Моника постоянно чешет языком

Дейрдре намазала лицо белилами. Это странно, потому что она не наряжалась клоуном с тех пор, как пятнадцать лет назад ушла из цирка Гормана. Она выдавливает из тюбика еще каплю и толстым слоем размазывает вокруг правого глаза, стараясь мазать как можно ближе к нижнему веку, чтобы скрыть синяк, который Стивен поставил ей перед тем, как уйти на работу. В супермаркете дети тыкают в нее пальцами и визжат: «Мама! Смотри! Клоун!» Ей хочется вязать из них узлы, как из воздушных шариков, чтобы получались животные. Или геометрические фигуры. Ей хочется давить их ногами и слышать, как они лопаются. Теперь он плотник – работает в фирме окон ПВХ на той же улице, что и государственная свиноферма, где он работал раньше. Тогда он бил ее меньше: то, что он вливал в себя в пабе Дэнни, ослабляло его кулаки, похожие на соленый бекон. Это было до того, как его долги стали совсем огромны и он начал делать ставки, чтобы спасти ситуацию. Как будто это могло помочь. Как будто достаточно подумать об Испании, чтобы промозглая ирландская погода стала лучше. – Дейрдре, ты вообще в курсе, сколько у нас сраных долгов? – спросил он сегодня утром. Она всего лишь попросила пятерку. – Ты вообще представляешь, сколько стоит лечить твой бессмысленный уродливый рот? *** Она заходит в киоск за местной газетой, чтобы поискать там работу, на которую можно устроиться так, чтобы Стивен не узнал. Потом выходит, смотрит налево и направо, прежде чем сойти с тротуара, и видит, что он курит на углу у букмекерской конторы Гарри Меера. Половина первого. Он опять просаживает деньги в обеденный перерыв. Ставит на лошадей. На собак. На футбол. Если бы мог, он бы поставил на капли дождя. На бегающих по парку детей. Он уверен, что ставки ничем не отличаются от инвестиций. Он уверен, что однажды ему за все воздастся сторицей. – Дейрдре? Дейрдре оборачивается, видит Маргарет, и ее сердце пропускает удар. Маргарет Ламм, помоги ей боже. Все узнают, если кто-то еще не в курсе. Маргарет открывает рот, чтобы что-то сказать, но Дейрдре исчезает в фургоне, суетливо помахав рукой, делая вид, что куда-то спешит. Делая вид, что занята. Делая вид, что она – скорая клоунская помощь, несущая людям счастье. Стивен замечает фургон и прищуривается. Он пихает чеки на ставки в карман, бросает сигарету в люк и сплевывает. Придя домой, она звонит доктору Биллу, стоматологу, и отменяет запись на понедельник. Он один раз уже спрашивал, откуда у нее синяки на запястьях. Нельзя выдирать зубы в белилах. Нельзя обмануть того, кто не желает быть обманутым. *** За ужином она видит, что его руки все в серебристой пыли от стирания билетов, и под ногтями она же. Он всегда выигрывает несколько долларов. Два, пять или десять. Однажды, в рождество, когда пришла большая гроза, – даже пятьдесят. Он говорит, что это дармовые деньги, и покупает на них новые билеты. В иные дни он может целый час стоять у стойки, стирая билеты, выигрывая крохи, отдавая из обратно и снова выигрывая крохи, пока его карманы не пустеют и перед ним не скапливается кучка мятых несчастливых билетов. По ее прикидкам, он тратит на них не меньше ста долларов в неделю. И еще по пятьдесят – дважды в неделю, когда разыгрывают лото. Он всегда ставит на одни и те же числа. Его счастливые числа. Счастливые числа, которые никогда не выигрывают. – Это что, по-твоему, белый соус? – спрашивает он. – Да. – Она опускает взгляд на свои колени, пряча от него синяк: его всегда злит, что у нее бывают синяки. – Это мерзкая дрянь, Дейрдре. На вкус как грязь. – Прости. Я принесу тебе бурого соуса? Он всегда... Не успевает она договорить, как он поднимает тарелку, швыряет ее на стол вверх дном и отодвигает стул: – Пойду в паб. Она спокойно подцепляет на вилку кусок бифштекса, проводит им по пюре, окунает в белый соус и осторожно просовывает в рот. Она жует, пока он не выходит за дверь, а потом находит в себе силы проглотить. У нее осталось всего два моляра, и доктор Билл предложил ей подумать о вегетарианстве. Он сказал, что это принесет ей колоссальную пользу. Что это полезно для здоровья. Полезно для здоровья. Совсем не то, что нужно человеку, который хочет умереть. А она хочет. *** В пятницу кто-то поджигает букмекерскую контору Гарри Меера. В четыре утра Стивен ложится в кровать, воняя соляркой, а Дейрдре зарывается в подушку и думает, какой была бы ее жизнь без него. Она вспоминает их знакомство. Летом 1989 года имя Гормана еще внушало уважение. Утренние представления еще собирали неплохие толпы народа. Марокканцы в шатрах еще делали что сказано, а не угрожали подать в суд, чтобы им больше платили и обеспечивали лучшие условия. Они делали свою работу: ставили декорации, снимали их, перегоняли животных, возили цирк с места на место, помогали Фрэнку Горману починить генератор, когда все снова одновременно включали душ, фены или обогреватели и фургоны погружались во тьму. Жизнь, состоящая из ночных гулянок в городах, о которых никто никогда не слышал, переездов в три часа утра, грузовиков, застрявших на грязных футбольных полях среди сахарной ваты и пустых ведерок от попкорна – жизнь циркачей, как бы безумно это ни звучало, еще была вполне приличной. Стивен искал выездную работу, чтобы сбежать от неприятностей в своем городе. Он хотел сбежать и стать артистом. Единственным его талантом была жестокость. Поэтому его взяли укрощать верблюдов. Теперь она вспоминает его мощную спину, бугры мышц на руках. Теперь она видит его обаяние и думает, что надо было заметить еще первый звоночек – тот легкий шлепок. Но он был ее шансом спастись. Она не хотела всю жизнь быть Дейрдре Большие Ноги. Она уже возненавидела хихиканье детей и благоговение на их лицах, когда она выстреливала им в лицо из цветка в петлице ее красного в белый горошек наряда. Она уже ненавидела их писклявые голоса и дурацкие вопросы и их старших братьев, пытавшихся перерезать тросы шатров карманными ножами. Ей надоело приносить счастье другим, становясь все несчастнее и несчастнее. Он запаха солярки у нее болит живот. Убедившись, что Стивен заснул, она выходит в кухню, берет телефонную трубку и кладет на стол. Она сверлит ее взглядом. Она не знает точно, что это он поджег контору Гарри, зато знает, что Стивен задолжал Гарри огромную сумму и от него воняет соляркой. Она знает, что Стивен подворовывал на работе, чтобы заплатить Гарри проценты за неделю. Она знает от секретарши доктора Билла, которой вчера звонила, чтобы перенести запись, что на прошлой неделе Стивена уволили и он до сих пор не нашел времени ей сообщить. – Кому ты собираешься звонить посреди ночи? – лающе допытывается он, стоя в дверном проеме. – Чего? – Не успевает она оправиться от потрясения, как он уже держит ее за волосы. – Хочешь, чтобы твоего мужика заперли, да? – Отпусти меня! – Она выдергивает волосы из его грозного кулака. – Никому я не звонила! Он выходит в коридор и выуживает что-то из кармана куртки. Потом возвращается на кухню и хлопает об стол рулоном розовых лотерейных билетов: – Здесь есть выигрышный. Я его чувствую! Их не меньше ста. – Иисусе! Это же недельная зарплата! – Моя недельная зарплата, – поправляет он. – Моя, Дейрдре. – Но у нас же счета! Мне... мне... нужно купить еды! – Ты плохо слышишь? Она смотрит на него, скрестив руки на груди. Он искренне уверен, что они выиграют. Она читает это в его глазах. Невинных. Таких же, как у тех тупых детей, которые верили, что у нее правда такие большие ноги. – Не можем же мы есть лотерейные билеты! – возражает она. Его лицо искажает гримаса. Прежде чем она успевает пошевелиться, он хватает ее за волосы на затылке, сминает пригоршню билетов и один за другим запихивает их ей в рот: на губах остаются порезы от бумаги, а его кулак давит ее нос до крови. Она не может вдохнуть и чем отчаяннее пытается глотнуть воздуха, тем глубже он запихивает билеты, так что у нее пересыхает во рту. Бумага липнет к стенкам рта. Она уже в горле. Она там, где раньше были зубы. – Может, хоть так научишься не раскрывать свой чертов рот, – произносит он, позволяя ее ослабевшей голове упасть на сосновую столешницу с пятнами от кружек. Он сгребает остальные билеты, выбегает наружу, в темноту раннего субботнего утра, и трогается с места, злобно скрежеща колесами по щебенке. *** Гарри Меер сказал полиции, что Стивен сжег его контору. После воскресной мессы полиция допрашивает Дейрдре, выясняя, куда он скрылся. Она рассказывает им все, от запаха солярки до того, что вчера он не вернулся домой. – Он меня убьет! – говорит она, показывая желто-зеленый синяк под глазом, который он поставил на той неделе, порезы от бумаги вокруг рта и дырки от выбитых зубов. Они обещают посадить его, как только найдут, и оставляют свой номер телефона. Она закрывает за ними дверь, включает дневной выпуск новостей и садится смотреть с чашкой чая и толстым ломтем черствого хлеба. Она пытается слушать о главных событиях, но ее мозг работает на автопилоте – пытается придумать запоздавший на пятнадцать лет план побега. Она подумывает сесть на паром и навестить сестру в Бристоле. Или сесть на автобус, уехать на север и попробовать найти младшего брата: когда она в последний раз слышала о нем, он работал в дублинском банке. Она подумывает вернуться в цирк Гормана. Восемь месяцев в году таскаться от жидкой грязи к жидкой грязи и развлекать невоспитанных, переевших сладкого детей. Новости сменяются прогнозом погоды, и она выныривает из собственных мыслей. Дождь. Ветер. Облачно. Она слушает краткую сводку новостей: митинг протестующих у зданий правительства, два убийства в жилом районе Дублина, пропавшую девочку нашли живой; дождь, ветер, облачность. А еще вчера вечером кто-то выиграл в лото, но победитель еще не объявился. Диктор тарабанит победившие цифры, и она замирает на месте: 12, 16, 23, 34, 36, 39 и 25. 12, 16, 23, 34, 36, 39 и 25. И вот она уже роется в кухонной мусорке, разворачивает смятые розовые билеты, все еще разбухшие от ее слюны, наконец находит нужный и дважды проверяет цифры. Потом трижды. 12, 16, 23, 34, 36, 39 и 25. Она разглаживает билет, аккуратно складывает его, прячет в чашечку бюстгальтера и идет в спальню. Там она рассматривает в пыльном зеркале свои бесформенные беззубые щеки, собирает немного одежды в старую ковровую сумку и вызывает такси.