Моника постоянно чешет языком

Лерой умеет считать по семнадцать, не загибая пальцы. Может взглянуть на толпу и сказать, сколько в ней человек. Понимает, чему равен икс, не успеваю я дочитать ему уравнение. Знает, что такое синусы, косинусы, тангенсы и остальные кнопки на моем инженерном калькуляторе. Вот только он слишком тормозной, чтобы научиться благодарности. Если я спрашиваю: — Лерой, знаешь, как тебе повезло родиться гениальным математиком? — он отвечает что-то типа: — Восемь слов, пятьдесят четыре буквы. Если я прошу: — Помоги мне, пожалуйста, с математикой, — то он говорит: — Всегда рад помочь идиоту. Это его любимая шутка. Каждый раз, когда ему удается ее пошутить, он смеется минут пять. Сегодня он считает по двадцать два. Говорит, часа через два досчитает до ста тысяч. Даже не сомневаюсь. На нашем автобусе ездит девочка, которая Лерою нравится. Она маленькая и ходит в детский сад. Ему десять, и он крупный для своего возраста. Я пытаюсь убедить его не разговаривать с ней, чтобы не напугать, но он не слушает. — Привет, — говорит он. — Привет, — отвечает она, вычерчивая пальцем в воздухе: «П-Р-И-В-Е-Т». Потом она просит показать, что у него в сумке с учебниками, и он показывает, она просит подарить все это ей — и он дарит. Домашку по правописанию, надувной мяч, книгу из библиотеки, блокнот, который ему попался в упаковке Cheerios, и ластик в виде арбузной дольки. Наверняка, окажись у него там миллион долларов, он бы и его отдал. Мама девочки встречает ее на остановке и дожидается, пока она запихает себе в рюкзак все дары Лероя. Каждый день слышу, как она спрашивает: — Откуда у тебя все это? И девочка отвечает, что это все ей дал Лерой. И все бы ничего, но однажды Лерой дарит ей свои трусы. Тем вечером у нас звонит телефон — это из школы. Повесив трубку, мама заходит в гостиную и хватает Лероя за плечо. — Покажи мне свои трусы! — она резко оттягивает на поясе его джинсы Lee и заглядывает внутрь. — Где они? — Мам, он… — Лерой, где твои трусы? — Я люблю девочку, — говорит он. — Из автобуса. — Ты отдал их ей? Она видела твое тело? — Ее зовут Энни. — Мам! Он не хотел ничего плохого. Она садится напротив него, скрестив ноги. — Лерой, нельзя никому отдавать свои трусы. Они неприкосновенны. Помнишь, мы говорили о неприкосновенных частях тела? — Пятнадцать слов, девяносто шесть букв. — Лерой, ты понимаешь, что нельзя никому отдавать свои трусы? — Да, мам. Девять слов, сорок восемь букв. — Ты понимаешь, что у тебя могут быть большие неприятности? Мама все еще в белых колготках. Сквозь них видно красные опухшие ноги и до сих пор заклеенную мозоль на правом большом пальце. Вздохнув, она уходит обратно на кухню. Готовит охотничьи колбаски с картофельным пюре — любимое блюдо Лероя. Сегодня Энни в автобусе не едет. На обществознании бежевый телефон в кабинете миссис Данкель звонит, и она сообщает, что меня вызвали к директору. Я с гордым видом выхожу в коридор, и там меня накрывает беспокойство. Что Лерой натворил на этот раз? Я захожу в кабинет директора — на одном из оранжевых кресел сидит Энни и смотрит, как завхоз украшает коридор к Рождеству. Помахав секретарю, я сажусь и смотрю, как завхоз лезет на старую деревянную лестницу, чтобы протянуть гирлянду по потолку и закрепить ее на кусках пенопласта. Правая рука Энни вычерчивает по ладони левой буквы, как будто это такой блокнот, где на страницу влезает только одна заглавная буква. Я слежу за движением ее пальца: «П-Р-И-С-Т»… Пристав? — Джон? — окликает мистер Киллиан, директор. Я захожу в его кабинет — там сидит Лерой, прижимая к лицу пакет со льдом. — Лерой, что случилось? Он отодвигает лед, показывая подбитый глаз. — Она меня ударила. — Ударила? Зачем? — Ей сказал папа. Я смотрю на мистера Киллиана: — А тут-то он чем провинился? — Я попрошу тебя с этого дня сидеть в автобусе рядом с братом. Я киваю, и секретарь нажимает на кнопку интеркома. Пришла мама. Я снова оборачиваюсь к Лерою — он опять считает, и вид у него такой, как будто числа — его единственные друзья. У него умиротворенный, стеклянный взгляд — хочу уметь смотреть так же, а не волноваться все время. Знаю, плохо такого хотеть, но я хочу. Иногда я мечтаю: вот бы мне не приходилось задумываться ни о чем, кроме того, как досчитать по двенадцать до бесконечности. Иногда я мечтаю: вот бы мне не приходилось заботиться о ком-то, кто не умеет за эту заботу благодарить. Лерой говорит, что я прожил 4430 дней. Я начинаю вникать, только когда он добавляет, что мне осталось 16784. — Хватит врать! — отвечаю я. — Я не вру. — Врешь! Ты не можешь реально знать, сколько мне осталось. — Еще как могу. Я знаю, сколько дней осталось кому угодно. Он никогда не врет. — Кому угодно? — Маме осталось 3890. Мистеру Киллиану — 7312. Мне — триста шестьдесят два. Гарри, парню с огромной коровой, которого мы прошлым летом видели на родео, — 24826. Энни, девочке с автобуса, — 32835. А миссис… — Стоп, тебе осталось триста шестьдесят два дня? Он кивает. — И что же с тобой случится в следующем ноябре? — Не знаю, — отвечает он. — Маме не говори, ладно? — Не скажу. — Я серьезно. Я достаю калькулятор и узнаю, что умру в пятьдесят восемь. Логично. Возвращается мистер Киллиан с мамой, Энни и ее матерью — у той лицо как у побитой кошки. — Джон согласился с завтрашнего дня сидеть в автобусе рядом с братом, — сообщает мистер Киллиан. — Привет, Лерой! — говорит Энни. Взрослые шикают. Лерой машет рукой, не переставая считать. — Еще что-то? — уточняет мать Энни. Я шепчу маме, чтобы Энни перестала просить у Лероя его хлам. — Было бы здорово, если бы Энни больше не просила Лероя отдать его вещи. Мать Энни напрягается: — Вы хотите сказать, что моя дочь попросила у вашего сына его грязные трусы?! Мама набирает воздуха, чтобы ответить, но тут встает Энни. — Лерой, прости, что я тебя ударила. Лерой подпрыгивает, обхватывает ее и прижимает к себе так крепко, что она взвизгивает. Потом, заглянув ей в глаза, он произносит: — Твоя мама умрет через 14754 дня. И она тихо отвечает: — Понимаю. Ее собьет самосвал с камнями. Трое взрослых переглядываются и закатывают глаза. А я вот ни капли не сомневаюсь. *** Сперва мама мне не верит, но мне удается ее убедить. Я отвожу Лероя к дому престарелых, где она работает, прошу его шептать числа мне на ухо, записываю, кладу в запечатанный конверт и предлагаю маме открыть его через два месяца. Она так и делает. Теперь мы дважды в неделю отправляемся в дорогу. Ездим от одного дома престарелых к другому, знакомимся с их жителями, Лерой шепчет мне цифры, я записываю, и мама продает список администрации. Они покупают, потому что, зная, кто когда умрет, можно всем управлять гораздо эффективнее. Я спрашиваю, каково это — быть матерью юного гения Лероя, и она отвечает: «Хватает вам на зимние куртки». Спрашиваю, каково знать, что через десять лет она умрет, и она отвечает: «Дерьмово». Она спрашивает Лероя, сколько проживет он сам, он врет — называет число Энни, и мама отвечает: «Здорово знать, что вы оба меня переживете». Она хочет сказать: «Здорово знать, что эти разъезды вас не убьют». Больше всего меня бесит, что никто из них не кажется довольным жизнью. Ну типа у Лероя дар, понимаете? Реальный дар! Он может по-настоящему заглянуть в будущее! Но мама относится к нему как обычно. Ну, если считать обычным то, что десятилетнего парня всюду таскают и наживаются на нем, как будто у нас бродячий цирк. Она требует, чтобы он завязал шнурки, ругается, когда он не может сам застегнуть куртку. Говорит, чтобы сам вытирал задницу. Не то чтобы она должна обращаться с ним как с принцем, но было бы здорово, если бы она говорила: «Лерой, я тобой горжусь», — или что там в реальной жизни мамы говорят детям, которые умеют предсказывать будущее. А Лерой каждый раз, когда мы забираем его с уроков, похоже, не радуется, а расстраивается. Мог бы, кажется, хоть за это быть благодарным. — Скучаю по Энни, — говорит он. — Но ты и так с ней больше не видишься. Она в детском саду. — Мне не хватает наших встреч в автобусе. После случая с трусами я всегда садился с ним. — Но ты и там с ней не видишься. — Зато мы разговариваем. Не разговаривают они. — Не говори ерунды. — Правда разговариваем. Через мозг. Она сказала, ей нравятся мои ботинки. — Отлично. — Я могу сказать когда, а она может сказать как. — Как ей нравятся твои ботинки? — Нет же, идиот, — он ударяет меня по руке. — Как ты умрешь. Со стороны Лерой выглядит почти нормальным, но, когда он очень сильно радуется, у него слегка перекашивается лицо. Его рот разъезжается в улыбке особенного ребенка, кривой и слюнявой. Так он смотрит на меня сейчас. — Я могу сказать когда, а она может сказать как. — Ну и как? — Что как? — Как я умру? — Я не знаю. Тебе может сказать Энни. Мне — сказала. — И как же ты умрешь? — Перед глазами встает школьный завхоз. Приступ, а не пристав. — Не могу сказать. Я по-братски беру его в борцовский захват, как будто мы придуриваемся. — Скажи! — Не-а. Я валю его на пол и прижимаю его крепкие плечи к земле. Оказавшись с ним лицом к лицу, накапливаю огромный сгусток слюны. — Говори, или вот это полетит в тебя! Он молчит, так что я неторопливо пускаю слюну, она ниточкой падает прямо ему в нос. Он закашливается. — Мам! — он выворачивается из-под меня, и я гонюсь за ним по коридору. — Да что в этом такого ужасного? Почему ты не можешь мне сказать? Когда я вскрываю замок нашей комнаты, он сидит на своей кровати и раскачивается. Я обнимаю его и прошу прощения. Пытаюсь шутить, чтобы он снова по-идиотски улыбался, но он не может. Мама говорит, он не способен одновременно испытывать больше одной эмоции. Поэтому сейчас ему грустно и только грустно, — и мне тоже. И все-таки я не перестаю гадать, как он умрет. И почему не говорит мне. Он мне все рассказывает. *** Следующей осенью я перехожу в среднюю школу и теперь езжу на другом автобусе. — Энни больше не ходит в школу, — говорит Лерой. — Где она теперь? — Не знаю. Один парень, Марк, говорит, что она умерла, но я же знаю, что он врет. Ей еще осталось 32635 дней. Думаю, она переехала. — Этот Марк дебил. — Ему осталось всего восемьсот семьдесят три дня, так что плевать. — А тебе там сколько осталось? — Я все лето не спрашивал. — Шестьдесят два. — Это типа два месяца. — Угу. — И ты так и не расскажешь, что видела Энни? Ну, как? — Одиннадцать слов, тридцать семь букв. — Почему? Ты же знаешь, я не испугаюсь. Лерой накрывает уши ладонями и уходит. — Семь слов, двадцать восемь букв. Моя жизнь стала настолько дикой, что я не успеваю нормально осознавать происходящее. Моего младшего брата не станет через два месяца. Я должен реагировать как-то иначе — не ставить крестик в календаре. Я решаю, пока Лерой жив, проводить с ним каждую свободную минуту. Прошу маму возить нас во всякие классные места — обычно по дороге из очередного дома престарелых. Мы заезжаем на несколько ярмарок урожая и едим торт «муравейник». Лерой выигрывает двухметровую мохнатую змею и неделю отказывается снимать ее с шеи. По вечерам мы играем бесконечные партии в «Трансформеров», шашки и короткие нарды — любимую игру Лероя. А еще я ищу Энни, потому что не могу перестать думать о том, как умру. Знать когда недостаточно. И Лерою будет чуть радостнее умирать, если он сможет напоследок с ней увидеться. — Если ты знаешь как, неужели ты не можешь этому помешать? — спрашиваю я как-то вечером за миской попкорна и партией в «Уно». — Это было бы неправильно. — Но какой тогда смысл? — Смысл чего? — Какой смысл знать как? Он пожимает плечами: — Уно. — То есть через месяц ты просто радостно шагнешь в объятия смерти и не попытаешься спастись? — Пятнадцать слов, семьдесят пять букв. Не понимаю, о чем ты. — Ты не хочешь жить? Он замолкает и разглядывает меня, склонив голову набок. Он прожил жизнь, полную принятия. — Уно. — То есть через месяц ты просто спокойно сделаешь то, что тебя точно убьет? — Через двадцать девять дней. Уно. — Мне будет тебя не хватать, понимаешь? Лерой впервые видит, чтобы я плакал. Он без понятия, что делать. Поэтому он начинает считать по сорок семь на мотив заставки из передачи «Трансформеры». *** Все как обычно, все просто замечательно, и вдруг Лерой начинает психовать. Нам осталось посетить еще примерно сорок пожилых людей в крыле B главного здания Хармони Хиллз. Сегодня мы привезли с собой щенка, чтобы жители дома могли его чесать и гладить. Мама пытается переключить внимание — берет щенка и начинает суетиться вокруг него. А мне остается успокоить Лероя. Он раньше никогда так не делал. Веду его в мужской туалет. Он сидит на высоком сиденье унитаза для инвалидов и ревет в сжатые кулачки. Сопли летят во все стороны. Он пускает слюни. Наконец он подает голос: — Я больше не хочу этим заниматься! Мне грустно. — Хорошо, Лерой, отвезем тебя домой, — отвечаю я. — Мама хочет, чтобы я закончил с ними. А я не могу! — Ты не обязан. Пойду уговорю ее заводить машину. — Осталось пять дней, и Лерой не должен так мучиться. Прошу его посидеть в туалете, иду к маме и прошу начать собираться. — Джон, он должен закончить работу, — щурится она. — Он просто ребенок! Он хочет домой! — Скажи ему, что домой он поедет, когда доделает свою работу. Раз — и я уже помогаю Лерою вылезти в окошко туалета. Мы выходим на парковку в оживленном углу пригорода, я достаю из кармана куртки мамины ключи и завожу машину. Вряд ли там все настолько уж сложно. Педаль газа, педаль тормоза. Вдруг я слышу крик Лероя: «Энни!» — и, не успеваю я его остановить, он пробегает между стоящими на перекрестке машинами и открывает дверь одной из них. Он обнимает Энни, она вопит от радости, а потом ее отец выходит из машины, бьет Лероя кулаком и выхватывает дочь из его объятий. Загорается зеленый, и в ряду за машиной отца Энни ревут клаксоны — час пик. Лерой потирает челюсть и говорит Энни, что скучал. Ее мать пытается раздавать указания водителям у себя за спиной и что-то трещит в трубку. Думаю, звонит 911. Отец Энни примеряется для нового удара. — Хватит! Пожалуйста! — кричу я. Не успею добежать: для рядов, едущих на восток, все еще горит зеленый. — Лерой, берегись! — кричит Энни. Но, не успеваем мы ничего сделать, отец Энни так сильно бьет Лероя, что тот вылетает на полосу, едущую на восток. И его сметает трактор-прицеп. После удара трактор заносит вбок, он тормозит, за ним встает весь ряд, и начинают реветь сирены. Лерой падает на песчаную обочину лицом вниз. Энни первой добегает до него, обхватывает и зовет: — Лерой? Лерой? Я прибегаю через несколько секунд и кладу его кровоточащую голову себе на колени. Энни плачет так горько, что мне хочется ее удочерить. Ее отец затаскивает ее обратно в машину, выруливает на парковку дома престарелых и паркуется рядом со все еще заведенной маминой машиной. Подъезжает скорая и копы. Лерой то приходит в себя, то снова теряет сознание и все время похлопывает меня по плечу вялой рукой. — Дружок, я тебя люблю, — говорю я, и он улыбается. — Я соврал. — Ты соврал? Тут подходит мама. — Лерой! Малыш! — Поворачивается ко мне. — Что случилось? Я пальцем показываю: подожди — и снова обращаюсь к Лерою: — Ты соврал? — Два слова, восемь букв. Не хотел, чтобы ты волновался. Мама бросается к нему: — Лерой? Малыш? Только держись! Но Лерой смотрит только мне в глаза. — В смысле это сегодня? — спрашиваю я. *** На похоронах Лероя мама рыдает. Мне стыдно, что я ей не сказал, — ее чувство вины такое огромное, что погребло весь город. — Если бы я только работала поменьше! — повторяет она. — Если бы у меня было побольше времени, чтобы с ним играть! Но у нее было время, и она это понимает. Она просто принимала Лероя как должное — и я, пока не узнал, тоже. У отца Энни большие проблемы. Я рассказал полиции, как все было, и они считают, что это он во всем виноват. Он пришел на похороны Лероя и привел Энни. В конце, когда мы выстраиваемся в очередь к закрытому белому гробу, Энни стоит там целую минуту — говорит с ним сквозь дерево. Я вижу, как она пишет пальцем по крашеному дереву — невидимыми крупными заглавными буквами: «СБИЛ ТРАКТОР». И тут я понимаю, что не хочу знать как. Не хочу знать когда. Хочу просто дожить до вечера и начать учиться существовать без него. И вряд ли когда-нибудь научусь.