Исполнение желаний, или Как приручить лепрекона

Мягкое тепло обнимало Андреа, обволакивало ее с головы до ног. Она завозилась в сладком полусне, потягиваясь, вытягиваясь… Тело приятно ломило, сытая истома разливалась по всем клеточкам… но было еще что-то, что-то мешавшее, что-то выдернувшее ее из медовой патоки сна. Какой-то звук. Андреа приподняла голову. Нет. Тихо. Светло и тихо. Только глубоко дышал Мэрл, раскинувшийся на всю ширину кровати, закинувший одну руку за голову, а другой — прижимающий ее к себе. Она приподнялась на локте, рассматривая его. Такие твердые черты лица, такая жесткая линия рта, не расслабляющаяся даже во сне, только в уголках губ будто бы так и таилась усмешка. Она улыбнулась и заскользила пальцами по его груди, наслаждаясь силой твердых мышц, легонько впиваясь ногтями в кожу, наклонилась к нему, потерлась щекой о его плечо… и тут снова раздался звук. Звук, разбудивший ее. Андреа потянулась к его уху и шепотом позвала: — Мэрл… Мэрл… телефон… Она уткнулась прямо в жаркую выемку между его плечом и шеей, и его запах, такой яркий, такой одуряющий, заставил ее прижаться губами к его коже, влажно скользнуть по ней приоткрытым ртом… и она тут же была крепко сжата его мощными руками и подмята под него: — Сахарочек… — пробормотал Мэрл, — мой ненасытный сахарочек проснулся и хочет продолжения… — и его ладони жестко, обжигающе прокатились по ее телу, заставляя ее выгибаться, все плотнее подставляясь под него, под его ласку. — Телефон… — задыхаясь, с трудом хватая губами воздух, смогла выговорить она, — твой телефон… разрывается… И действительно, тут же снова раздался неприятный писк. Мэрл выматерился, резко оторвался от нее и быстро подхватил трубку, валяющуюся рядом на стуле: — Ну и хули ты трезвонишь-то, — ворчливо произнес он в нее. До Андреа донесся резкий голос Дэрила, который громко и зло что-то говорил про то, что не он придумал эту хуйню, а сам Мэрл, и что он звонит уже третий раз, как последний дебил, и если бы он, Мэрл, сейчас не взял трубку, то тогда ему, Дэрилу, пришлось бы… — Бля… — протянул Мэрл, садясь на кровати и одной рукой нашаривая под ней свои штаны, — я что, проспать не могу? Ты мне отказываешь даже в самых простых человеческих радостях? Дэрил раздраженно бросил длинную фразу, похоже, на каком-то местном диалекте или вообще ирландском, потому что Андреа не поняла ни слова. Но Мэрл заржал и ответил чем-то очень похожим, а потом добавил: — Подожди, не разбухай раньше времени. Пять секунд дай мне. И вспучишься по полной программе. Подожди, — он отложил телефон и наклонился к Андреа, накрывая губами приоткрытый ему навстречу рот, быстро и жарко проскальзывая по нему. — Я сейчас вернусь, сахарочек. Никуда не уходи, — вполголоса сказал он, ухмыльнулся, подмигнул ей и поднялся, застегивая штаны. Прихватив телефон и пачку сигарет со стола, Мэрл босиком вывалился на улицу. Андреа перекатилась на середину кровати. Кажется, было позднее утро. Или, судя по возмущенным возгласам жаждущего угощений Себастьяна, вообще день. Она потянулась и снова свернулась в клубочек под одеялом. Как же хорошо! Как сладко! Камин уже давно погас, но в доме все равно было тепло. Тепло… камин… Андреа зажмурилась, вспоминая, как вчера Мэрл опустил ее на кровать, а сам, сбросив куртку, отвернулся к почти прогоревшему камину. И она уперлась взглядом в его широкую спину, плотно обтянутую футболкой. Будто второй кожей. И поняла, что пропадает. Что уже пропала. Окончательно. Потому что от одной мысли о том, как она совсем недавно впивалась пальцами в жесткие мышцы, просматривающиеся под тонкой тканью, по ее телу прокатился и предательски ударил в живот тягучий жар. Ее взгляд скользнул дальше, к его обнаженным предплечьям, к тяжелым кистям рук. К сильным пальцам, которые брали плотную рукавицу, подцепляли черную чугунную ручку стеклянной дверцы камина. За дверцей тлели угли. Мэрл переворошил их кочергой, подкинул дрова, тут же вспыхнувшие жадным огнем… А ей казалось, что это ее, ее охватывает пламя, пожирающее ее внутренности. И все, что ей было нужно — это он. Прижимающий ее к кровати. Оглаживающий ладонями ее тело. Въедающийся в ее рот. И все, на что ее хватило — это начать поспешно стаскивать с себя остатки одежды и белья. Торопливо. Судорожно. Не отрываясь от этой спины. И когда он поднялся, разворачиваясь к ней, она медленно опустила вниз единственное, что к этому моменту закрывало ее — его собственную рубашку. Прижатую к ее груди. Его пылающий взгляд вцепился в нее. Бешеный. Темный. Мгновение — и он уже был рядом. Снимал футболку. Сбрасывал ботинки. Опрокидывал ее на спину, подминая под себя. Он, он, только он был повсюду. Везде. Вместо воздуха. Перекрывающий собой все. И их быстрые, быстрые вдохи. Выдохи. Движения языков. Губ. Скорее. Скорее. Ну скорее же! Она рванулась к его штанам, нащупывая, расстегивая… С глухим рычанием он на секунду оторвался от нее, сдергивая их, отшвыривая, и снова с силой подтаскивая ее к себе, впиваясь пальцами в ее бедра, заставляя ее рвано всхлипывать от каждого движения его языка, от каждого скользящего прикосновения его ладоней. Жар захлестывал ее как в лихорадке. Тело сводило острыми спазмами. Ее ноги все сильнее сжимали его бока. Она требовала, требовала, требовала… и когда он наконец-то резко вошел в нее, она изогнулась под ним дугой. Распахивая глаза. Впиваясь ногтями в его кожу. И начиная двигаться, двигаться, двигаться ему навстречу, с восторгом встречая каждый его толчок, такой глубокий, такой сильный, что ей казалось — еще немного, и он пройдет через нее насквозь. Горячий, горячий, бесконечный, пожирающий все мысли поцелуй. Укусы, покрывающие ее шею, ее ключицы. Ее собственные губы, скользящие по его плечам, жадно кусающие, прихватывающие. Ее собственные руки, обнимающие его, прижимающие к себе… Он подхватил ее ногу, забрасывая себе на локоть. И из ее горла выплеснулся сдавленный крик. Она вцепилась в одеяло, в простыни, почти разрывая плотную материю. Тело скрутило такой желанной, такой яростной судорогой. Волны жара неудержимым прибоем покатились по ее позвоночнику, ударяя в низ живота, устремляясь оттуда по всему телу, поглощая ее, закручивая, переворачивая все ее существо, и она сжала, стиснула его в себе так, что каждой клеткой почувствовала, как он тоже уходит за ней. Изливаясь в нее палящей влагой. Рывками вламываясь в нее в последних своих движениях. И осталась только тишина, нарушаемая их прерывающимся дыханием, только его восхитительная тяжесть, только его губы, прижимающиеся к ее губам… Голос Мэрла, что-то четко проговаривающий Дэрилу, вырвал Андреа из ее воспоминаний о беспрерывном ночном сексуальном шабаше. Она захихикала в подушку, представив, что было бы, если вокруг них был не бесконечный лес, а, скажем, квартиры многоэтажного дома. Кто-то точно вызвал бы полицию. Если не в первый раз, то на третий — когда они устроились в кресле, а потом, во время яростных, жарких, влажных движений, перевернулись вместе с ним — точно. Неожиданно в ее голове раздался недовольный голос Мишонн: «Ты опять забыла про таблетки, не так ли? Сколько раз я говорила тебе, развлечения развлечениями, а предохранение предохранением». Таблетки! Надо было еще вчера вечером! Ну ладно, ладно, одну — прямо сейчас, одну — как обычно, вечером. Андреа, подхватив одеяло, сползла с кровати и направилась добывать из сумки свои таблетки. На фоне всего происходящего пропускать было ни в коем случае нельзя. Наливая в стакан воду, она выглянула в окно — Мэрл стоял на веранде, прижимая трубку к уху, и почему-то хмурился. Глаза у него были злые, холодные. Безжалостные. А потом он начал говорить — коротко, отрывисто. Непонятно. Она быстро натянула теплые носки и приоткрыла дверь. Мэрл уже отложил телефон и просто смотрел вдаль, опираясь руками на перила. Около его ног терся канючащий Басти. Голая спина Мэрла была напряжена. Каменна. Неласкова. С каждой прорисованной выпуклой мышцей. И такой Мэрл был странным, непривычным. Совсем непохожим на самого себя. Как вести себя с этим Мэрлом она не знала. Немного посомневавшись, Андреа подтянула одеяло и двинулась к нему. Тихонько. Осторожно. Обняла сзади одной рукой. Уткнулась лбом в плечо. — Что ты, сахарочек? — спросил он. Спросил так хорошо, так знакомо. Так, что по всему ее телу разлилось уютное тепло. Будто это не он только что так сухо разговаривал с братом. Будто это не его спина была похожа на мрачную глыбу льда, а не на обычную медвежью шкуру. — Что-то случилось? — пробормотала она, скользя губами по его коже. — Рабочие моменты, сахарочек. Не обращай внимания, — очень спокойно произнес Мэрл, накрывая ее ладонь своей. — А чего ты из норки вылезла? Соскучилась? — он повернулся к ней и поднял бровь, разглядывая ее, взлохмаченную, мягко-расслабленную. — Какой же ты тепленький сахарочек… а что у сахарочка под одеяльцем? — мурлыкнул он, ухмыляясь и запуская под него руки. — Ничего? Совсем ничего? Андреа выгнулась ему навстречу, встречая его губы. Его руки. Он подхватил ее, усаживая на перила, вминая себя между ее раскинутых ног… и тут громко и недовольно хрюкнул Себастьян. Андреа покосилась вниз. Басти был полон гнева. — Он смотрит. — Пусть смотрит, — Мэрл не собирался отрываться от ее плеча, — ему полезно. Может быть, на мысли какие-то набредет. А то я уже и не надеюсь, что он в лесу себе девочку какую найдет. Она млела под его руками, разжигающими в ней яростный, пожирающий все ее существо огонь, подставляя ему чувствительную, жаждущую прикосновений грудь и, что-то выстанывая ему в рот, она притянула его к себе, прижала сильнее, скользнула пальцами вниз, накрывая ладонью жаркое, твердое… — Бля! — заорал Мэрл и отскочил в сторону. — Басти! Себастьян, только что прикусивший Мэрла за лодыжку, недовольно щерился и всем своим видом показывал, что если не будет завтрака, всего остального тоже не будет. Андреа расхохоталась, чуть не падая с перил, потому что Мэрл и Басти, сердито вперившиеся друг в друга, выглядели такими одинаковыми, такими умилительными, такими трогательными… Такими настоящими. — Хватит, — буркнул Мэрл, хватая ее в охапку и открывая ногой дверь в дом, — это уже черт знает, что такое. Все, все обнаглели и дерзят. А у меня отпуск. Отпуск, — он посадил Андреа на край стола и взял в ладони ее лицо. — Отпуск и сахарочек. Все остальное — потом. И она снова наклонился к ней. И она снова задохнулась в его руках. Дни, дни, дни. Ночи, ночи, ночи. Андреа потеряла им счет. Рядом, рядом, всегда рядом. Греясь об него, нежась в его щедром тепле, ей не хотелось думать больше ни о чем. Но одним дождливым вечером Андреа обнаружила, что в пластинке осталось совсем мало таблеток. Гораздо меньше, чем если бы она провела тут неделю. Выходило уже больше чем две. Время пролетело быстро. Слишком быстро. В какой-то неожиданной растерянности она бросила таблетки обратно в сумку и вышла на крыльцо. Мэрл курил, сидя на ступеньках, глядя в дождь. Она села рядом с ним и спросила: — Слушай, а Дэрил говорил что-нибудь насчет моста? — Хочешь смыться от меня, сахарочек? — хмыкнул Мэрл, подтягивая ее к себе. — Столичной штучке надоело в глуши? Не подходим мы тебе с Бастей? Не ровня? Или староваты? Расстроится он. Как пить дать, расстроится. — Дурак ты все-таки, — сказала она, устраиваясь у него под боком, зарываясь под накинутую ей на плечи куртку, — первостатейный. И балабол. — Ну конечно, — фыркнул он, — это же ты хочешь смыться. Или ты все на изничтоженное бельишко дуешься? Что там было? Виктория, бля, Сикрет? Че-нить вроде Харлетт компенсирует? — Да как ты привезешь-то его сюда, — хихикнула Андреа, — моста-то нет. Или Дэрила зарядишь? — она хихикнула еще громче. — Могу представить, как он будет штурмовать сайт женского белья и оформлять заказ. Или прямо в Лондон его отправишь, на растерзание, так сказать? А потом он что делать будет? Через речку его тебе бросать? Камушек им обернет? Мэрл заржал в голос. Андреа снова захихикала. Рассказы о проблемах коммуникации Дэрила с противоположным полом, наверняка приукрашенные длинным языком Мэрла, были ужасно забавными. И от этого Дэрил, остававшийся для нее пока лишь голосом в телефоне, уже был нарисован ее воображением совершенно живым и реальным. — Это, кстати, было бы неплохо, — отсмеявшись, сказал Мэрл. — Надо будет как-нибудь воплотить. Они какое-то время сидели молча. Потом Андреа очень тихо сказала: — И не думай, пожалуйста, ничего такого. Мне хорошо с тобой. Очень. Как ни с кем. Никогда. Просто… ну что я здесь. Готовить я не умею, хозяйство не веду. Да и не хочу я, понимаешь? Никогда не хотела. Все эти киндер-кюхе-кирхе… не мое это. — Не самое это важное, сахарочек, — задумчиво сказал он. — Это ж можно нанять кого-нибудь. Не в этом же дело. И даже странно, что тебе это кажется важным. Именно тебе. Которая столько дней дудела мне в уши про то, что женщина не должна быть напуганным и контролируемым придатком мужчины, а должна сама строить свою жизнь, ценить свою индивидуальность и самодостаточность. — Ну как, — растерялась Андреа, больше от того, что он ее действительно слушал, — мне казалось, что мужчинам обычно это важно. — Мне — нет, — коротко ответил он. — Но… как же… — Ну зачем? — хмыкнул он. — Ну вот зачем? Готовить и вести хозяйство может кто угодно. А быть рядом, именно рядом, а не где-то там сзади, или там спереди, сбоку, сверху, это — самое важное. Сложное. Для этого же вместе и живут. Чтобы быть рядом, когда это нужно. А не для обзаведения дополнительным имуществом. Или геморроем. — И ты… что же… — Сахарочек, — он повернулся к ней, — ты спишь в моей постели. Пьешь мой виски. И мой кофе. Чешешь моего кабана. И сейчас ты сидишь на моей веранде. В моей куртке, моей футболке, моих последних, кстати, спортивных штанах, без намека на белье или какие-то там ваши бабские приблуды. Неужели у тебя есть еще какие-то вопросы? Вопросы у нее были. Очень, очень много вопросов. Слишком много вопросов. Андреа подняла голову и даже собралась начать их задавать, но столкнулась с ним взглядом. И вопросы закончились. Сразу же. Потому что он смотрел на нее. Просто смотрел. И он видел ее. Видел. Ее саму. Такой, какая она есть. Без прикрас. Без всего вообще. Видел. И, похоже, это ему действительно нравилось. Нравилось. Нравилось. Поэтому она просто молча рванулась ему навстречу. Прижимаясь к нему. С силой врезаясь в него. В него, такого жаркого, такого раскаленного. Нетерпеливо целуя его. Чувствуя, как язык горячо и влажно скользит по его языку. Как колотится сердце. Как тут же сбивается дыхание. Как сразу же не остается вообще ничего. Кроме него. Него. Он был нужен ей. Он был слишком нужен ей. Ближе, ближе, еще ближе. Скользить, скользить, скользить ладонями по его тугим мышцам. Нервно, рвано касаться его кожи. Зарываться пальцами в его волосы. Снова и снова открывать для него свой рот. Он дернул ее на себя, крепко обнимая, подхватывая, затаскивая себе на руки. Она обвила его ногами, сильнее прижимаясь, плотнее притискиваясь к нему, судорожно сжимая пальцами его плечи… и снова скользя. Скользя по нему. Вверх и вниз. Вверх — прижимаясь к нему грудью, вниз — выгибая спину. Вверх и вниз. Прижимаясь и выгибаясь. Наслаждаясь. Наслаждаясь тем, как он тут же твердеет, как напрягается, как вжимается в нее. Как яростно рычит, стискивая ее бедра, вставая, заставляя ее плотнее обхватить его ногами. Как шагает к двери в дом, прерываясь только на то, чтобы снова вцепиться в ее губы, а потом вскинуть ее повыше и накрыть ртом ее грудь, прямо через футболку. И снова наслаждаясь, наслаждаясь уверенными движениями его рук. И им. Им самим. Близко, слишком близко. Кусая его шею. Хихикая, когда он, матерясь сквозь зубы, впечатывается плечом в косяк. Взвизгивая, когда задетый ее пяткой стул с жутким грохотом обрушивается на пол. И радостно впиваясь ногтями в его спину, когда он накрывает ее собой. Каждое его движение будто бы прикрепляло ее к нему. Сшивало, сшивало, соединяло их, превращая в одно целое. Слиться. Слиться с ним. Стать его кожей, его кровью, его плотью. Жадно целуя припухшими губами. Снова и снова выгибаясь в его руках. Чувствуя его жаркое тело. Задыхаясь. Задыхаясь. Всхлипывая и дрожа. Что-то горячо шепча ему. Что-то слыша в ответ. Глядя на него, не отрываясь от него. Подбрасывая бедра ему навстречу. И в какой-то момент исчезая из этого здесь и сейчас. Исчезая. Исчезая в нем. Растворяясь. В нем. И уже проваливаясь в черноту на его плече, под его тяжелой рукой, притискивающей ее к нему, она услышала: — Сахарочек, утром схожу на дальнее озеро. На рыбалку. А ты спи. Она что-то мурлыкнула ему в ответ и действительно заснула. И утром она сквозь сон слышала, как он собирается, и даже почувствовала его ладонь на своих волосах, и поцелуй на своем виске, и вроде бы сразу завозилась, поднимаясь… но оказалось, что не сразу. Что он уже ушел. Что на столе стоит кофе, закутанный в плотное полотенце. И что на самом деле еще слишком рано. Гораздо раньше, чем она обычно просыпалась. Андреа потянулась. Спать не хотелось. Совсем. Вставать. Тогда надо было вставать. Прихлебывая кофе, она выглянула в окно. Вокруг было так зелено, так красиво. Так спокойно. Легкий туман, перекатываясь через обломки скал, запутывался в изумрудной листве. Медленно поднималось светлое, почти лимонное солнце. Но она еще никогда не оставалась здесь одна. Всегда с ним, всегда с Мэрлом. И что же ей теперь делать? Натянув для разнообразия собственные вещи, она спустилась с крыльца. Гулять. Да, наверно, можно немного прогуляться. И она медленно двинулась влево, по дороге, ведущей к мосту. Там она не была с тех пор, как застряла здесь. Вроде бы недалеко. Пара миль туда — пара обратно. А там и Мэрл вернется. Андреа шла по плотно пригнанным друг к другу камням, рассматривая сплетающиеся ветви деревьев, прислушиваясь к утренней болтовне птиц. Улыбаясь. Остатки моста оказались даже ближе, чем ей помнилось. Она посмотрела вниз, на яростно бьющуюся, будто бы кипящую в камнях воду. Села на обломанный край, болтая ногами. Она ему нравилась. Нравилась. И он ей. Андреа фыркнула. Самой себе она врать не умела. Он ей не просто нравился. Не просто. Все, что было до него, теперь казалось обычными интрижками. Пустыми. Ненужными. Не исключая, кстати, совершеннейшей глупости с Филипом. Но теперь это все ушло в тень. И остался только он. Завораживающий ее своей скрытой силой. Своей уверенностью. Какой-то непонятной ей спокойной мощью, властностью. Похоже, нужно было переезжать сюда. Она могла работать где угодно, а он, как ей казалось, был сильно привязан к этому месту. Конечно, он не жил в лесу, нет. Андреа уже знала, что заповедник - место, где Дэрил проводил все свое свободное время, Мэрл же просто иногда приезжал сюда отдыхать. А Дэрил, по словам того же Мэрла, вместо того, чтобы скататься куда-нибудь развлечься, таскался вокруг, а также пытался поддерживать их семейный бизнес. Наверно, что-то такое... локальное. Она не уточняла. И сейчас оно осталось на одного Дэрила. Именно поэтому он каждый день названивал, а Мэрл терпеливо отвечал на все его вопросы и будто бы даже что-то надиктовывал. Андреа как раз неторопливо прикидывала, нужно ли будет подтверждать здесь свою лицензию юриста, как к этому отнесутся семья и Мишонн, задумчиво ковыряя старые доски, из которых был собран верх моста, подцепляя щепочки ногтями одну за другой… как тут она заметила. Заметила. Заметила то, на что раньше не обратила никакого внимания. Доски. Доски были старые. Очень. Слишком старые. И сломаны они были давно. Обломанный край уже успел почернеть, покрыться мхом. Мост был сломан не две недели назад. А давно. Очень давно. Слишком давно. И утро сразу стало мертвым. Беззвучным. Бессмысленным.