Исполнение желаний, или Как приручить лепрекона

Его запах накрыл ее с головой. Как завороженная, она потянулась к нему. Ближе. Еще ближе. И он коснулся ее губ. Сначала мягко, изучающе. Будто пробуя ее на вкус. Потом еще раз. И еще. Чуть прихватывая нижнюю губу. Верхнюю. Снова нижнюю. И он был таким горячим, таким невозможно желанным, что она тут же раскрылась ему навстречу и почти со стоном, почти отчаянно вцепилась пальцами в его плечи. Его плечи. Его такие сильные плечи. И тогда, уже не сдерживаясь, он прижал ее к себе, прижал почти до боли, и поцеловал. По-настоящему. Проникая в нее. Так властно. Так влажно. Так нужно. И она выгнулась в его руках, впиваясь ногтями в ткань его рубашки, выдыхая ему в рот, втягивая его в себя, перекатывая на своем языке его вкус, погружаясь с головой в его запах. Сталкиваясь с ним губами. Лаская его. Встречая его. Вбирая его. Позволяя ему пить ее, пить до самого дна, чувствуя, как кровь колотится в висках, как сердце взметнулось в самый вверх, куда-то прямо в горло, и теперь бьется там с такой силой, будто готово взорваться. Эти его руки, обхватывающие ее спину... Это его тихое рычание, с которым он прикусывал ее губы... уже такие припухшие от поцелуев губы. И он сам. Такой… такой… что от его поцелуев ее дыхание останавливалось и судорожно замирало где-то под ребрами. Будто она падала. Будто она летела. Сначала — вверх, замирая в самой верхней точке, паря, а потом — вниз, в неизвестность. С ужасом и восторгом. Падение, падение. Свободное падение. Как когда-то давно, очень давно, на каком-то безумном, страшном аттракционе. И вот сейчас снова. Прямо сейчас. Сию секунду. Только тогда ее держал прочный блокиратор, не дающий выпасть из кресла, а сейчас — руки. Его руки. Его такие надежные руки. В костре треснула ветка. Громко. Внезапно. До невозможности отрезвляюще. Позволяя Андреа поймать за хвост последнее, что было у нее в голове до того, как она оказалась в его объятьях. Он же… Мэрл же… Она тут же оттолкнула его и отпрыгнула сразу на пару футов в сторону. — Ты! — задыхаясь, выкрикнула она. — Ты и твои штучки! — она подскочила обратно и треснула его кулачком по широченной груди. — Твои штучки и шуточки! Да как ты вообще! Как! — она стукнула его еще раз, понимая всю бесполезность своих действий, но не в силах остановиться. — Ну, сахарочек, ну не удержался, — мурлыкнул Мэрл, перехватывая ее руки и опять прижимая ее к себе, — не удержался. Ну очень сложно было. Ну-ну-ну. Ну прости. Прости. Ну что ты, что ты… И он уже снова обволакивал ее собой, своим запахом, своим дыханием, затягивал ее в свой тягучий обжигающий омут, неторопливо скользя губами по ее коже и вызывая у нее безостановочную жаркую дрожь. — Ты! — пробормотала она, путаясь в себе, в своих мыслях, которые неслись все быстрее, сталкиваясь друг с другом, и сдаваясь ему, его рукам, его глазам, ему самому. — Ты… ты… — Я, — ответил он, ухмыляясь, — всегда я. И кстати, ягодка моя, нельзя так целоваться, если не хочешь продолжения, — проурчал он в ее волосы, оглаживая ее спину, пробегая пальцами по ее ребрам, проскальзывая ладонью под верхнюю кромку штанов, так мягко и плотно сжимая, что она только судорожно выдохнула ему в плечо, потому что каждое его прикосновение сводило ее с ума, заставляя прижиматься к нему все сильнее и сильнее. — Так чего хочет моя феечка? Моя сладкая, сахарная феечка? Лепрекон к ее услугам. Его голос, пропитывающий ее насквозь. Его глаза, сверкнувшие в полутьме. Близко. Так близко. Его губы. Совсем рядом с ней. С ее кожей. Ее ртом. Ее губами. — Тебя, — прошептала она, вдыхая его, наполняя себя им, скользя по нему ладонями, будто бы погружаясь в него самого, во что-то, чему не было никакого разумного объяснения, черпая его тепло, так необходимое ей, — тебя… только настоящего… безо всех этих штучек… и шуточек… И кстати, прекрати уже болтать… — Ладно, — хмыкнул он, притягивая ее к себе, зарываясь пальцами в пряди волос на ее затылке. — Ладно. Только слышишь, громыхает там. Дождь скоро. Может, домой пойдем? — Нет, нет… нет… нет… Она не собиралась, совершенно не собиралась ждать. Ни секундой, ни секундой дольше. Она потащила с его плеч рубашку, вжимаясь в него, прикусывая его ключицу, открывшуюся ей в вороте съехавшей в сторону футболки, скользя губами по его шее, пальцами по его груди, животу. Наслаждаясь им. Им самим. Ей было необходимо прижиматься, прижиматься к нему, гладить его скулы, обхватывать руками его шею, обводить языком его губы… Прижиматься так, чтобы ничего не осталось. Кроме него. Прижиматься, жадно хватая губами воздух… Воздух! Когда он стал воздухом, которым она дышала? Когда он стал землей, на которой она стояла? И она вскрикнула, потому что та самая земля неожиданно ушла у нее из-под ног. Андреа взлетела вверх, подброшенная его мощными руками, а затем врезалась спиной во что-то жесткое. В дерево. Наверно, в дерево. — Тогда нам придется немного поторопиться, да, феечка? — мурлыкнул Мэрл ей на ухо, вжимаясь в нее всем телом. И его губы тут же впечатались в нее. Так сильно. Так жарко. Он целовал ее глубоко, быстро, сминая ее губы, снова и снова врываясь в ее рот, снова и снова скользя ладонями по ее телу, втискивая ее в себя, проникая под одежду, касаясь горячими пальцами ее кожи. Так умело, так дразняще. Распаляя ее, все крепче обвивающую его ногами, все сильнее. Настолько, что она еле успела поднять руки, когда он рванул вверх ее свитер, прямо вместе с футболкой, стаскивая, отбрасывая куда-то в сторону. Кожу обожгло ночным холодом, с ее губ сорвался рваный выдох, но тут он подхватил ее под бедра и поднял выше. Еще выше. И обхватил губами ее сосок, прямо через тонкую ткань белья. Чуть сжимая зубы на его вершинке. Она задохнулась, давясь криком, изгибаясь ему навстречу до боли в позвоночнике, чувствуя, как его язык скользит по ее груди, а вслед за ним по ее коже пряным медом разливается живой огонь, так щедро плещущий из него, такого разгоряченного, раскаленного. Как он снова прикусывает, а потом зализывает, почти сразу же, и снова прикусывает, и снова зализывает… Она выгибалась, упираясь затылком в дерево, подставляясь под движения его влажного языка, его диких, пылающих губ… но этого было мало. Так мало! Ее тело выламывало, разрывало на части, потому что ей было нужно больше. Еще больше. Трясущимися пальцами она обхватила его плечи, наклоняясь к нему, опускаясь ниже, находя его губы, вцепляясь в них с отчаянным стоном, потому что на слова сил у нее уже не было. Осталось только желание. Лихорадочное, душащее, полностью поглощающее ее желание. Она хотела его. Хотела, как проклятая. И он, он тоже хотел, хотел ее! Она чувствовала это в каждом его бешеном выдохе, в яростном биении сердца в его груди и в такой жаркой пульсирующей твердости, так плотно прижатой к ней внизу, что даже даже сквозь пару таких лишних, таких мешающих слоев ткани, разделяющих их, она ощущала его невероятное напряжение, доводящее ее до сумасшествия. Ее сознание обожгло его глухим рыком, а через секунду ее штаны разлетелись в клочья под его пальцами, разодранные прямо по шву. От неожиданности у нее вырвался испуганный вскрик. — Не парься, феечка, — пробормотал Мэрл ей на ухо, — все идет к тому, что они тебе больше не понадобятся. — Почему? — задыхаясь, кое-как смогла выговорить Андреа. — Потому что из постели я тебя в ближайшее время выпускать не планирую. Ты же не будешь против? Андреа всей кожей чувствовала, что Мэрл сейчас ухмыляется. Так знакомо, так привычно ухмыляется. И его голос прокатился по ее сознанию упоительной волной, взрывая его, уничтожая его, оставляя только то самое желание. Невероятное желание. Желание слиться с ним. В одно целое. И это желание так жгло, так сжирало ее изнутри, что торопливо, что-то невнятно и неразборчиво шепча, она заскользила руками вниз по его телу, пробираясь к его ремню, справляясь с ним только со второго раза, поспешно расстегивая, почти разрывая, проскальзывая внутрь, чувствуя его под пальцами, плавно проводя по нему самыми их кончиками, ощущая капельки смазки, а потом сжимая его, такого твердого, жаркого… И она снова вскрикнула, потому что он подхватил ее, вскидывая, прижимая к себе, и тут же верх поменялся местами с низом, и небо куда-то взлетело, и под спиной у нее неожиданно оказалось что-то мягкое. И такое знакомое. Рубашка. Его рубашка. — Как же сладко кричит моя феечка, — неторопливо, с растяжкой проурчал он, плавя ее разум одними своими интонациями. — Моя горячая феечка… Ты же покричишь для меня еще, да, сахарочек? Она ничего не успела ему ответить, потому что его губы уже накрыли ее грудь, а язык начал вычерчивать на ней какой-то одному ему известный рисунок, а его пальцы уже двинулись туда, где так давно до боли тянуло, где было влажно и жарко, где было так необходимо почувствовать его, почувствовать немедленно… и она действительно сорвалась на крик, когда он слегка надавил на ее клитор, а потом скользнул в нее пальцами. До основания. Вскидывая, вскидывая вверх бедра, заходясь мелкой дрожью от его движений внутри нее, от мягких поглаживаний нежной кожи, она жалась к нему, облизывая пересохшие губы, извиваясь под ним, подаваясь навстречу его рукам, его пальцам… Больше! Ей нужно больше! Скорее! Еще немного, и она будет кричать просто от необходимости ощутить его внутри себя. Дрожащими руками она обхватила его плечи, скользнула к его голове, отрывая ее от своей груди, попыталась дотянуться до него губами, поторопить его… и поймала его взгляд. Такой открытый сейчас. Такой прямой. Такой нужный ей. Глаза, глаза, его глаза. Не отводя от нее взгляда, не отрываясь от нее, он подался выше. К ней. Лицом к лицу. Накрывая ее собой. Закрывая ее собой. Такой тяжелый. Такой мощный. Такой необходимый ей. А ее ладони были уже под его футболкой, сминали, скатывали ее в гармошку, обхватывали его спину, жадно прижимаясь к мощным мышцам, вздрагивая от ощущения его кожи под пальцами, а ее ноги уже были на его спине, раскрывали ее ему навстречу, раскрывали весь ее жар, все ее желание… Одно резкое, глубокое движение - и он внутри нее. На секунду ее оглушил собственный крик. Она выгнулась под ним, цепляясь руками за его плечи, запрокидывая голову, сжимая его, стискивая его внутри себя, чувствуя, как он прикусывает ее шею, ее плечо, и двигается, двигается... двигается! Сильно, бешено. Глубоко, глубоко, глубоко! Как же глубоко, как плотно, как сладко! Остался только он, он, и его движения. Напряженные, размашистые движения. И его дыхание. Его тяжелое дыхание. И он. Живой. Настоящий. Она хватала воздух губами и жалась, жалась, так жалась к нему, вскрикивая при каждом его рывке внутрь нее, потому что каждое его движение было чистым огнем. Огнем, в котором горели они оба. Еще глубже, еще резче. Жарко, жарко, как жарко! Дрожь прокатывала по всему ее телу, по спине, пояснице, заставляя судорожно сжимать ладони, закусывать губы, натягиваться, натягиваться под ним струной, вдавливать его в себя ногами… Не останавливаться, не останавливаться, только не останавливаться… Крик! Ее крик. И его глухой рык, следующий почти сразу за ней. И его последние, замирающие движения, и его горячее дыхание прямо в ее шею. Она уткнулась носом в его плечо, все еще цепляясь пальцами за его мокрую спину, все еще не в силах разжать руки, отпустить его, выпустить его из себя. И когда он все-таки оторвался от нее, медленно приподнимаясь на локтях, она, все еще не желая разъединяться с ним, обхватила ладонями его лицо, вглядываясь в него, впитывая его в себя, дотягиваясь до его губ и очерчивая их языком, чувствуя его встречное движение, его требовательный, обжигающий поцелуй и его руки. Его так крепко держащие ее в объятьях руки. — Пойдем, сахарочек, — хрипло произнес он ей на ухо, — пойдем. Поднимайся. А то вымокнем же сейчас. Что? Что? Что он говорил? Пойдем? Вымокнем? Да она уже, уже мокрая. Невозможно мокрая. И он тоже. Потому что она только что чувствовала под своими пальцами пот, стекавший по его шее, по его спине. А уж между ее ног совершенно точно была такая умопомрачительная влажность, такая восхитительная тяжесть… Пока она пыталась что-то сообразить, подтянув к себе свитер и футболку, с трудом разделяя их, находя рукава, он уже поднялся, застегнул штаны, накинул куртку, быстро раскидал костер, забросил на плечо рюкзак и подошел к ней. Она посмотрела на него снизу вверх, прижимая к себе одежду, подбирая какие-то слова, но он, не давая ей ничего сказать, ничего сделать, просто наклонился и подхватил ее на руки, заворачивая ее в свою теплую, уютную рубашку. Так сильно пахнущую им. Им самим. — Пойдем в норку, сахарочек, — так привычно, так чуть насмешливо сказал он и, прижав ее к себе, двинулся в сторону дома. А она обхватила его руками за шею и прильнула щекой к его плечу, устраиваясь поудобнее. И никакой самостоятельности ей сейчас почему-то совсем не хотелось.