Моника постоянно чешет языком

Акт первый Мамочка заперлась в подвале. Она устала от всего на свете, поэтому задвинула задвижку и забрала свою жизнь обратно. Пусть даже всего на минутку. Там у мамочки есть телефон. Она звонит подругам. Болтает. Чешет языком. Дает отдых своим натруженным грудям. Она дышит. Моргает. Думает. Не о том, кто опять забыл вовремя сдать книгу. Не о чьих-то серебристых заколках и шерстяных носках. Она не отчищает пятно от новенькой десятидолларовой футболки и не высчитывает, сколько уже не кормила младенца. Она не звонит школьному психологу, тренеру по хоккею или медсестре. Она звонит своей матери. Звонит, чтобы рассказать, что теперь она понимает. Теперь она понимает. – Мам, я поняла, почему ты запиралась в подвале, – говорит она. – Здесь так тихо! *** Мамочке повезло. Здесь, внизу, есть стиральная машина. И сушилка. И раковина, где можно даже почистить зубы, если у нее хватит смелости взять одну из старых щеток, которые она хранит, чтобы отчищать почерневшее серебро в узких местах. У нее есть осушитель воздуха, так что здесь не промозгло, и бойлер, чтобы не замерзнуть. У ее матери было только ведерко с углем и лопата. Еще мышеловки, ржавая машинка для отжима одежды и пыль. (А у матери ее матери были только пенни, закопанные в земляном полу, чтобы их не достал ее сын, неряха и алкоголик.) – Прости меня, – говорит мамочка своей матери. – Прости, что я была таким ужасным ребенком. – Прости за тот раз, когда я украла у тебя из кошелька сорок долларов, – говорит она. – Прости, что я закатывала истерики, когда тебе надо было идти работать. Прости за тот случай с кредиткой. – Как я могу загладить свою вину? Акт второй Мамочка вернулась из дома престарелых, и у нее глаза на мокром месте. Она кладет сегодняшнее уведомление об аресте собственности к предыдущим тремя, рядом с яркой листовкой о том, как пережить банкротство. Кто-то кричит что-то про разрешение на выезд, которое она забыла подписать и отдать обратно. Кто-то еще никак не может найти свои ботинки. Мамочка сидит на клетчатом крутящемся кресле и смотрит на часы. Потом дотаскивает себя до шкафа с одеждой и одевается на работу. В спальне есть телефон, и он звонит. И это администратор/дежурная сиделка/счетовод. Это врач/хирург/трудотерапевт. Это снова ее мать. – Я стараюсь изо всех сил! – рассказывает мамочка своей матери. – Но этого всегда мало. *** Мамочка снова заперлась в подвале. Она собирает те немногие вещи, которые у нее остались, и выбрасывает все остальное. Она вопит, плачет и не снимает трубку. Она наносит бытовой технике удары из карате, вырубает нагреватель боксерским хуком, и фиберглассовое покрытие мягко укутывает ее покрасневшие костяшки. Она игнорирует доставку цветов и открытки с выражениями сочувствия. Ей хочется сжечь их вместе со счетами из дома престарелых. Или сжечь к чертям всю их бухгалтерию, которая сдирала с нее по два доллара за памперс, когда у ее матери они кончались. И по полтора доллара за «тиленол» и пластыри, когда ее дети опять ели вместо воскресного ужина бутерброды с сыром и запивали их холодной водой. Не волнуйтесь. Она не больна и не переходит границ. Ей не нужны таблетки/госпитализация/шоковая терапия. Она знает, что ее жизнь не прожита даром (зато даром потрачены деньги). Акт третий Мамочкины дети навещают ее в ее пятиэтажном квартирном доме, чтобы проследить, что она принимает свои белковые добавки и кальций. Они водят ее гулять по ровно заасфальтированным дорожкам и просят парикмахера сделать ей стрижку, за которой было бы легко следить. Она не ноша и не груз. Она отыгрывается за то, что не смогла платить за высшее образование. Что ей всегда было не по карману устроить свадебный банкет/купить свадебное платье/взять напрокат фрак. Она со вкусом прожигает свои накопления на черный день и ничего особого не ждет. Она знает, что дети разговаривают за ее спиной. О ней. О том, что делать. – Пожалуйста, никогда не отправляйте меня туда! – просит Мамочка. Куда угодно, только не туда. Куда угодно, только не туда. – Вы не понимаете, – говорит она. – Это место сожрало всю мою жизнь. *** Мамочка играет в бинго в рекреации со всеми остальными. Последний раз она слышала, что новое место идет ей на пользу. Сиделки ничего не говорят прямо – только если хотят, чтобы она куда-то шла. «Ужинать!» «Нам пора погулять!» «Готовы подвигаться?» «Упражнение “Боевая бабушка”!» Они постоянно улыбаются. Как клоуны. Последний раз она слышала, что обходится им в целое состояние. Какие-то проблемы со страховкой. Соцпакета больше не хватает на то, на что должно хватать. Мамочкин зять все больше похож на ходячий калькулятор. Все больше устает. Какие они все усталые. Они снова надевают на нее резиновые штаны. Мамочка ненавидит резиновые штаны. Но ходячему калькулятору не по карману столько фирменных памперсов, а доктор прописал новые таблетки, от которых в туалет нужно вдвое чаще, так что она оставляет жидкий след там, где садится. Ее дразнят «Улиткой». Мамочка, также известная как Улитка, осваивает трансцендентальную медитацию. Женщина, проводящая упражнение «Боевая бабушка», каждый понедельник и пятницу приходит в рекреацию и учит их медитировать. Мамочка сидит с прямой спиной, глубоко дышит и очищает сознание. Она создает свое святилище. – Пусть ваше святилище будет там, где вам спокойнее всего, – слышит она. – Где-нибудь, где спокойно и хорошо. Она вылетает из окна, летит под облаками к своему старому району и спускается к дому – дому, который в итоге забрал банк. Она влетает в подвал и видит, что все это время они жили с одним и тем же старым нагревателем для воды, все еще обернутым в мягкий фибергласс. Мамочка восхищается тем, что древний прибор переживет ее. Потом она представляет, как садится в позу лотоса на полу подвала. Она представляет, как спокойно складывает руки на коленях. Потом представляет канистру бензина. И спичку. Совсем как у вьетнамца Тхить Куанг Дыка, когда он в 1963 году сжег себя. Она достигает мира с самой собой и поджигает. Дом/себя/нагреватель. Она наконец-то может постоять за себя. Ее горение вдруг обрывается, и она чувствует на плече руку инструктора. – Разумеется, все в порядке, – говорит она. – Я просто медитирую. Как вы и сказали. *** Мамочку перевели в другую комнату. Теперь ей приходится делить ее с соседкой. Тут есть телефон, с которого нельзя звонить и на который дозваниваются только телемаркетологи. Последний раз она слышала, что бухгалтерия устала гоняться за деньгами, устала от недействительных чеков и превышенных лимитов кредиток. Мамочка думает, что нынешнему поколению живется еще хуже, чем ей. Что жизнь в это время – непрерывная борьба. В пятницу у мамочки посетитель. Внук, мягкий и сладко пахнущий, плюющийся всем на плечи свернувшимся молоком и соплями. Вот и весь смысл жизни: дети делают детей, чтобы те делали детей. А теперь мамочка сама стала ребенком калькулятора, которому стоило бы вкушать прелести отцовства, а не сводить концы с концами ради горячих блюд трижды в день и пудинга из тапиоки. Во время мастер-класса по медитации мамочка вылетает на парковку и сливает топливо из небесно-голубого «крайслера лебарона» в чистую литровую бутылку, которую ей дали, чтобы туда мочиться. Она закручивает крышку и прячет бутылку под стулом. Потом она залетает в столовую сиделок и крадет из кармана халата сиделки Фран спички. После медитации мамочка проходит мимо столовой, где сидят с вечерним рожком мороженого обжоры с большими задницами. Она безучастно машет рукой, проходя мимо кабинета физиотерапии, и улыбается, протискиваясь мимо пианино из мореного дуба и героев войны, которые сидят на диванчиках с цветочным орнаментом и вспоминают Корею. Один из них бормочет что-то о том, что она, наверно, заблудилась. – Там только бухгалтеры и девчонки в костюмах, – слышит она. Разумеется, она точно знает, куда идет и что хочет сделать. Она входит в помещение для сотрудников и быстро находит дверь с надписью «Бухгалтерия».