Моника постоянно чешет языком

Вот какое дело. Томми Гретц понятия не имел, что моя мама шлюха, как еще он мог отреагировать, когда она вцепилась в его волнистые волосы до плеч и запихнула язык ему в горло так глубоко, что он чуть не блеванул? Конечно, она напилась. Бедный Томми вернулся из туалета красный как свекла и растерянный. Он ни слова не сказал, но я и так поняла, что она на него набросилась: он напряженно сидел на краешке кровати, как будто мы не терлись друг об друга последние полтора часа. — Давай скурим косяк, — предлагаю я. — Угу. Я открываю окно и разворачиваю настольный вентилятор в сторону внешнего мира — то есть к кухне соседей. Пусть миссис Персински учует и еще сто раз скажет своей дочке, спортсменке и заучке, чтобы со мной не общалась. Ну ни хрена себе открытие. Никто и не хочет общаться с дочкой разведенки, алкоголички и шлюхи. Я изгой еще с четвертого класса, когда она отпустила меня в школу в расшитом пайетками чехле для сисек, мини-юбке и в туфлях на танкетках, чтобы продемонстрировать остальным детям, почему важно не забыть принести на «Шоу ужасов Рокки Хоррора» зонтик и водяной пистолет. Томми понемногу расслабляется. Я кладу руку ему на пах, и он вздрагивает. О господи. Надеюсь, мама не заберется туда раньше меня. Я уже три недели пытаюсь уломать Томми и до смерти хочу поскорее рассказать Хизер, какой у него член. Хизер встречается с Кевином Платтом уже два года, и они постоянно занимаются сексом. Она даже показала нам фотографию. У него огромный. По крайней мере, кажется огромным на фото. Я сказала ей, чтобы в следующий раз, когда он отрубится со стояком, она положила рядом что-то для масштаба — кладут же на снимках бриллиантов или индейских древностей монетки и линейки. — Ты готовилась к завтрашней геометрии? — спрашивает Томми. — Ага. Только теоремы учила. За задачи пока не бралась. — Я тоже. — Хочешь, покажу? Он кашляет, и из его носа вырывается дым. Через три минуты я объясняю ему новые теоремы и мы дурачимся с транспортирами, и вдруг раздается стук в дверь. — Рене, будь добра, выйди. — Минуту. — Прямо сейчас, пожалуйста. Я распрыскиваю духи и для надежности съедаю три «тик-така». Она стоит в коридоре, скрестив руки на груди. — Я вроде просила в следующий раз, как добудешь травы, поделиться со мной. И где? *** Короче, в день моей свадьбы она рассказывает, что однажды Джерри трахнул ее в ванной на первом этаже. Говорит, они оба напились и мы тогда еще не были помолвлены. Типа серьезно? Я, значит, стою в свадебном платье, через пять минут мне идти к алтарю, а она устраивает тут признания. Что мне остается делать, кроме как отмахнуться? — Поднимайся и садись, мам. — Ты меня не возненавидишь? — Нет, конечно. Иди уже. До скорого. Я остаюсь наедине с Хизер. Она подруга невесты. — Это она серьезно? — спрашивает Хизер. — Не сомневаюсь. — О боже. Если бы моя мама трахнула Кевина, я бы ее убила. — Давай не будем об этом. Но, должна признаться, через десять минут, шагая к алтарю и ловя ухмылку Джерри, я задаюсь вопросом: не думает ли он, что я слишком тупая и ни о чем не догадываюсь? *** Мы гоним сто пятьдесят километров в час через пустыню, по сорокатрехградусной жаре, опустив верх машины. Джерри врубил в колонках какой-то адский бешеный хэви-метал, а у меня до сих пор похмелье после вчерашнего загула (я еще и текилы с червяком выпила). У нас полный багажник маминой дури. Ее новый парень Кайл — местный поставщик и платит нам по пять штук за поездку: забрать рядом с Рено и отвезти обратно на восток. Джерри берет с собой тонну спидов и все время пытается поставить новый рекорд скорости — сейчас это два дня и семь часов. Сто пятьдесят километров в час для Джерри маловато. Думаю, у него тоже еще похмелье. Мы женаты два года и все еще безумно друг в друга влюблены. Насколько я знаю, ни один из нас не трахался на стороне. Когда мы возвращаемся к дому Кайла — у него домина на тысячу квадратных метров в холмах к северу от моего родного города, — нас размещают в заднем крыле, рядом с бассейном в форме почки. *** Через две недели мы дружно подходим к концу загула. Джерри несколько дней не переставая хихикает. Мама с Кайлом установили сетку для бадминтона, и по вечерам мы все собираемся у нее — покидать волан и посмотреть, как он планирует на землю. На подачу уже никого не хватает. Кайл дважды пытается поцеловать меня в бассейне, но я говорю, что для меня никого, кроме Джерри, не существует. — Джерри? — смеется Кайл. — Он же местный альфонсик. — Альфонсик? — А ты разве не такая же, как мать? Лисенок? Тут появляется Рауль. Он примерно метр девяносто ростом, у него подкрученные, намазанные гелем усы и черный костюм матадора, расшитый шипастыми стеблями роз. Он стоит в бассейне — совершенно сухой. Не могу понять, настоящий он или нет. Кажется, я так натренировалась смотреть галлюцинации, что уже не вижу разницы. Он обращается ко мне по-испански, и я отвечаю, хотя не понимаю ни слова из того, что мы говорим, кроме того, что два бесполезных года вдалбливали мне на школьных уроках. — ¿Dónde está Gerry? — спрашивает он. «Где Джерри». — No sé. — «Не знаю». — ¿No sabe? — «Правда не знаешь?» — Нет. Тогда он показывает на дверь в бильярдную — там Джерри трахает сестру Кайла на зеленом сукне. Показывает на комнату с телевизором — моя тетя Урсула берет у Джерри в рот. На кухню — моя шлюха-мать перегнулась через стойку для завтрака. Рауль рассказывает мне, что это все в прошлом, но мне полезно это знать. Иногда он показывает мне мое будущее. Например, сегодня показал тюрьму. *** Меня спасает случайная встреча с Томми Гретцем на заправке. При виде меня он улыбается. Я витаю в наркотических облаках, поэтому никак не реагирую, пока он не подходит, держа в руках пачку риса с макаронами и две красные луковицы. — Рене? — Да? — Помнишь меня? Я Томми. Ну, Томми Гретц. Томми Гретц. Парень, которого моя мама соблазняла восемь долгих месяцев — и преуспела. Томми Гретц — мое первое домашнее видео. Томми Гретц — первая настоящая любовь. — А, точно. Томми. Вау, прекрасно выглядишь. — Йога, — кивает он. — Ну там в здоровом теле здоровый дух, понимаешь? — Угу. До меня доходит очередь, и я заказываю дневную норму на всю семью: — Будьте добры две пачки «Сэлем», блок «Мальборо Рэд» и четыре пачки «Кэмел Лайт». Томми поднимает брови. Я тянусь за пачкой жвачки «Биг Рэд» и кладу ее на кассу. Заплатив, оборачиваюсь к нему: — Пока, чел. Рада была видеть. Только сев в машину, замечаю, что он бросил покупки на кассе и вышел за мной. Встает перед водительской дверью, знаками показывает: мол, опусти окно. — Не пойми, пожалуйста, неправильно, но выглядишь хреново. — Как еще это можно понять? — Ты употребляешь наркотики? Я не отвечаю. — Я могу помочь. Бывал в твоей шкуре. — Правда? — Если я отвезу тебя туда, где можно с этого слезть, ты попробуешь? Какой-то части меня, если честно, хочется расплакаться. Мне двадцать четыре. Мой муж местный альфонсик, мама местная шлюха, и моя жизнь — полный бардак. В глубине души я это понимаю, правда же? То, что я мечтала об идеальной жизни с идеальными мужем и мамой, ведь еще не значит, что это все возьмет и появится, правда? Он берет меня за руку: — Рене, ты первая девушка, которую я полюбил. Я могу показать тебе выход. Хочешь — мы уедем далеко-далеко и начнем с чистого листа, обещаю. Мы? Томми Гретц. С чего вдруг он через столько лет обещает положить мир к моим ногам? И что мне терять? *** Я на тридцать третьей неделе беременности ребенком Томми. Мы в Айдахо, на ферме доктора Адама, примерно в восьмидесяти километрах к югу от резервации Не-Персе. Я не виделась ни с мамой, ни с Джерри с того дня, как вышла за сигаретами и не вернулась. Мы с Томми живем в круглой деревянной хижине, как и все остальные тут. Нас человек сто, все бывшие наркоманы, наши домики стоят кружком вокруг общего сада на два с половиной гектара и места для медитаций. Доктор Адам основал эту коммуну пять лет назад — ему надоело смотреть, как государство воюет с наркотиками вполсилы (он говорит, что на самом деле — только с наркоманами). Томми — один из главных наставников. Доктор Адам навещает меня почти каждый день, и мы обсуждаем, как я сейчас могла бы жить — жизнь состояла бы из наркотиков и проституции. Этим летом он доверил мне сад, и я изо всех сил стараюсь, чтобы он был доволен моей работой. В моих глазах доктор Адам спас меня в той же степени, что йога и медитация, но ему я этого не говорю. И если уж честно, спас-то меня Томми. Сабрина, живущая в трех домах от нас, бывшая крэк-кокаинщица, как-то рассказала мне, что доктор Адам развлекается со всеми остальными женщинами. Я ни разу не видела его ни с кем, кроме его жены Эвелин, и все же частью сознания понимаю, что она отчасти говорит правду. Адам навещает меня только в отсутствие Томми, а еще все здешние женщины постоянно ходят беременные. *** Мы только что назначили день рождения ребенка. Шестнадцатого августа мне сделают кесарево сечение в местной клинике: доктор Адам знает врача, который делает их дешево. — Воспринимай беременность как труд во славу божию, Рене. И привыкай, — произносит доктор Адам после занятия хатха-йогой, кладя руку мне на живот. В каком смысле «привыкай»? Его рука скользит между моих ног, и я резко свожу их. Я уже у дверей, когда он, нахмурившись, произносит: — Но у нас здесь все общее! Тут появляется Рауль. Сегодня он в потертом костюме бурой кожи с зауженными штанинами брюк, в ботинках и ковбойской шляпе. Он курит короткую сигару, а в левой руке держит платок. Его усы отросли и завиты в идеальные спирали. Он стоит, облокотившись на плечо доктора Адама. Тот его, конечно, не видит. — ¿Dónde está Tommy? — «Где Томми?» — No sé. — «Не знаю». Он берет себя пальцами за подбородок и поворачивает лицо, сосредоточив на мне неверящий взгляд. — De verdad, no lo sé. — «Честное слово, не знаю». Я правда не имею понятия, где Томми. Рауль показывает мне Томми верхом на Эвелин в моей постели. На полу. На коврике у камина. На крыльце. Снова на кровати. Он показывает мне Томми с Сабриной, живущей через три дома. С метадонщицей Джудит и с бывшей кокаинщицей Мэри из Балтимора. Он показывает мне трех маленьких мальчиков, рожденных от разных матерей, — у них кудри Томми и его ямочки на щеках. Рауль, похоже, разочарован, что я такая тупая дура. Как будто я раньше не знала, что мир — это цирк уродов. *** Единственные мысли, крутящиеся у меня в голове, пока я бреду по проселочной дороге на север, — мысли о ребенке. Где я его рожу? Как я его рожу? Что мне делать после родов? Я сажусь на камень — выпить воды и помедитировать, — но меня отвлекает бой барабанов. Отсюда во все стороны видно на много километров. Холмы зеленого бархата, изрезанные ручьями, впадающими в Клируотер-ривер. Спускаясь в долину реки, я слышу, как будто кто-то идет за мной, — но там никого нет. Каждый раз, когда у меня за спиной трещат кусты, я оборачиваюсь и оглядываюсь: ветки еще шевелятся, но никого не видно. К тому моменту как я спускаюсь и плещу в лицо речной водой, полуденное солнце уже опускается. Река здесь глубиной всего лишь по колено. Освежает. Я сажусь на корточки, чтобы налить воды в бутылку, а распрямившись, вижу Рауля: он стоит неподвижно, как дорожный знак, — огромные поля его сомбреро опущены и закрывают лицо, — и этот дорожный знак указывает мне путь сквозь кустарник. — Aquí. — «Иди сюда». — Sígame. — «Следуй за мной». Он идет, и я бреду за ним, замечая, как по правую руку от нас вытягивается его тень. Мы идем на бой барабанов, и тень все удлиняется. Никак не могу сообразить, логично ли, что у Рауля есть тень. Не понимаю, возможно ли, что я иду в его тени и чувствую живительную прохладу. И все-таки, наверно, возможно, потому что так и есть. Да и честно — разве это безумнее всей моей прежней жизни? Рауль приводит меня к крошечной хижине, на пороге стоит сморщенная старая женщина. Она улыбается мне, и, хотя ее губы не шевелятся, я слышу ее голос: «Не бойся. С твоим малышом все будет в порядке. Ты готова. Ты в безопасности». Я сажусь на пенек перед хижиной и отдыхаю. Рауль исчез. Женщина садится так близко, что я чую аромат ее напитанных солнцем черных с проседью волос. Протягиваю ей руку — она сжимает мою ладонь и не отпускает. Теперь мы не чужие. Она тут же становится мне матерью, о какой я всегда мечтала. *** По моим ногам стекает вода. Остатки воды. Это длится уже несколько часов. Лили Черный Орел говорит, что я вот-вот рожу. Мы ходим кругами в траве у скалы, она что-то монотонно читает на индейском, а я каждые несколько минут останавливаюсь подержаться за грубую кору стоящего посреди дерева и подышать, пока идут схватки. Потом мы снова принимаемся ходить. Поясницу снова простреливает острая боль. Мое тело толкается тазом вперед, и я едва не падаю. Лили помогает мне снова дойти до дерева, наказывает держаться за крепкую ветку и опускается на колени. — Тужься, я поймаю ребенка. Доктор Адам говорил, что деторождение неестественно и слишком мучительно, чтобы современные женщины могли выдержать, — что наши тела несовершенны и не приспособлены к нему. Он говорил, что это опасно и все равно что болезнь. Говорил, что это может меня убить. Лили стоит на коленях, продолжая что-то бормотать себе под нос, и улыбается мне. Она не знает сомнений. Я чувствую себя божественно. Никаких адских мучений не было. Сегодня тело болит, но я жива. Моя малышка прекрасна и ясноглаза. Я назвала ее Лили. Меня окружают друзья и родные Лили Черный Орел: у них ежегодное пау-вау, и они восславляют каждый атом жизни, в том числе и моей, хотя я не принадлежу к их сообществу и чужда их культуре. Меня приглашают на танцы, но я остаюсь в маленькой бревенчатой хижине, с ребенком, и отдыхаю. *** Летом, когда родилась Лили, маму, Кайла и Джерри накрыли. С тех пор Джерри никто не видел — он ударился в бега, Кайл запоздало устроился ассистентом зубного и уже восемь лет работает в одном и том же месте — а вот мама, увы, так и не смогла измениться. Сейчас она в окружной тюрьме за махинации с кредитной картой и уже три года сидит на мете. — Дерьмово выглядишь, мам, — говорю я, передавая для нее охраннику две пачки «Сэлем». — Знаю. — Чего они не отправят тебя куда-нибудь на детокс? — Кто? Те же суки, кто мне это продает? Забавно, что она говорит «продает». Какая у нее здесь может быть валюта, кроме тела? Она думает, что я ни о чем не догадываюсь, но Рауль мне показывает. — Как Лили? — Отлично. Скоро десятый класс закончит. — Быстро время летит, а? — Да уж. — Курит травку? — Насколько я знаю, нет. — Хорошо. — Ага. — Ты ей про меня рассказываешь? Хочется спросить, о чем она. Рассказываю ли я дочери, как мы вместе употребляли? Как она спала с моими парнями? Что она сейчас сидит в тюрьме? — Не-а. Она же тинейджер. Все равно слушать не будет. На самом деле я еще не сказала Лили правду. Она спрашивает, какая у меня мама, и я вру. Я ей сказала: когда я последний раз видела мать, она собиралась на Западное побережье, начинать жизнь с чистого листа. — Мам, она, похоже, крутая! — обычно говорит дочь. — И, наверно, не стала бы так париться по ерунде, по которой ты всегда меня пилишь. Мне стыдно ей врать — никогда не хотела обманывать собственного ребенка. Конечно, наверняка никто не хочет, просто все всегда идет не совсем по плану, правда же? Я ведь никогда не думала, например, что буду навещать маму в окружной тюрьме и носить ей сигареты. Не знаю, когда скажу ей правду. Не думаю, что кто-то из нас сейчас к этому готов. Думаю, я все еще жду, что настанет день, когда моя мать сможет стать настоящей бабушкой. *** Мы снова ссоримся. — Зачем ты все время указываешь, что мне делать? Ненавижу, когда ты начинаешь! — Затем, что я твоя мать. И ты не представляешь. как тебе повезло, что мне не все равно. И так каждое утро. Либо она опаздывает на автобус, либо забывает рюкзак, либо отказывается от завтрака. Я просто хочу как лучше для нее — а она просто хочет свести меня с ума. — Почему ты не можешь тупо отстать? — Не хочу, чтобы ты снова опаздывала в школу. — Ты же можешь меня отвезти. — Дело не в этом. — Но можешь же! И все равно всегда возишь! Не знаю, что ответить. Для Лили я такси. Бесплатное. — С сегодняшнего дня — нет, — отвечаю я. — Не буду тебя возить. С этого дня ты ходишь пешком. Она перестает расчесывать волосы. — Пешком? Ты нормальная? — Да. — Но меня могут похитить! До школы пара километров! Я пропущу целых два урока! Я пожимаю плечами. — Но мне нельзя пропускать академический рисунок! Это единственный шанс увидеть Джейсона за целый день! — Ну, тогда приводи себя в порядок и успевай на автобус. — Смотрю на часы: у нее минуты четыре. — Я сунула тебе в рюкзак печенье. И подписала задание по алгебре. Она обиженно сопит и пинком закрывает дверь ванной. Я слышу чечетку быстро наносимого макияжа, а когда она выходит, я с радостью замечаю, что сегодня она решила не намазывать на нижнее веко сантиметр туши. Она быстрым шагом заходит в кухню, хватает рюкзак, берет из миски с фруктами банан и бежит к входной двери — у нее в запасе еще минута. — Твоя мама, небось, не была такой стервой, — произносит она, захлопывая дверь. И, как ни странно, от этого мне становится тепло и вовсе не хочется догонять ее и заставлять извиняться. Однажды. Однажды я расскажу ей. Однажды мы поедем в окружную тюрьму вместе, и она увидит, кем я не стала, но могла стать. И я не удивлюсь, если на обратном пути она будет молчать.