Моника постоянно чешет языком

Все дело в трехполосной улице и дождливом вечере дня рождения Ронни. Ему семь. Все дело в ощущении, которое возникает у меня, когда я вспоминаю ту улицу. Тот вечер, тот дождь. Кто-то произносит: «Мертв, как гвоздь в притолоке», – и только тогда я начинаю плакать. Потому что это мой маленький братик. Мой мертвый маленький братик. Сейчас неподходящее время, чтобы говорить что-то вроде «мертв, как гвоздь в притолоке». Сейчас нужно засунуть его твердый, холодный язык обратно в рот, вытереть его насухо и найти его воскресный костюм. Когда мы с ним остались вдвоем, я несколько раз ткнул в его язык, пытаясь запихнуть его за нижние зубы, чтобы он не вываливался. Вы когда-нибудь трогали язык мертвеца? Вы когда-нибудь чувствовали пустоту того, что больше никогда не будет сказано? Никакого больше «Осалил, ты вода!» Никаких больше криков: «Марко! Поло!» – летом у пруда. Язык не хотел оставаться там, куда я его пихал. Ронни сидел слишком прямо. Пока мы не положили его на спину, язык все время выпадал и дразнил меня, делая брата похожим на умственно отсталого. Мертвая, холодная рука. Ронни был моим единственным братом. Я хотел научить его всему, что знал. Нам было предназначено вместе искать приключений. Нам было предназначено стать кем-то особенным. Вместе. Кем я буду теперь? Кем я могу стать после этого вечера? Когда эта улица сможет стать чем-то, кроме улицы, на которой он умер? – Ричард, иди на кухню, к матери. – Я хочу помочь! – Делай что сказано. Ты нужен матери, – произносит отец своим обычным усталым тоном. Своим тоном, говорящим: «я работаю на двух работах, мне ни черта не платят, я устаю как собака». Я знаю, что какая-то его частичка думает, что теперь ему надо кормить на один рот меньше. Но кто может знать, о чем он думает? Кажется, за восемь лет моей жизни он разговаривал со мной раза три. Так что все, что я от него слышал – это как он понукал маму и орал, чтобы она вынула голову из своего пузырька с таблетками. Все дело в том, что я знаю: ей не на чьем плече поплакать, кроме моего. Тогда я и решил навсегда оттуда убраться. Позади остались люди и мокрые опавшие листья на асфальте улицы, которую я никогда больше не увижу. *** На сороковой день рождения я купил Ронни его собственную сорокадвухметровую океанскую яхту и поставил ее в Токио прямо рядом с нашей. Надя все время жалуется на соседей, где бы мы ни причалили. Так я, по крайней мере, могу отвечать за половину из них, потому что теперь половина наших соседей – это мой давным-давно мертвый брат, на которого Надя уже не может жаловаться. – Боже! Интересно, чья она, – говорит она так, как будто я не понимаю, о чем она. – Как ты думаешь, какой она длины? Больше нашей? – Если дать ей немного времени, она рано или поздно всегда говорит прямо: – Рич, клянусь, она не меньше сорока метров! О боже! Представь себе, сколько она стоит! Это все, что Наде важно. Яхта могла быть набита тухлым тунцом или мертвыми телами нелегальных беженцев, но ее интересовало только, сколько ты за нее заплатил. *** У себя в офисе я снимаю катышки с моего костюма от «Армани» цвета бурой осенней листвы, слушая, как барахлит связь в трубке. Кто-то говорит мне, что мой отец болен. Это мой кузен Джек. Кузен Джек, с которым я не разговаривал с той самой дождливой ночи тридцать три года назад. Тот самый Джек, который сказал: «Мертв, как гвоздь в притолоке», – как будто у меня умер какой-нибудь хомячок. Джек, который никогда не терял братьев, потому что у него их не было. Он рассказывает мне, кто собрался в старом доме. Что-то говорит про прощание: – Осталось не так много времени. – Спасибо, что сказал, Джек, – отвечаю я и нажимаю на кнопку телефона. Потом набираю «1» и вызываю Делию, мою помощницу: – Делия, пошлите моей матери цветов, хорошо? – Да, сэр. – И напишите на карточке: «От Ричарда». От Ричарда, который от вас сбежал. Который не вернется. От Ричарда, который удачно женился, живет на пять городов, путешествует по миру на собственной тридцатиметровой яхте – который вырос и стал человеком, какую бы судьбу ни готовила ему эта чертова улица. *** Через две недели, в Милане, Делия переключает на меня звонок с мобильного телефона у его смертного одра. – Если хочешь застать его живым, тебе придется выехать немедленно и налегке, – сообщает Джек. Я прошу его передать отцу мои наилучшие пожелания. Он начинает что-то говорить, но я переключаюсь обратно на конференц-звонок по поводу «Fresh Energy Corp.» – первичного пакета акций, который нам то ли нужен, то ли нет. – Не отвлекайте меня больше, – прошу я Делию. Надя вернется из Японии через три дня. Она говорит, что ей нужно еще разок «напоследок» сходить по магазинам, прежде чем лететь на юг. Как будто она никогда больше не пройдется по магазинам. *** На сорок первый день рождения я купил Ронни двадцатиметровый катамаран 2005 года, чтобы плавать по Средиземному морю. Я поставил ее в «Y. C. Italiano», в Генуе, рядом с тем, который купил Наде. Я представляю, как пихаю его локтем, ухмыляюсь и спрашиваю, как два парня с улицы Безработицы оказались тут. Я представляю себе, как мы бросаем якорь и лежим на палубе, глядя, как на средиземноморское небо наползают тучи. *** Похороны отца сливаются в сплошное пятно. Большую часть их я слишком пьян. Надя не успела вовремя приехать из Японии. А потом осталась там еще на неделю: мол, не хотела жить в Милане без меня. По-моему, странное оправдание, но я уже ничего не спрашиваю. Слишком охотно она бросается объяснять, как принято жить в ее семье. – Похороны... Какая гадость, – вздохнула она, как будто речь шла о еде для бездомных на пластиковой тарелке. Мне хотелось напомнить ей, как хоронили ее собственного отца – как будто он чертов король Испании, – но потом я решил, что она мне здесь и не нужна. От нее никакого толку. Дело в том, что я женился на собственной матери. Но вместо помешанной на чистоте женщины под таблетками, у которой нет времени отвезти Ронни, которого я вытащил из пруда, ко врачу, мне досталась помешанная на шопинге женщина с миллионом платьев, у которой нет времени помочь мне хоронить отца. Помешанная на роскоши женщина, которая не хочет рожать детей, потому что с ними слишком много хлопот, а еще от них растяжки. Дело в том, что я превратился в собственного отца. Меня нет. Неважно, по какой причине. Хотя я и думал, что моя жизнь пошла в противоположную сторону от его. После похорон я не вернулся в дом. Я попросил водителя отвезти меня на ближайший рейс в Италию, а значит, я летел в самолете, под двумя одеялами, с шампанским и тремя трюфелями «Амедей» под рукой, хотя еще не успел даже протрезветь после утренних событий. Проснувшись через семь часов где-то над Атлантикой, я смог убить в себе все чувства, кроме ненависти к теперь уже покойному отцу. *** Надя сияет и тянется ко мне с другого конца палубы. Мы отплыли шесть часов назад, и ей уже скучно. Увидев свою мать, я решаю еще немного постараться быть хорошим мужем. – Я хочу назад! – Но ты же сказала, что останешься на ночь! – просительно тяну я, поправляя снасти. – Да, но потом вспомнила про распродажу в одной лавке... Надо позвонить Луке и записаться. – Но мы собирались... ну... окрестить ее. – Ричард! Мы уже устроили вечеринку! С рекой шампанского! Теперь я хочу обратно на твердую землю. Кажется, у меня морская болезнь. – Она разглядывает меня сквозь очки от «Гуччи» и ухмыляется. Я подаюсь вперед, кладя руки на колени, и солнце бьет мне в глаза. Я щурюсь от ее сияния. Я начинаю понимать, что мне сорок два и я ненавижу свою жизнь. *** В суде она начинает утверждать, что каждый пенни на нашем счету достался ей от «папочки». Это невыносимо меня раздражает, потому что Надя на дух не переносила старого хрена с тех пор, как в 1986 году он избил ее брата-гея до потери сознания. Как будто мало того, что я теперь вынужден доказывать, что я и без ее наследства вполне состоявшийся человек, и доказывать каждый свой чих кучей бумажек, теперь она еще принялась обелять своего кретина-отца с черным сердцем. В конце ее адвокат встает на ноги и достает две огромных, размером с плакаты, фотографии на подставке из пенопласта. На одной из них – увитая плющом усадьба, в которой росла моя жена, а на другой – бедная улочка моего детства. Видеть ее снова – как нож в спину. – Разумеется, – говорит адвокат, – будь все наоборот, будь он вот отсюда, – он поднимает фотографию усадьбы, – мы бы все были уверены, что девчонка вот отсюда, – он поднимает вторую фотографию, – охотится за его деньгами. Надеюсь, уважаемое жюри, вы не опуститесь до сексизма. После этого все смешалось. Я чувствовал, что рядом сидит Ронни и держит меня за руку. Я видел, как мы с ним вдвоем лежим на бедном заднем дворе и смотрим на облака. Какая разница, что у меня теперь останется? Какая разница, сколько она заберет? Дело в том, что теперь я понимаю: эта улица – все, что мне нужно. Все, чего я хочу. Дело в том, что я чувствую, когда представляю, как на следующей неделе Ронни отвяжет свою океанскую яхту и мы поедем кататься. Как мы будем любоваться Радужным Мостом. Как мы будем вместе плавать и глубоко нырять – только теперь не я его вытащу, а он утянет меня на глубину.