Моника постоянно чешет языком

На планете Н-125 одна река. Очень сильно загрязненная. Иногда мне кажется, что я стою по грудь в кормовой патоке с крапинками металла, по которой плывет промышленный мусор и трупы. Когда я работаю в ней, мне платят семьсот земных долларов в час. Кроме реки на Н-125 почти что и нет впечатляющих видов. Ее поверхность усеяна кратерами, как на Луне, только уродливее. Повсюду понатыканы шахты, чтобы можно было добыть всю алюминиевую руду до последней унции, отвезти ее на Землю и эти наивные кретины еще годик прожили бы спокойно. Несколько монохромных каньонов и пиков выглядят любопытно – если, конечно, вы не видели Гранд-Каньон и Скалистые горы. А я видел. И, конечно, никогда больше не увижу. Даже если я выиграю в лотерею, я уже буду слишком стар. Меня отправили на Н-125 четырнадцать лет назад, и сначала я работал в шахтах: я был заключенным, и труд меня едва не убил. Потом я стал свободным, и теперь работаю в секторе 3-С – вылавливаю из загрязненной реки-16 трупы, холодильники, телевизоры, транспортные средства – чего только не кидают сюда местные жители! – и все, что может забить гидрогенератор. Конечно, если до меня доплывает труп, это значит, что Фрэнк из сектора 2-H плохо выполняет свою работу. А если досюда добирается мелкая бытовая техника, это значит, что Дэнни из сектора 2-D тоже не очень хорошо работает. Но я их даже не виню. Я раньше работал во втором секторе, и от запаха крематория там иногда просто невозможно не потерять сознание. К тому же, Дэнни и Фрэнк, как и большинство из нас, долго и тяжело работали в шахтах и остались калеками. Теперь, сорок лет спустя, население планеты составляют заключенные, отрабатывающие свои преступления и не получающие ни копейки, и бывшие заключенные вроде меня, которые работают на независимых промышленных подрядчиков за безумные для Земли деньги. Единственный недостаток моей зарплаты – семьсот долларов в час – то, что на Н-125 нечего покупать. Вообще нечего. У нас все стопроцентно бесплатно. Но нам все равно платят. Так что мы тут живем в постоянной экономической импотенции. Это все равно что жить внутри глазного яблока и не видеть, что снаружи. Немножко математики. Семьсот долларов в час – это семь тысяч в день. Сорок две тысячи в неделю или два миллиона сто тысяч долларов в год. И каждый месяц в день зарплаты я могу только злобно смотреть на эту сумму. На сумму всей моей жизни. Десять цифр на экране. 24 864 990,11 долларов. Прочтите вслух: двадцать четыре миллиона восемьсот шестьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто долларов и одиннадцать центов. Я не могу ни послать их домой, ни купить на них что-нибудь. Если в ближайшие семь месяцев я не выиграю в лотерею, моя песенка спета. Мои воображаемые деньги вместе со мной поплывут по реке-16 – водной дороге для усыпленных, – а потом нас выловит Фрэнк или кто-нибудь, кто заменит меня в секторе 3-С, и превратит в пепел цвета рассвета на Н-125. Немногие счастливчики, успевшие до пятидесятилетия выиграть в лотерею, получают разрешение перевести свой заработок в земной банк и вернуться домой, а всем остальным только и остается смотреть на цифры на экране, пока их не уйдут на пенсию. *** Дома я еще мальчиком рыбачил в Ниагаре. В двадцать третьем веке, после столетий загрязнения и небрежения, Корпус Земли его восстановил. Они финансировали проекты по восстановлению рек, очищению океанов и очистке арктического льда, открывая далекие планеты, богатые тем, что еще интересует земных потребителей, и выдаивая их до последней капли. Как какие-нибудь подростки начала тысячелетия, они сдавали бутылки из-под газировки, получали за них монетки и покупали на них еще газировки. Я вырос и создал прекрасную семью. У меня были два сына, малышка-дочь и любимая жена Джин. Мы жили в маленьком домике с солнечным отоплением к востоку от Рочестера в поселении, известном своим маленьким населением: когда меня увезли, там жило около двух миллионов людей. Остальному штату Нью-Йорк повезло меньше. Когда Манхэттен затонул, тридцать миллионов выживших рассыпались по ближайшим городкам. Тяга к высоте привела толпы жителей в горы Катскилл, Поконо и Адирондак. Рочестер стоял у озера и обошелся без особого притока. Я никогда особо не разбирался в истории, но, насколько я помню, закон о переработке ввели в США где-то в двадцать первом веке. После второй революции 2234 года на него какое-то время закрывали глаза, но сто лет спустя, когда родился мой старшенький, Джинеро, по стране уже каждый переработочный день сновали бригады с детекторами и средствами обнаружения. Пока Джинеро не стал подростком, у нас не было даже ни одного штрафа. Две банки от газировки в контейнере для бумаги и компоста обошлись мне в четыре с половиной тысячи долларов. Пять недель спустя Джин, видимо, на что-то отвлеклась и положила не в то ведро стеклянную банку, что стоило мне второго штрафа, вдвое больше первого, и строгого предупреждения, что я так легко отделаюсь не больше пяти раз. Пять штрафов – а потом владелец дома отправляется в тюрьму. Стоял двадцать четвертый век – таких ошибок не прощали. Я собрал семейный совет и объяснил, что, если мы не будем осторожнее, меня могут бросить в тюрьму, поэтому мы перестаем покупать все, что кладут в стеклянные и жестяные банки, и я начинаю тщательно осматривать каждый пакет мусора, который отправляется из кухни в гараж. С того дня Джинеро каждый день пытался протащить мимо меня что-нибудь запрещенное. Думаю, это у него был такой подростковый бунт, но он не понимал всех последствий. Я бы потерял работу в рекламной фирме. Меня бы отправили в тюрьму. Наша комфортная жизнь верхнего среднего класса в одно мгновение стала бы неотличима от существования всякого сброда, который стекается в горные города вроде Нового Гарлема, Нового Бруклина и Нового Бронкса. Джинеро был тринадцатилетним озорником. Никакие мои слова не могли убедить его, что это не игра. Третий штраф, на двенадцать тысяч долларов, я получил за смятую банку от газировки, которую он запихнул в пакет после того, как я осмотрел его и выставил перед участком. Четвертый – за стеклянную бутылку, которую он, видимо, стащил из соседского контейнера для стекла и выкинул в мусор по дороге в школу. Я собрал новый семейный совет – только я, Джинеро и Джин. – Сынок, ты понимаешь, что станет с твоей матерью, если меня отправят в тюрьму? Он отмахнулся. Джин стукнула его по руке: – Джинеро, какого черта? Что за бес в тебя вселился? Ты что, не понимаешь, что из-за тебя вся наша семья скатится в нищету? – И что? – И что?! – переспросила Джин. – И что?! Так вот как ты хочешь жить? Как те босоногие дети? Как беженцы? Ты настолько испорчен, что не понимаешь, насколько тебе повезло? Он оскалился и начал орать: – Это, по-вашему, «повезло»? Я получаю все, что захочу! Ребята в школе смеются надо мной, потому что я избалованный богатенький мальчик! Они дразнят меня Джинеро-Ужинеро! Я никогда в жизни не голодал! Ненавижу! Лучше быть бедным, как все! Пятая квитанция пришла в мой почтовый ящик, когда в мусоре оказалось еще две смятых банки. К штрафу на двадцать тысяч долларов – три моих зарплаты – прилагалось письмо от шерифа Рочестера, где подробно описывалось, что нарушителей отправляют в одну из колоний добывать руду – и это случится со мной после следующего нарушения. Той ночью Джин обняла меня в постели и тысячу раз поклялась, что будет свидетельствовать, что виноват Джинеро. Чтобы он, а не я, отправился в тюрьму. Но ему было тринадцать. И он был нашим сыном. И она не могла отправить его в тюрьму, как не мог и я. Следующие три недели мы с Джин по вторникам перекапывали весь мусор в гараже. Потом заново раскладывали его по пакетам, сортировали по контейнерам, и я запирал новый замок на гаражной двери, чтобы Джинеро не смог войти. Каждую среду утром я стоял рядом с контейнерами до прибытия фургонов и инспекторов, чтобы Джинеро ничего туда не кинул по дороге в школу. Тогда, обороняя мусор от моего собственного сына, я начал злиться. Какой-то части меня хотелось спрятаться за дубом на нашем газоне, поймать Джинеро на горячем и как следует избить его, как бил меня отец те несколько раз, когда ему нужно было показать мне, как работает реальный мир. Другая часть меня спрашивала, не я ли сам каким-нибудь непостижимым образом виноват в его поступках. *** На Н-125 я отправился из-за комка фольги. Джинеро завернул его в бумажное полотенце, и вечером четвертого вторника мы с Джин просто не додумались его развернуть. *** Здесь ни дня не проходит без мыслей о Джин и детях. Даже о мелком говнюке Джинеро. Сейчас ему должно быть двадцать семь. Как они справлялись, держались ли вместе или мой арест разрушил семью? Джин по-прежнему такая же красивая, как при нашем знакомстве в ресторанчике в паре миль от Ниагары? По карману ли ей теперь наполнять кормушки для колибри, сидеть и ждать, когда они прилетят и погрузят длинные клювы в сладкую воду? Надеюсь, она никогда не голодала. *** Мой путь домой от реки-16 проходит мимо сектора Гермеса, откуда видно станцию, где раз в два года останавливается рейс от Земли и обратно. Сегодня прибыл корабль с тремя сотнями новых узников в термокостюмах, цвет которых обозначает их преступление. В красном – загрязнители в белых воротничках, владельцы грязных корпораций – их посылают в самые глубины шахт на самую опасную работу. В зеленом – мелкие вредители, их проступки варьируются от брошенного из окна машины фантика до целого трейлера металла или мусора, и их ждет гражданская служба. В желтом люди, не умеющие пользоваться благами: их осудили за ОП (отказ перерабатывать), неэкономный расход воды, нарушение правил пользования канализацией или ПНЭ (превышение норм энергии), они отправятся в шахты заменять собой тележки и, как я, будут таскать на голых спинах тонны шлака. Прибытие корабля означает, что через две недели он уйдет обратно с тремя сотнями победителей лотереи на борту. Значит, через две недели пройдет последняя лотерея в моей жизни. На перекрестке автобус с заключенными останавливается, чтобы пропустить поток машин, и я рассматриваю мужчин, с разной степенью восхищения осматривающих первую в своей жизни мертвую планету. Разочарованы ли они сплошной серостью? Безоблачностью и безжизненностью? Далеким холодным солнцем? Вдруг я понимаю, что смотрю на Джинеро, а он смотрит на меня. Наши взгляды на две секунды встречаются, а потом автобус увозит его к участку, где он будет работать. Он поднимает руку в красном рукаве в знак приветствия, и я прошу: «Подожди!» – но автобус уже ушел, повернул за угол и исчез из виду, прежде чем я успел понять, что мой сын теперь на Н-125. Мой сын – раб. Я бегу за автобусом, молясь, чтобы он остановился, чтобы я ошибся, чтобы это был не он, чтобы я смог его спасти, – но автобус ускоряется, а я стою, восстанавливая дыхание, и понимаю, что не хочу спасать Джинеро. Я хочу, чтобы он спас меня. *** Неделю спустя, в день зарплаты, объявляют триста победителей лотереи. Меня среди них нет. Я спрашиваю ответственного за выплаты, можно ли переводить деньги другим узникам Н-125. Он отвечает, что можно, если заплатить нужным людям нужную сумму. – Как думаете, – спрашиваю я, – пяти миллионов достаточно? Чтобы все было как надо? Он ухмыляется: – Думаю, должно хватить, да. – А что если старик захочет кое-кого здесь найти? Можно еще за пару миллионов достать координаты участка? – Справедливая цена, – говорит он, оглядывая через мое плечо очередь ждущих зарплаты. – Но старику лучше бы поторопиться. Я даю ему клочок бумаги с именем Джинеро, и, немного повозившись с компьютером, он вручает его мне обратно, уже с адресом. Я переписываю координаты на ладонь и возвращаю бумажку ему, потому что он знает, что делать дальше. Могу ли я быть уверен, что он возьмет себе не больше семи миллионов? Не больше, чем в том, что Джинеро, если он когда-нибудь выберется с Н-125, отдаст деньги семье. Неважно. По крайней мере, когда мое тело поймают на крюк и вытянут из реки, все годы на этой пустынной планете будут прожиты не зря. А сейчас я смотрю на цифры на своей ладони и гадаю, что за человека я собираюсь навестить и понравится ли он мне. *** Джинеро смотрит на меня сквозь толстое стекло, и от волнения у него на лбу проступают глубокие морщины. Мне хочется успокаивающе улыбнуться, но я не могу не признаться самому себе, что часть меня хочет разбить стекло и придушить тринадцатилетнего мальчишку, которым он когда-то был. Я смотрю на его ухоженные ногти, сравниваю их с моими лопающимися пальцами и зараженными мозолями – и на секунду радуюсь, что он попал сюда. Радуюсь, что он впервые в жизни узнает, что такое настоящий труд... а потом вспоминаю, что его, как и всех нас, заездят до смерти и, что бы сын ни сделал с отцом, предвкушать смерть своего сына всегда плохо. Некоторое время мы просто стоим и смотрим то в пол, то друг на друга, то на других заключенных. Потом подходит наша очередь встретиться в одной из будок для посетителей и десять минут поговорить. Когда мы оказываемся лицом к лицу, без всякого стекла, я вижу, что он по-прежнему похож на Джин. Ее подбородок, ее глаза. – Отец. – Сынок. Он закусывает губы и хмурится: – Прости меня. Я киваю и точно так же морщу лоб. – Как мама? – В порядке. Все еще живет в Рочестере. В этом году Энни закончит школу. Я чувствую, как по щекам текут горячие слезы. – Закончит школу? Энни? – Я вздыхаю. – Как Джин удалось сохранить дом? – Не знаю, как она справлялась первые годы, но в шестнадцать я сразу устроился на электростанцию, и Даррен тоже. – Даррен. Как он там? – В последний раз, когда я видел Даррена, ему было десять и он играл с пластиковыми игрушечными солдатиками на цветочных клумбах, которые Джин только что удобрила. В нос мне ударяет запах весеннего воздуха и древесной коры. – Занимается рекламой. Я остался на электростанции и дослужился до управленческой должности. Скоро я стал приносить домой столько же денег, сколько зарабатывал ты, прежде чем... тебя... отправили... сюда. – Значит, ты жил с мамой? Занял мое место? Он кивает: – Да, пока не встретил Стефани. Мы с ней переехали в квартиру на Харвест-стрит. Ну, помнишь, рядом с парком? О боже. Харвест-стрит-парк. Сколько раз я там усаживал одетую в джинсы задницу Джинеро на качели! Как мы веселились, катаясь на лыжах и коньках! А однажды Даррен поскользнулся на ступеньках и разбил губу. – Стефани – это твоя девушка? – Моя жена. Три года назад у нас родилась девочка. Я вспоминаю, какой была Энни, когда я видел ее последний раз. Ей тоже было три. – Так я дедушка? – Да. – Теперь Джинеро тоже плачет. Он вытирает глаза красным рукавом. – Мы назвали ее Джини, в честь мамы. Она очень на нее похожа. – Джини, – повторяю я и не могу сдержать всхлипа. Я дедушка. Я защипываю нос двумя пальцами и смотрю на таймер. У нас еще четыре минуты. – Я так по ним скучаю! – говорит Джинеро. – Я понимаю, сынок. Конечно, скучаешь. Ты, наверно, уже знаешь, что здесь тебя упокоят в полтинник? Джинеро вдруг обеспокоенно смотрит на меня. – Ну, если тебе об этом не сказали, то я рад, что именно я тебе сообщил. Здесь старики никому не нужны, к тому же, шахты и испарения все равно состарят тебя вдвое. Но я не об этом хотел рассказать. – Продолжай. – Когда ты отработаешь свой срок, ты получишь работу, как и я в свое время, и будешь делать что-то еще. И заработаешь на этом целое состояние... только не сможешь потратить его здесь, – говорю я. – Я вот сделал состояние, но никогда больше не вернусь домой. – О, папа. – Ничего, – отвечаю я, косясь на таймер. Осталось девяносто секунд. – Слушай, Джинеро. Я перевел все свои деньги на твой тюремный счет. Ты не сможешь потратить их здесь и не можешь никому об этом рассказать, но, если тебе повезет больше моего и ты вернешься на Землю, ты сможешь забрать деньги с собой, отдать их Джин, и пусть ваша семья никогда больше ни о чем не волнуется. У него виноватый вид. Я убеждаюсь, что могу ему доверять, улыбаюсь и глажу его по рукам: – Скажи маме, что я люблю ее. И сестре с братом тоже. – Я увижу тебя еще раз? Ты же можешь прийти сюда еще? – Сынок, это разрешено только раз в полгода. А через полгода я поплыву по реке-16, а Фрэнк выловит меня и положит на конвейер. – Но... – он начинает рыдать и вцепляется в мою руку, как делал, когда еще был маленьким напуганным мальчишкой. – У тебя получится, Джино. Я знаю, что у тебя получится. Почаще думай про свою жену и дочь, и тебе будет ради чего отбывать срок. Звенит звонок, и мы обнимаемся через широкий стол. Он плачет, и я снова вижу, как плачет его мать, у которой тирания экологов отняла мужа и сына. Насколько жестоким должен быть мир, чтобы отрывать мужчину от маленьких детей ради какого-то мусора? *** Я иду домой через сектор Гермеса, вижу платформу отправки и представляю, как Джинеро летит домой, к семье. Я вижу, как они с Джин заходят в банк на углу Зеленой улицы и улицы Вязов и переводят на ее счет пятнадцать миллионов долларов. Я вижу, как Энни оканчивает колледж и становится врачом, как она хотела в три года, когда я последний раз ее видел; тогда она сжимала в ручках игрушечный стетоскоп и ламинированную таблицу проверки зрения. Я вижу легкую улыбку Джин, когда она представляет, что я помнил о ней до конца жизни, что я любил их каждую секунду моих страданий. Я смотрю на унылый горизонт Н-125, обнимаю себя руками и представляю, как обнимаю внучку, мою Джини. Именно такие вещи придают жизни смысл. Не цифры на экране, не надежная работа с полной страховкой. Я сжимаю свои плечи и чувствую, как она елозит по мне своей мягкой детской кожей. Я слышу, как она хихикает и визжит, когда ее щекочут. Я вижу, как она вырастает высокой и широкоплечей, и я счастлив, как никто и никогда не был счастлив на этих пыльных камнях. Я подхожу к сектору G и издалека чую реку. Сегодня я рад, что мне надо работать, чтобы не погрузиться в меланхолию и не забывать о настоящем. И все-таки, у меня есть внучка. Почему-то от этого вонь реки становится слаще, чем когда-либо, и, хотя я знаю, что мой мозг обманывает меня, я вспоминаю запах только что вымытого ребенка и детской присыпки. Надевая свой костюм, я вдыхаю запах детского масла и крема под подгузники. По пути к моей платформе в секторе 3-С реки-16 я слышу тихую колыбельную. Подцепляя крюком старый ржавый картотечный шкаф и делая знак крановщику вытягивать его, я впервые за четырнадцать лет снова чувствую себя гордым отцом.