Запрети мне

Из всей палитры акварели, подаренной мне бабулей, использованы были несколько цветов: белый, черный, синий и коричневый. Остальные двадцать оставались нетронутыми. Я достал из шкафа ватман, приколол кнопками к стене. Набрал воды в банку, промыл кисти. Неуверенно макнул в зеленый. Не думал, что из этой затеи получится что-то путное, но спустя час или меньше весь ватман был закрашен желтым, зеленым, лиловым, голубым. В дверь позвонили. — Бабуль, открой, я занят! Отодвинулась щеколда, кто-то вошел, разулся. Судя по интонациям, бабуля ему рада. Сзади меня зашуршало. Не оборачиваясь, я узнал его по терпкому аромату. — И что ты тут делаешь? Фрейя не отшлепает тебя за непослушание? — Если кто и отшлепает, так это только ты. Матс сел сбоку и сложил ноги по-турецки. Он рассматривал мое творение. — Лиловый зубастый дельфин пожирает опарышей на ромашковом поле? — он приподнял бровь. — Это радуга над лесом, — пояснил я. — Но доля артхауса здесь тоже есть. Видишь пятно в углу? Это грибник. — При чем тут грибник? Да и не похож он на человека, бесформенность какая-то. — Потому, что он давно умер. Разложился, вот и бесформенный. Матс закатил глаза. — Не удивлюсь, если через пару лет ты откроешь выставку, — сказал он. — Сейчас такое модно. У тебя краска на носу, дай вытру. Я, кстати, уже предупредил твою бабулю, что поживу у тебя какое-то время. — Смешная шутка. — Я не шучу. Я из дома ушел. Он указал на спортивную сумку, оставленную у двери. Я промыл кисти и бережно сложил их в коробку. Я старался делать это медленно, но от волнения у меня все-равно дрожали руки. — А как же отец? — Мы поговорили с ним вчера, а сегодня утром он улетел в Уругвай. Я не ожидал, что он так спокойно отнесется к тому, что единственный сын - гей. Он даже пошутил, сказал, что не зря родилась Фрейя, хоть от нее внуков дождется. Сказал, что это только моя жизнь и мне выбирать, как ее прожить. Главное, чтобы прожить ее счастливо и ни о чем не сожалея. — А Фрейя? — Орала весь день, потом плакала, потом опять орала. В итоге сказала: выбирай, либо я, либо он. После этого я собрался и ушел. Я же могу у тебя пожить? — Ты еще спрашиваешь? Я толкнул Матса на пол и сел на него сверху. Мои руки ползли под его футболку. — Так сразу? — возмутился он. — Но я кушать хочу! Это не гостеприимно! — Я тебя накормлю, когда расплатишься натурой. — Отлично, мало того, что я бомж, так уже и трахаюсь за еду! Ты дверь хоть запри! 28 января — Тебя не смущает, что я сижу на антидепрессантах не первый год? — И что? Если однажды ты не возьмешь с кухни нож и не зарежешь меня во сне, то ничего страшного в этом нет. Тем более ты с них скоро слезешь, я помогу. И вообще, пусть это будет твоей изюминкой, этот твой полубезумный образ мышления. Я всегда считал, что каждый человек должен быть особенным. Чтобы ты мог узнать его по шагам, по звонку в дверь, по одной написанной строчке в блокноте. Чтобы только он по-особому завязывал шарф и складывал книги на полке. Чтобы хотелось всегда пить только им заваренный чай, пусть он и из пакетика. — Да ты романтик! — Нет, я просто влюбленный человек. 29 января На большом перерыве между парами я нашел Матса в столовой. Он уже занял столик, на котором я увидел бутерброды и… мороженое. — Пломбир? — удивился я. — Захотелось, — пожал плечами Матс. Я не сразу заметил повышенное внимание с соседнего столика. Несколько девчонок сначала поглядывали на нас украдкой, искоса, затем, осмелев, стали хихикать, едва ли не показывая пальцем в нашу сторону. — Я их знаю, приходили к нам домой, — сказал Матс. — Подружки Фрейи. Этот цирк я могу объяснить только тем, что она растрепала о наших отношениях во всех интимных подробностях. Он повернулся и подмигнул одной из них. Девчонка покраснела. — Давай добавим впечатлений? Они же не зря сюда пришли, просто пообедать что-ли? С этими словами он макнул палец в шоколад, которым было полито мороженное, и провел им по моим губам. Вслед за этим случился самый, пожалуй, откровенный поцелуй на моей памяти. Девушки за столиком разом притихли. Я не удивился бы, если бы у всех них разом пошла из носа кровь, как в японских комиксах. — Я же знаю, их это заводит, — проговорил Матс, начиная поедать подтаявшее мороженное. — Их заводят геи? — хмыкнул я. — Почему бы и нет? Заводит всегда запретное, то, чего очень хочется, но нельзя, потому что стыдно. Мало кто из этих одуванчиков не мечтал, чтобы их грязно не отымели где-нибудь толпой. — Не порть мне аппетит, пожалуйста, гребаный извращенец. Откуда тебе знать, о чем они фантазируют? — Я видел их переписки с сестрой. Достойный аргумент, согласись.