Обратным сальто прямо в моё сердце

Дорогая Кэти, я прощаю тебя и завещаю тебе всё, чем владею. Это моё последнее письмо.

***

— Не пойми меня неправильно, но мне кажется, что с сальто у тебя ничего не выгорит. Кит смотрит на него, как бы говоря без слов: «Я услышал, что ты сказал, и знаю, что ты прав, но продолжу бросаться на эту стену, пока не сломаюсь либо я, либо она». Это длится уже три дня. Три дня Кит пытается и не преуспевает в попытках освоить обратное сальто, потому что, как выясняется, Монтгомери настроен серьёзно и хочет посмотреть, на что Кит способен. Три дня Мэтт избегает Широ, снова, потому что первый день после букет-гейта закалил его дух. Вместо того, чтобы хандрить взаперти, Широ рыскает по Гарнизону, будто надеется унюхать на ком-нибудь дух любви к паркуру и недостающие двести долларов. Нельзя ему знать, что технически это был Мэтт. Целый список вещей есть, которые ему знать нельзя, и эта — где-то почти на самом верху, рядом с гравициклом, цветами и тем звуком, который Кит издаёт, когда сталкивается с чем-то крепче себя. Розы остались на крыше, опёртые о стену, иссохшиеся до неузнаваемости. В этом есть какой-то печальный смысл. Как ни крути, ходить с букетом Киту просто противопоказано. Цветы не подходят к его стилю стоического одиночки с трагическим прошлым, за которого его можно принять на первый взгляд, а добавить к этому кадетскую униформу и букет — и он превращается в члена хост-клуба. Убийственное сочетание. Кит готовится к очередному набегу на стену. Мэтт не поднимает взгляд, но инстинктивно втягивает голову в плечи, предчувствуя следующий раунд опосредованной агонии. Кит впечатывается в стену почти так же, как и с каждой попыткой до этого; Мэтт отшатывается. На это всё больнее смотреть. Мэтт тут вообще только для того, чтобы было кому дать знать медикам, что нужно соскрести с крыши то, что останется от Кита после того, как стена наконец победит. — Почти получилось, — кашляет Кит и перекатывается. Мэтт по неосторожности смотрит ему в лицо и немедленно жалеет об этом. По подбородку Кита змейкой струится кровь из носа. Омерзительно во всех смыслах. — Ох, блин, — бормочет Кит и прикрывает нос рукой в перчатке — боже, с этими перчатками можно попрощаться тоже. Мэтт молча швыряет ему пачку влажных салфеток из своего рюкзака. Так продолжаться не может.

***

Короче, он убьётся, и я не знаю, что хуже: Широ в трауре до конца своей жизни, или увидеть этих двоих в одном помещении снова.

***

— У меня есть план, — говорит Широ тем вечером. Говорит он уверенно, собранно и спокойно; разительная разница с предыдущими несколькими днями. Только не спрашивать, только не спрашивать… — Что за план? Широ закидывает ногу на ногу, как злодей в плохом боевике. — Увидишь. Мэтт закатывает глаза. — Зловеще. Этот план имеет отношение к… Киту? — Он старается не поморщиться. Кит. Это имя вызывает ассоциации с клетчатыми рубашками и усами, сальными волосами и духом придорожных забегаловок — никак не с оленьими глазами и ногами от ушей. Каждый раз, как он это имя вслух произносит, что-то внутри умирает. Уши Широ вспыхивают, и он неопределённо дёргает плечом, что может означать только «да», как ни всматривайся.

***

Я должен был предвидеть это. Ты бы предвидела. Да-да, мы просто вызовем кадета на повторное тестирование, ничего такого. Я хочу умереть. Я ещё в жизни так близок к смерти не был, Кэти.

***

Всё становится предельно ясно, когда Айверсон вызывает его к себе в кабинет на следующий день. Его вызывают ровно в тот момент, когда он жадно уничтожает запечённые макароны с сыром. Это единственная приличная еда, которая перепадает им в Гарнизоне. Широ доедает третью порцию, далеко обогнав Мэтта в их неофициальном состязании. Кадет, принёсший послание, останавливается у их стола и вытягивается по струнке, завидев Широ. У кадета прилизанные каштановые волосы и приятная улыбка, и он либо влюблён в Широ, либо ещё никогда не видел, чтобы кто-то уничтожал макароны с сыром так, словно встретился с ними в тёмном переулке в два часа ночи и получил от них пятьдесят баксов. Мэтт бы сам заплатил, чтобы поставить Широ перед выбором: макароны с сыром по первому хотению или Кит. Вот как низко он пал. — Э-э, Холт? Айверсон тебя видеть хочет, — сбивчиво говорит кадет, заворожённо глядя на то, как Широ облизывает ложку. Широ сейчас снова сунет её в тарелку; ложка снова испачкается. Это абсолютно точно лишнее, как и всё, что Широ делает. Это его особенное умение: тягать, скажем, восемьдесят фунтов штанги, будто это его святой долг, а не из чистого тщеславия рисование. Мэтт опрокидывает в себя остатки макарон с сыром, как алкоголь из рюмки, и встаёт. Призыв к Айверсону испугал бы любого смертного, но Мэтт уже давно вышел за пределы и жизни, и смерти. — Да, иду. Дорога короткая. Мэтт не позволяет себе мечтать. Почётная отставка была бы почти что благословением. Когда он приходит, дверь в кабинет уже отперта. Айверсон сидит за столом и смотрит на стопку бумаг, будто это его последнее волеизъявление. Скверный знак. Он поднимает взгляд на Мэтта, когда тот входит, и жестом велит сесть на стул напротив. Мэтт садится, чувствуя себя пациентом, которому вот-вот озвучат смертельный диагноз. Айверсон смотрит на него долгое мгновение. — Холт… любые изменения состава вашей команды требуют согласия всех её участников. — Он кивает на стопку бумаг. Мэтту становится дурно. — У вас будет новый пилот, если ты одобришь. Это последнее, чего он ожидал — и при этом первое, о чём он подумал. — Почему? Широ лучший пилот… — К вам добавится второй пилот, — уточняет Айверсон, смертельно серьёзный, и в этом нет никакого смысла, только вот смысл всё же есть. Это не нормально ни в какой из версий реальности, но Мэтт попрощался с реальностью ещё несколько дней назад. — Кто? — спрашивает он скорее для проформы. — Кит. Ну конечно. Именно к этому всё и шло. Широ встретился с паркурщиком. Широ узнал, что паркурщик — пилот высшего класса. Широ втрескался в паркурщика-пилота высшего класса всеми фибрами души. Широ на всё пошёл, чтобы каждое мгновение провести поближе к паркурщику-пилоту высшего класса. — ...Позвольте начистоту, сэр? Айверсон прикрывает глаза, как будто не знает, стоит ли оно вообще того, но будто уже догадывается, что разрешить Мэтту говорить свободно будет наибольшей ошибкой всей его жизни. Наконец он кивает. — Сэр, почему? — спрашивает Мэтт, как умирающий. Как человек, которого выбросили за борт спасательной шлюпки посреди Тихого океана, потому что это не метафора даже. Почему вы позволили этому случиться? Почему вы пошли на это? Чем Широ вас шантажирует? Мэтт протягивает руку в темноту, и только Айверсону решать, хвататься за неё или нет. Мэтт почти добавляет: «Если он вас шантажирует, я могу помочь. Разрешите мне помочь». Айверсон прижимается лбом к ладони и делает вдох, ощутимо преисполненный боли. — Кадет, про кота Шрёдингера знаешь? Мэтт оскорблён. Такие вопросы задают те, кто физику на уровне старшей школы знают, но мнят себя знатоками. Шрёдингеров кот. Стыд. Он не закатывает глаза, но только потому, что в противном случае они закатятся так далеко, что он воочию полюбуется на то, как у него отмирают клетки мозга. — Я в этом деле давно варюсь. Я видел… всякое. О некотором жалею, что видел. Знаешь, я однажды застукал Монтгомери… — он обрывает сам себя, покачав головой. Восхитительно просто: Мэтт теперь его персональный психотерапевт. Наверное, теперь он начнёт рассказывать про свои сны — и если начнёт, то Мэтт просто встанет и выйдет. У каждого существует свой предел личной гордости, который нельзя ронять, и это — предел Мэтта. — Забудь. Я к чему клоню: Широгане и этот кадет? Они мой кот. Два лучших пилота, которые у нас есть. — Он качает головой снова, и Мэтт впервые замечает, что декоративный графин с виски в шкафчике позади стола пустует наполовину. — Пока они могут летать, про остальное я знать не хочу. Ни слова, ни взгляда. Они — мой кот, и я запираю их в коробке. Он прибегает к политике сдерживания, осознаёт Мэтт. Последняя тактика великих полководцев с незапамятных времён: не можешь уничтожить — сдерживай. —Я — коробка, — слабо говорит Мэтт. Айверсон не смотрит ему в глаза, но тяжело кивает. — С чего вы взяли, что я соглашусь на это? — Это ход конём, и Айверсон это понимает. Он трёт ладонью глаза. — Что ты хочешь, Холт? — Я… — Это твой момент. Не слажай. — ...Я хочу телевизор. — Невероятно, но Айверсон кивает. — И безлимитный доступ к интернету? — пробует Мэтт. Айверсон кивает снова. — Без фильтров. Айверсон кривится: — Ладно. Мэтт упивается властью. Всё неизбежно катится к единственно возможному исходу, и раз уж Мэтту предстоит жить в мире, где его изгонят из собственной комнаты, когда Широ приспичит завалить своего омерзительного потного чудо-спортсмена, Мэтт возьмёт себе всё, что захочет. — И собаку. — Шах и мат. Айверсон щурится. — Нет. — Но… — Нет.

***

Попытаться стоило. В общем, я перешлю мои вещи тебе. Эти двое должны встретиться завтра, и я подозреваю, что шок убьёт одного из них или их обоих сразу. А я покойник в любом случае. — Мэтт. P.S.: Передай Роверу, что я любил его больше, чем кого-либо. Он самый героический пёс из всех псов на свете.