Моника постоянно чешет языком

Терпеть не могу, когда мы проигрываем. И не понимаю, как остальные парни могут на обратном пути шутить и придуриваться. Мне кажется, они должны думать о допущенных ошибках и пытаться понять, как избежать их в следующий раз. Вот, например, Льюис. Тэкл, который пропустил этих ресиверов. Мог бы сэкономить нам четырнадцать очков разрыва. Тогда бы нас просто обыграли, а не размазали. Льюису плевать на все это — он сидит в наушниках, улыбается и мотает головой, его пышная шевелюра мотается туда-сюда под какой-то очередной его сраный хэви-метал. Он играет на воображаемой гитаре и то и дело засовывает Джонсу в ухо обслюнявленный палец, как будто ему все игрушки. Как будто все детская забава. Льюис не понимает, что от этой хрени зависит моя жизнь. Он живет в пригороде и понятия не имеет, откуда берется сыр, — а я живу в восьми километрах от него, каждое утро встаю в четыре, дою коров и кормлю волов. Льюис не мечтает отсюда выбраться. Его устраивает «фольксваген джетта», который родители подарили ему на семнадцатилетие, и подвальная спальня с ковровым покрытием. Он радостно тратит зарплату с подработки спасателем на новые ободья или ставит спереди идиотский немецкий номерной знак, чтобы косить под богатенького парня. Когда мы возвращаемся в раздевалку, Льюис хлопает меня по загривку: — Ну чего, Жирдяй, идешь в кафешку? — Не-а. — Да ладно! — Чел, мне учить надо. Завтра жесткая контрольная по алгебре. Вру, конечно. Я не иду в кафешку, потому что мне нельзя набирать еще больше веса. Теперь никакого фастфуда. Никакого соуса, шоколадных коктейлей, печенья — и никакого больше торта «Красный бархат» с глазурью из масляного крема. Отныне моей жизнью управляют протеиновые коктейли и диета от тренера Берда. Он реально хороший человек, и я благодарен ему за помощь. Четыре раза в неделю перед уроками мы с ним встречаемся в качалке. Он показал мне, что папина ферма — это еще не весь мир. Он обсуждает со мной поступление в колледж и даже пригласил на наши матчи несколько скаутов. Боже, как я надеюсь, что они смотрят, как играю я, а не идиоты типа Льюиса. Если им нужна командная работа, из-за этой кучки дебилов у меня никаких шансов. *** — Гарри, сколько Хефа-Лака ты вчера засыпал в кормушку? А телятам дал? Сейчас три пятьдесят. Утра. До полуночи я учил алгебру. Без понятия, чем я вчера кормил стадо. В голове пусто. Надо уже эту хрень записывать. — Угу. — Что «угу»? — отец любит прицепиться с утра пораньше, как никто другой. Думает, если ему самому с десяти лет приходится вставать в такую рань, то и мы все не должны жаловаться. — Угу, телятам дал. — А сколько? — Стакан, как обычно, — отвечаю я. Он кивает и уходит обратно в доильню. Через десять минут возвращается: — Пора делать уколы девочкам. Для него они все равно что родные дочки. Он говорит, если бы не девочки, мы были бы нищими и бездомными. Клянусь, он любит их, как будто они люди. Когда я был маленьким, мы придумывали им имена, а теперь — только сережки с номерами, коробка шприцов комнатной температуры и «Пробовак» — гормон роста, который ломает мне жизнь. Мы выстраиваем их рядком, я расчищаю место укола — впадину у корня хвоста, две небольшие ямки по обе его стороны, — и отец вкалывает туда препарат. Мы делаем это дважды в месяц. Он говорит: раз это приносит нам деньги, мне лучше выкинуть из головы весь этот бред, что якобы синтетические гормоны вредны для человека. — Ты проверял Флосси? — спрашивает он. Флосси — это моя бельгийская голубая, призер выставок. Мы держим ее в отдельном стойле и кормим особым кормом, чтобы шкура всегда блестела. — Ага. — И как она? Не знаю, зачем он спрашивает. Он тоже заходит к ней каждое утро. — Нормально. — Со дня на день должна разродиться, — замечает он. — Знаю. — Похоже, теленок крупный. — Ага. Мы все сделали по методичке. Даже попросили спеца по искусственному осеменению дважды перепроверить поршень, потому что в последнее время разводят телок, чтобы увеличить поголовье, а они иногда не переживают родов. Но, видимо, что-то пошло не так — теленок Флосси просто огромный. Она уже с трудом ходит, и на той неделе ветеринар сказал, что, если до пятницы она не разродится сама, он придет индуцировать роды на месяц раньше. — Гарри, имей в виду, возможно, мне придется ее резать, — добавил он. Я и так это понимал. Он думает, что я здесь вырос и при этом не принимал роды раз сто? Я понимал. *** Четвертая четверть, а у нас все еще ничья. Я знаю: где-то там сидит скаут из Политехнического университета Виргинии и делает пометки в своей тетрадке. Пометка раз: я только что заблокировал две попытки захвата и свалил ресивера соперника. Пометка два: моя команда — полные идиоты. Льюис снова отлынивает, а наш квотербек мог бы дать гораздо больше успешных пасов, если бы пасовал Харрису, который уже два дауна киснет в энд-зоне. Но квотербек мудак и расист и ни за что не будет кидать мяч Харрису, потому что Харрис черный. Типа не хочет повышать ему статистику. Не понимаю, зачем тренер вообще ставит этого парня. У нас есть квотербек-девятиклассник, он играет не хуже. Но, разумеется, тоже черный. Третий даун — а Харрис по-прежнему тупо зависает в энд-зоне. Зато квотербек пасует Кингу, вокруг которого куча защитников, — перехват. Что еще хуже, я придавливаю к земле двух лайнменов, а Льюис забивает на попытки поймать бегущего, так что им засчитывают перехват, и счет становится 37:30. Льюису повезло, что игра домашняя: если бы мне пришлось терпеть этого придурка весь вечер в автобусе, я бы, наверно, его убил. *** В жизни ничего более потрясающего не видел. Флосси разрезали бок — по всей длине, — и мы достали оттуда теленка. Доставали вчетвером. Даже маме пришлось выйти помочь. Остальные уходят отмываться, а я наблюдаю, как ветеринар зашивает бок, и любуюсь огромной телочкой. Флосси с изможденным видом смотрит в никуда, и я осознаю, что с таким шрамом она не возьмет больше ни одного приза. Но вет считает, что это еще не самое страшное. — Сынок, не уверен, что она выживет. — Я за ней присмотрю. — Гарри, ее сильно потрепало. — Я буду за ней ухаживать. — Ни на что особо не надейся. Да это же мантра всей моей жизни. Разве не то же самое тренер говорит нам перед каждым матчем? Разве не это пока твердят скауты? Разве не эту фразу я слышу каждое утро, когда поднимаю с Бердом штангу, бегаю, пытаюсь сбросить жирок — но он все нарастает? То же самое звучит у меня в голове. «Ни на что особо не надейся, Жирдяй. Таким ты родился и таким умрешь». Просто мир несправедлив. Мне восемнадцать. Что я такого успел сделать, чтобы заслужить всю эту хрень? Я понимаю, что происходит. Почти пять лет назад я слышал, что наш семейный доктор рассказывал об этом маме. Но папа все равно заставляет нас питаться исключительно говядиной. Мол, мы должны поддерживать других фермеров. А одна сплошная говядина — это одно сплошное «Ни на что особо не надейся». Флосси умирает через три дня. Частично от потери крови, частично от истощения. Ее тело просто не справилось с нагрузкой, которая потребовалась, чтобы оправиться после всей эпопеи. Когда ее увозят на машине, я вычищаю стойло и прыскаю дезинфектантом, пока вокруг не начинает пахнуть как в апельсиновой роще. Потом выкладываю свежую солому, прогреваю лампой и пытаюсь заменить телке мать. Бедняжка она, конечно. Она так сильно сосет, что мне приходится встать и широко расставить ноги, чтобы удержать бутылку. И еще два раза налить добавки. Когда я рассказываю об этом папе, он мне не верит. На следующее утро уходит три — три бутылки. С последней она легко стягивает соску и плачет, прося добавки. Я пытаюсь ее обнять, но она отпихивает меня к двери. Умная девочка — и так похожа на Флосси! У нее знакомые повадки — теплые и настойчивые. Ей всего три дня, а она уже размером с двухмесячного теленка. Через неделю, когда ветеринар заходит проведать ее, я стою у двери стойла, держа в руках лист бумаги с кривой распределения. Сколько бы я ни учил алгебру, я не смог нанести на график вес этой телки. Он туда не помещается. — Гарри, у нее коровий гигантизм, — произносит вет. Гигантизм. Ни разу о таком не слышал. — Короче, выставки не для нее. — Да уж, она совсем не Флосси. Ей не придется выступать — разве что в цирке уродов. Не корова, а Андре Гигант. *** Льюис закатил вечеринку в честь конца сезона: ревут Deep Purple, половина гостей высыпала на участок — хотя вечер холодный, — так что соседи все видят и слышат. Да, тупо с моей стороны ожидать, что этот чувак будет вести себя разумно, но серьезно? Он прыгает с машины на машину — с багажника на крышу, с крыши на капот, — и ему совершенно пофиг, что остаются вмятины. И что мы вообще празднуем? Счет сезона — 1:16. Тот единственный матч мы выиграли только потому, что квотербек получил травму и на поле выпустили черного парня, Фриза — они с Харрисом захватили поле, а мы на их фоне смотрелись как отбросы. — Эй, чувак, слезай, на хрен, с моей машины! Льюис прыгает на крыше машины Харриса, выстукивая ударное соло на воображаемых барабанах. Он ничего не слышит. — Эй! — Харрис хватает Льюиса за щиколотку. — Слезай, на хрен, с машины! Это машина его отца. Льюис в курсе. Льюис считает, раз у него своя собственная машина, у всех тоже должны быть свои. Как-то раз он сказал мне, что, если я буду ездить не на старом папином пикапе, люди ко мне потянутся. «И сбросил бы парочку килограмм, — добавил он. — Никто не захочет дружить с парнем, у которого сиськи». Льюис продолжает прыгать, так что Харрис тянет его за ногу и стаскивает с машины на дорогу. И начинает избивать. С минуту он разбивает ему лицо, а потом на улицу выходит сосед с беспроводным телефоном. — Я звоню в полицию! — заявляет он, помахивая трубкой. Льюис с Харрисом его не слышат. Deep Purple ревут так громко, что всем гостям слышно только запись Black Knight с берлинского концерта, и больше ничего. Мне хочется вмешаться, но, боюсь, если я помешаю Харрису избивать Льюиса, он посчитает меня мудаком и расистом. И вообще, Льюису хорошая трепка только на пользу. Может, поумнеет. Сажусь в свой пикап и еду домой. В любую минуту могут приехать копы, а я не хочу огребать за то, чего не делал. И вообще Берд говорит, что с моим метаболизмом пиво мне строго противопоказано. *** Субботним утром я бегу по дорожке. Три мили по темноте, обернувшись мешками для мусора. Берд говорит, что, учитывая обстоятельства, я делаю огромные успехи. Но он злится, что я никак не сгоню свой жирок. Он сходит с талии и зада, но не с груди. Я не могу сказать ему, что дело в гормонах, но знаю, что это из-за них. Я не тупой. Утром, перед тем как выйти на пробежку, я прошелся по хлеву, наполнил кормушки, понюхал антибиотики, которые мы теперь даем коровам от участившегося мастита, и пофантазировал о том же, о чем всегда. Фантазия Гарри Отец умирает во цвете лет, и ферма достается мне. Я делаю из нее ферму по производству органического молока, и это позволяет подороже продавать продукты, а не колоть стадо синтетической хренью, от которой у тинейджеров-футболистов вырастают сиськи, а у их сестер в восемь начинаются месячные. Раньше у меня бывали и другие фантазии. Когда я только услышал, что доктор сказал моей маме про других мальчиков — четверых. Когда я еще считал своего отца героем. Старая фантазия Гарри номер один Папа осознает, что коровьи уколы вредят людям, в том числе его собственным детям, и решает переоборудовать ферму под производство органических продуктов. Старая фантазия Гарри номер два Папа перестает заставлять нас каждый вечер есть говядину. Старая фантазия Гарри номер три Папа едет со всем этим аж в Вашингтон, округ Колумбия, и ведет борьбу с компаниями, которые лоббируют дальнейшее использование гормонов. В качестве улики он берет с собой меня, и мне плевать, даже если он проведет меня перед Конгрессом со словами: «Это мой сын. Смотрите, у него сиськи!» — ведь это ради общего блага. Разве не этим должны заниматься родители? Ну, защищать своих детей? От веществ? Однажды я отсюда свалю. Пока что мои шансы поступить в колледж выглядят не очень: сезон закончился, а скауты не заинтересовались. Но каким-нибудь образом я свалю. Стану вегетарианцем. Вычищу эту хрень из организма и начну с чистого листа. А сейчас мне надо работать. *** — Гарри! — кричит мама. Обычно она так рано сюда не выходит. Я тут же начинаю нервничать. Она держит в руке первую страницу газеты и тычет в нее пальцем. Я подхожу поближе, и она говорит мне, что Льюис мертв. Только через минуту до меня доходит: Льюис мертв?! В смысле тот самый Льюис, пышноволосый блондин, фанат Deep Purple и мудак, которому было лень нормально работать в команде, поэтому я пролетел мимо спортивной стипендии? Тот самый избалованный дразнящийся мудак из пригорода, который ездит на «джетта» и который в седьмом классе предложил всем называть меня Жирдяем? Этот Льюис, да? Не успеваю я начать читать, за спиной раздается треск и громкий коровий топот. Бросаюсь к стойлам — и вижу ее, огромную телку, в шесть недель уже размером с годовалого бычка: она хаотично носится среди дойных коров. Снова. В пятый раз за месяц. Притормозив, она присасывается к первому попавшемуся вымени, корова лягает ее и начинает беситься, телка подпрыгивает и скачет прочь. Выпрыгивает в дверь и бросается в поле, мотая головой туда-сюда. У отца уходит час, чтобы заарканить ее и приволочь обратно. Мне достается укрепить дверь стальными петлями и прибить обратно все доски. — Гарри, мне придется вызвать вета, — говорит папа. — Зачем? — Я сам знаю ответ. — Сынок, у нее не в порядке с головой. — Так, может, просто переведем ее в стойло побольше? Вдруг она так показывает, что ей мало места. Она — все, что у меня осталось от Флосси. — Мама сказала бы, что я хватаюсь за соломинку, но попробовать стоило. Он вздыхает и отправляет меня в хлев к мясным коровам — расчистить задний загон, где мы храним запасное оборудование. По пути я беру оставленную мамой газетную страницу и сую под мышку. Прежде чем начать обустраивать огромной дочке Флосси новый дом, я сажусь и читаю о гибели Джеймса Льюиса. Забит до смерти на дороге рядом с собственным домом. Харрис в окружной тюрьме — и просидит там до суда, — общественность в шоке. Льюиса называют звездой футбола. Местной знаменитостью. Хочется блевать. — Ты как, нормально? — спрашивает мама, когда я мою руки к обеду. — Угу. — Вы ведь с Джеймсом были близки, да? — Типа того. — Ну, если это можно так назвать. Когда я доедаю сэндвич со стейком и допиваю пинту молока, звонит телефон. Джонс говорит, что сегодня вечером они в отместку линчуют брата Харриса. Я не знаю, что ответить, и вообще больше беспокоюсь, как бы не потерять теленка Флосси, так что не отвечаю никак. Забивая болты дверных петель в высокий стальной проем нового стойла, я способен думать только о том, в каком больном мире мы живем. С одной стороны, мы все хотим быть как Донован Макнабб или Эммитт Смит, с другой, все еще кого-то линчуем. Думаю про Льюиса — я ведь его больше не увижу. Если бы вчера вечером я их растащил, он мог бы остаться жив. Будь у меня та лишняя капля храбрости и уверенности в себе, которую он забрал у меня за десять лет обзывательств, я ни за что бы не сбежал с вечеринки как трус. Как все смешалось. Раз — и я оказываюсь в стойле, сижу на свежей колкой соломе и плачу над горькой иронией случившегося. Все неправильно. Как же все неправильно. Я иду в дом, звоню полиции и сообщаю, что брата Харриса собрались линчевать, а они пусть сами соображают, что с этим делать. Потом иду на поиски мамы, нахожу ее внизу, у стиралки, и прошу записать меня к врачу — пора узнать, что можно сделать. *** Анестезиолог говорит мне считать до десяти. Вот он в маске со Снупи, возится с оборудованием и регулирует напор газа — а вот он превращается в Льюиса и принимается надо мной ржать: «Глядите, Жирдяю отрезали сиськи!» Потом я оказываюсь на родео, где грудь растет у всех. Даже у детей. И у собак. Клоуны раскручивают свои сиськи кругами, смеша зрителей. А я привел выступать огромную телку Флосси. — Следующий номер — Гигант Гарри! На сцене обладатель рекорда Гиннесса! Посмотрите, какая она огромная! Мы выходим — она ростом с двухэтажный дом, а у меня грудь как у Мэй Уэст, — и толпа замолкает. Я знал, что она лишит их дара речи. Я горжусь ей и впервые в жизни чувствую себя победителем — а потом кто-то орет: «Охренеть, видали его буфера?» Я привел самую большую в мире корову, а толпа только и видит, что мою грудь. Потом я просыпаюсь один в частной палате. Через несколько часов мама забирает меня и отвозит отлеживаться домой. Через две недели мы с отцом стоим в хлеву и соображаем, вырастет ли она еще сильнее и как ее тогда держать. — Давай назовем ее Малышка? — предлагает папа, буравя ее взглядом. Отец гордится своим чувством юмора. Действительно, Малышка — подходящее имя для бельгийской синей с бычьим гигантизмом. — Давай, — отвечаю я. Несколько минут мы молчим. — Гарри, я тобой горжусь. Думаю, ты сделал верный выбор. Это он о каком выборе? О том, что я позвонил в полицию? Произнес речь на похоронах Льюиса? Навестил Харриса в тюрьме? Согласился назвать корову Малышкой? Или он имеет в виду операцию по уменьшению груди? Если так, я не хочу это обсуждать.