. Нет. Широ не может узнать об этом. Если коротко, вот как обстоит дело: Широ — это мускулистая бочка пороха, заключённая в бренной плоти, а этот мальчишка, Кит — пожар третьей категории.

***

Короче, эти двое предначертаны судьбой. Они заслуживают друг друга. Но знаешь что? Ничего из этого не заслуживаю я. Дружба с Кэти и Широ окончена, теперь криптид-паркурщик — мой новый лучший друг. Ненавижу вас обоих. — Мэтт. P.S.: С тебя 200$ за розы. Я маме не сказал, но за тобой должок.