Let me make love to you. Pt.2 ( Романтика, Ангст, Hurt/comfort, R, Первый раз)
26 июня 2019 г., 13:38
Юнги быстро выбежал на крики из зала. К вечеру пекарня опустела; клиенты уже освободили столики, но подносы и посуду Чимин не успел убрать. Только одна посетительница все еще не покинула заведение, хотя пекарня давно должна была закрыться.
Чимин низко опустил голову, кланяясь и молча извиняясь, хотя было видно, как слезы медленно скатывались со щек и падали на форменную рубашку. На лице потрясение, испуг; пальчики сжимали фартук, а сам паренек боялся даже поднять взгляд, растерянно глядя себе под ноги.
Юнги давно заметил, что на людях Чимин теряет самообладание, всю уверенность, которую обычно излучает только с ним наедине, оставаясь вдвоем в пустой пекарне, поздним вечером варя кофе и вырисовывая незамысловатые узоры на пенке. В такие моменты он напоминает славного ангела с прекрасной улыбкой и яркими сияющими глазами.
Когда пекарня наполняется посетителями, Чимин робко жмется, становится медленным и рассеянным; его руки всегда дрожат, когда он собирает заказы, когда чувствует на себе возмущенные взгляды и чужое раздражение.
И Юнги не знал, что делать в такие моменты – он просто был рядом, мягко и незаметно поглаживал по спине, одобряющими и подбадривающими жестами старался успокоить, сказать, что все хорошо, что Чимин отлично справляется для новичка.
– Вы можете мне сказать, остался ли еще зерновой хлеб? Когда будет готов мой кофе? – ругалась возле кассы покупательница. – И это не те эклеры, которые я заказала, – женщина раздраженно кивала на коробку с заказом, который собрал Чимин, пока Юнги принимал доставку.
– Что происходит? – возмутился Юнги, подходя к Чимину и с тревогой закрывая его своей спиной от сердитого взгляда женщины. – Я разберусь, подожди немного, – прошептал осторожно Юнги, уводя коллегу за один из столиков возле окна. Он бережно погладил по ладони Чимина, затем возвращаясь к покупательнице.
– Ваш сотрудник принес мне неправильный заказ! Уже десять минут я не могу получить свой кофе, – с негодованием воскликнула женщина, жалуясь на качество услуг в пекарне.
– Извините, пожалуйста, – Юнги быстро поменял заказ, вежливо кланяясь и закрывая за последним посетителем пекарню. Чимин поджал колени и опустил на них голову, стараясь стереть слезы своим же фартуком.
– Все хорошо, – Юнги подошел к Чимину и сел рядом, подвинув стул как можно ближе. – Это я виноват. Прости меня, Чимин. Я не должен был оставлять тебя одного, – попытался снова успокоить Юнги, но коллеге было сложно справиться со слезами – он пугался даже взгляда, направленного на себя, боялся, что Юнги разозлится на то, что Чимин не смог правильно собрать заказ – ранимый и робкий; в нем читалась тревога, растерянность, страх потерять в чужих глазах одобрение и гордость.
Юнги так хотелось успокоить Чимина, унять его переживания, но тот не мог даже взглянуть, только опускал голову и скрывал слезы. Один опасный шаг, после которого уже будет сложно остановиться, и Чимин сидит на ногах Юнги, по-прежнему прячась от чужого взгляда.
– Посмотри на меня, Чимин, – попросил Юнги, хотя голос был требовательным, нетерпеливым. – Ты ни в чем не виноват. Я не сержусь на тебя, – прошептал Юнги Чимину на ухо, прижимая к себе и лично вытирая со щек слезы, хотя коллега пытался сопротивляться и оттолкнуть, не желая показывать свои слабости. – Ты же не думаешь, что я разочаровался в тебе?
Чимин всхлипнул, мотая головой и пытаясь встать с ног Юнги, чтобы убежать. Дрожь в руках и ногах, и Юнги уже бежит следом и ловит коллегу за кассой, падает вместе на пол и крепко прижимает к себе. Слезы так и не прекратились, только теперь Чимину было не вырваться. Он все еще не мог прийти в себя – Юнги обнял, мягко поглаживая по волосам, по спине и целуя мокрые щеки.
Чимин просто нужен рядом таким, какой он есть...
Дрожь прекратилась, оставив после себя лишь взгляд, наполненный слезами, оставив молчание и столько невысказанных чувств, и Юнги так хотелось сейчас сказать многое, но он просто целовал, потому что целовать хотелось еще больше – только в щеки, едва касаясь и даря свое успокоение, не спрашивая о том, что произошло; это было не важно.
Чимин дышал тяжело, а сердце билось так быстро; он все еще переживал, держал Юнги за руки, затем прижимаясь к груди и невольно наслаждаясь родным теплом. Юнги хотелось верить, что так ему спокойнее – что ему хорошо рядом с ним – даже слова были не нужны. Чимин отвечал также робко и одновременно страстно, как вчера вечером; теперь они снова остались наедине, еще ближе, в тишине, которую ничто не могло бы нарушить.
Только шепот Юнги, ласковый, прямо Чимину на ушко.
– Ты можешь ничего не говорить, – начал Юнги, доставая из кармана фартука свой телефон вместе с наушниками. Он хотел извиниться за свою нерешительность, за то, что не сразу заметил, с какой любовью Чимин смотрит на него, с каким восхищением наблюдает за его работой, с какой радостью каждый день приходит в пекарню, с какой улыбкой отвечает на все его замечания и с какой лаской и нежностью целовал вчера вечером.
– Мне все равно. Я влюблен в тебя, – признался Юнги, поцелуями в щеки показывая, как сильно ему нравится Чимин. Наверное, еще с тех самых пор, как скромный паренек впервые заглянул в пекарню. – И ты даже не представляешь, как сильно я хочу поцеловать тебя, успокоить, обнять и просто знать, что ты мой, – Юнги отдал один наушник Чимину, а второй оставил себе.
– Если я тоже что-то значу для тебя, если мои чувства взаимны, то просто поцелуй меня, – попросил Юнги, вставляя наушник в ухо Чимина. – Покажи мне, дай почувствовать.
Чимин вздрогнул, узнав в песне голос Юнги. И те строки в тетради, черновики с записями воплотились в столь прекрасную мелодию, в песню, которая дарила покой и теплоту, успокоив душу, когда поздно вечером в пекарне остались лишь они вдвоем, когда слова перестали волновать, когда говорили лишь чувства, лишь объятия и поцелуи.
Чимин целовал напористо и неумело, покрываясь румянцем, но полностью отдавая всего себя в этот поцелуй – так много значил для него Юнги. Губы покрасневшие и сладкие, а Чимин снова сидел на ногах Юнги, обнимая и прижимаясь всем телом.
– Мне хочется все о тебе знать, но кажется, что я и так знаю все. Знаю, что ты любишь печь, – шептал Юнги, ощущая всего Чимина, касаясь его кожи, осторожно расстегивая пуговицы на рубашке и скользя пальцами по обнаженному телу. – Знаю, что все время смущаешься, смотришь, когда думаешь, что я не вижу, – Юнги знал о Чимине все. – Знаю, что любишь только сваренный мной кофе. Знаю, что так и не вернул мне рубашку.
На коже мурашки, пока Юнги пробовал, оставляя поцелуи на шее и ключицах, пока в наушниках все еще играла его песня, пока Чимин подавался ласкам и выгибался, закрывал глаза и целовал сам – ему тоже хочется – Юнги это чувствует без слов. Он мягкий и нежный, ранимый и молчаливый – в него невозможно не влюбиться.
Он влюбляет в себя. С первого взгляда, первого вздоха рядом, первого поцелуя, опасного и непредсказуемого; с каждым касанием и каждым горячим объятием. С какой любовью он целует, жаждет ласк и рук на коже, с каким волнением касается своими губами тела Юнги, держит крепко, хотя Юнги еще больше боится потерять.
Чимин смотрел своими блестящими глазками, словно говоря одним взглядом, что не сомневается. И Юнги не сомневался тоже.
Он проводил Чимина до дома, целуя мягко в уголок губ, оставляя свою песню ее первому слушателю. И ночью не заснуть, ведь в голове один Чимин; его поцелуи горели на коже, оставляя яркие фантазии, привнося то живое и теплое чувство, которого так давно не было в жизни...
***
Утром Юнги пришел рано, но Чимин снова опередил его, встречая теплой улыбкой и пирожными, которые уже ждали его за столиком возле окна вместе с небольшой запиской. Чимин отдал записку, одним только взглядом, мягким касанием к ладони прося прочитать позже, сегодня вечером. Юнги сварил кофе, присоединяясь к Чимину – в утреннем свете целовать его хотелось еще больше, чем вчера вечером, когда до безумия румяные щеки становились еще более соблазнительными. Юнги не удержался, целуя смело и откровенно наслаждаясь сладостью губ и мягкостью кожи. Перед открытием в пекарню заглянул директор, как всегда, проверил готовность заведения. – Господин Пак, извините, – Юнги поймал директора на выходе. Тот попрощался с сыном и уже собирался уезжать. – Я хотел бы спросить, почему Чимин все время молчит? – Юнги решился задать вопрос, хоть тот казался ему бестактным, даже неуместным. Чимин нравился ему любым – без лишних слов, теперь с одним лишь желанием быть рядом, оберегать, греть. – Так он не говорит, – честно ответил директор. – Думал, что ты давно уже понял. Извини, Юнги, я тогда совсем забыл тебя предупредить, – господин Пак медлил, словно не желая нагружать чужого человека своими проблемами – только о Чимине так и не перестал беспокоиться. – Знал, что могут возникнуть сложности с работой, но он впервые за столько лет был такой счастливый, когда попросил устроить его именно в эту пекарню. Он постоянно улыбается, – рассказал директор. – Чимин мой приемный сын. Я его усыновил, когда ему было шесть лет. Его мать умерла годом ранее у него на глазах. После этого он и перестал говорить. Не выносит большие компании, пугается взглядов. В школе у него не было друзей, ведь всем интересны люди разговорчивые и открытые, – с грустью вздохнул господин Пак. – Чимин немного другой. Он часто переживает из-за этого, но сейчас к нему будто снова вернулся интерес к жизни. Он печет и учится вечерами, и глаза у него горят. Я, правда, давно не видел его таким... в тот день он как раз заглянул по пути домой в пекарню, – улыбнулся директор. Удивительно, как сильно он хотел сделать сына счастливым, подмечая перемены в настроении, пытаясь понять, как воплотить в жизнь маленькие мечты. Юнги тоже так хотел – сделать Чимина по-настоящему счастливым. – Не знаю, ты ли это или может, он нашел свое призвание? – пожал плечами господин Пак. Юнги хотел верить, что дело именно в нем. – Он пишет мне, что вы хорошо общаетесь, что ты стал ему другом, даже наставником, остаешься с ним и учишь, помогаешь, – Юнги кивнул в ответ. Их общение так разнообразно, так многогранно, без лишних слов пропитано лишь чувствами, взглядами, касаниями мягкими и бережными. Их общение – не просто слова, но жесты и внимание, тревога и трепет. Их общение – не просто поцелуи и объятия, но забота и понимание, желание успокоить и поддержать. Их общение – горечь и сладость, горячее дыхание на коже, молчание приятное, музыка в наушниках и любовь. – Присмотри за ним, Юнги, – попросил директор. – Я рад, что у него появился друг, – добавил он, прощаясь со своим работником. – Разумеется, – поклонился Юнги, едва не задыхаясь от поглощающих его чувств. Он думал о трагедии, произошедшей с Чимином, взгляде, пронизанном грустью и тоской, улыбке, подаренной только ему. Юнги не важно, что Чимин молчит, не важно, что никогда не произнесет его имя вслух, не будет дышать громко и протяжно, не будет стонать, наслаждаясь ласками. Чимин лишь тот единственный, кого хочется видеть счастливым, быть рядом и целовать поздней ночью в тишине. И утром, и на рассвете, и днем, когда солнце яркое и кожа блестит, и вечером, когда румянец алый и губы еще слаще, когда Чимин только его. Чимин может показать, как сильно любит, и так старательно все время это делал... К вечеру Юнги так и не прочитал записку, оставленную Чимином. По пятницам загрузка всегда больше, но от этого еще приятнее закрывать пекарню и уставать в теплых объятиях, гуляя по пустеющим улочкам. Приятнее не сдерживаться, подхватывая Чимина и усаживая прямо на собственный стол. Приятнее чувствовать и видеть смущенную улыбку, ловить искры глазами, легкие и мягкие поцелуи чужими губами. Чимин пах кофе и свежей выпечкой. Юнги так нравилось вдыхать этот запах, втягивать его носом, проводя кончиком по шее, раз за разом оставляя мурашки. Дома ночью холодно, кофе горячий и Чимин робкий, дышащий тяжело и сидящий напротив на маленькой кухне – своей сладостью пробирается в самое сердце, молчанием сводит с ума. Юнги прервался на секунду, достав из кармана записку. Чимин вздрогнул, будто раскрыл самую большую тайну. «Я засыпал под твою песню». – Правда? – растерялся Юнги, откровенно забывая обо всем на свете – рядом только Чимин, молча кивающий и улыбающийся, светящийся от счастья, потихоньку забывающий о своих тревогах. В его взгляде нежность, красота, чувства открытые и искренние. – Ты плохо спишь по ночам? Чимин молчал долго, но затем кивнул, найдя в объятиях поддержку и понимание, в тишине делясь своей историей, переживаниями, теми чувствами к Юнги, которым, казалось, не было места в этой жизни и тем, как старался осторожно их показать. Чимин целовал желанно, едва касаясь губами кожи, ощущал под своими пальцами чужое волнение, пока Юнги выводил мокрые дорожки, покрывая поцелуями. Одеяло давно на полу; обнимать Чимина – горячо и волнительно, снимать с него одежду, задевая обнаженную кожу пальцами – превосходно и до дрожи приятно. Юнги аккуратно стянул рубашку, перебираясь дальше, спускаясь ниже поцелуями, смущая Чимина своей откровенностью, раскованностью, желанием, оставляя лишь для себя одного. Поцелуи смелые и сбивающие с толку; губы красные и искусанные – Чимин дышал глубоко, протяжно, тянул к себе, ласково улыбаясь и целуя влажно, несдержанно, заявляя, что готов. Поздняя ночь создана для Чимина; для его губ на своих, его рук на теле, ведь теперь именно он говорил. Толчки Юнги мягкие и осторожные, но Чимин владел им полностью, дышал рядом возле уха, целовал и покусывал кожу, двигаясь в одном темпе, нежно гладил пальчиками и отдавался сам. Чимин закрыл глаза, безусловно наслаждаясь каждым движением Юнги в нем, близостью и страстью, тем, что у них было прямо сейчас. Он приоткрыл рот, слегка откидывая голову назад, когда стало влажно, особенно горячо, когда чужие губы нашли его собственные, а дыхание даже не думало восстанавливаться. Рядом он сладкий и пахнущий вкусно, рядом он легкий и изящный. Тело Чимина мокрое и блестящее после долгой ночи, после тысяч поцелуев, оставленных на его теле, после рассказов Юнги о музыке, признаний в чувствах поглощающих, затерявшихся в тишине, глубоких и откровенных.***
Утром Чимин прижался к спине, от холода завернулся в одеяло и теплые вещи Юнги, которые сумел найти поздно ночью в крошечном шкафу. Его уютно обнимать, целовать в мягкие щеки, когда утренний Чимин без слов прекрасен – он спал крепко, пока Юнги осторожно выбрался из кровати, чтобы сварить кофе и сделать завтрак. И снова это секундное волнение, тревога, шаги за спиной и поцелуй за ушком родной, домашний. – Чимин, ты уже проснулся? – спросил Юнги, забывая про завтрак. – Ты спал в наушниках, – подтвердил Юнги, только потом заметив смущение на лице. – Что? Мы провели вместе ночь, – он снова хотел признаться в чем-то большем, что не успел сказать вчера, что так отчаянно рвалось из груди, и может, здесь слова действительно были нужны. Без слов он уже давно это сказал. – Ты будешь моим, Чимин? Чимин молчал, но хотел ответить. Будто действительно хотел сказать что-то. Впервые Юнги боялся так сильно. Он обнял Чимина, почувствовав, как слезы медленно падают на его футболку. Чимин плакал, кивая в ответ, но в душе он так хотел это сказать, так хотел признаться в своей любви, оглушая одним единственным: – Юнги...
