На пути к счастью

Сутки состоят из 24 часов, которые, в свою очередь, делятся на 1440 минут, состоящие также из 86400 секунд. Визуально кажется, что это немного. И на деле так же. За это время можно успеть и все, и в то же время ничего. Многие люди составляют планы на день. Меня всегда интересовало, как это - выполнять пункт за пунктом к назначенному часу. Ощущается ли время по-другому? Сейчас, когда я черкаю в своем блокнотике простым карандашом, а в голове мельтешат вопросы (прямо как назойливые насекомые; внутренний голос едва ли успевает их склевывать), все ощущается по-другому. В первую очередь то, что еще вчера казалось правильным. Сегодня я сомневаюсь, что это вообще возможно. Как я смогу победить зло, когда оно живет во мне? Я никогда не была жнецом всего плохого мира, все, что я делала - это кричала громче всех о несправедливости, но, по сути, ничем не помогла. И теперь трусила, когда оставался всего шаг до конца. На часах 4 утра. Мне не спится. Уже вот как третий час. Эбби высадила меня в час ночи, с тех пор в голове напряженно звенит. Возможно, я продремалась. Подруга не решилась меня будить, так что всю дорогу везла нас сама. Я пишу: "Попросить у Эбби прощения", но тут же стираю. Это глупо. Посмертный план дел на день - это пустая трата времени. Но я ничего не могу с собой поделать. Иначе бездействие сведет меня с ума. Или уже? Хм, а что хуже: сидеть без дела, но в безопасности или действовать, но с угрозой для жизни? Как часто мы переоцениваем безумцев, называя остальных трусами? Я бы ответила на эти вопросы, если бы знала, как. Возможно, в таком случае я бы вообще ими не задавалась. Ведь я же не спрашиваю себя, откуда взялся, например, этот шкаф, потому что уже знаю, где и когда его купили. Или смотря в свое отражение, я не интересуюсь у него, почему мои глаза уставшие. Я уже знаю, что хочу спать. Но не могу. Но тут уже ответить на простой вопрос "почему?" мне не по силам. Нормальный человек лег бы в кровать и сказал себе: "спи", закрыв глаза. Но что-то меня держало. Будто так я могла потерять время. И все пошло бы наперекосяк. Нет, планировать день - не для меня. Если хоть что-то пошло бы не так, то это выбило бы меня из колеи достаточно быстро. Я потрясла головой. Ненавижу такие моменты. Уже и не знаешь, о чем думать, а уснуть, несмотря на сильную усталость, не получается. Тошнота накатывает мгновенно. Хочется свернуться калачиком под одеялом, но сейчас так жарко. Во всяком случае, мне. Хоть головой бейся о стены. До отключки. В голову пришла идея. Несколько безумная. Но, думаю, неплохая. Достала из ящика стола пару листов А4 и ручку. По идее, для этого нужны конверты. Значит, придется идти на почту. Я быстро начеркала это в блокноте. Не то, чтобы я могла забыть... Первые, кому я начала писать письмо, это родители. Конечно, им. Трудно подобрать слова. Это должно быть что-то легкое, непринужденное и полное эмоций. Чтобы это не причиняло им боль, а, напротив, вызывало улыбку. Чтобы они ни в чем не винили себя. Чтобы знали, как сильно они дороги мне, несмотря ни на что. Слезы невольно выступают на глазах, и я плотно сжимаю губы, сдерживая их. Пока ручка скользит по бумаге, я изредка сдавленно хихикаю сквозь ком, застрявший в горле. В каждое слово я вкладываю максимум чувств. А когда заканчиваю, то на полях рисую сердечко и два слова: "Спасибо за все". Холдер. Ему я, шутя, припоминаю все проказы. Жалуюсь на его несносный характер. И признаюсь, как сильно люблю его за это. И, главное, за то, что он всегда рядом. Помню, как в самом начале, когда я еще не совсем знала, как жить, когда было плохо так, что приходилось играть в стерву, он знал, как подступиться ко мне. И сквозь все ссоры, ругань, он учил меня, как вести себя правильно и не потеряться. Я слишком упряма, чтобы признать это сразу, но я не совсем пропащая. Я знаю, что он всегда хотел, чтобы у меня все было хорошо. Я рисую для него баскетбольный мяч в корзине, как только могу, и строгими буквами подписываю: "Только попробуй опустить руки!". Когда очередь доходит до Саманты, я крайне осторожна и ласкова. В ее положении, да с учетом всего, что ей довелось пережить, резкость и прямолинейность могут сыграть с ней плохую игру. Я упоминаю о том, сколько раз она спасала меня от Холдера, говорю о том, какой она замечательный человек, прошу ее всегда хранить тот очаг в их семье с Холдером, что она создала. Благодарю ее за все, что она для меня сделала. И желаю счастья. Для нее оставляю детскую коляску и надпись: "Береги себя и своего малыша". Ханс. Он будет злиться на меня. Никогда не простит. И, скорее всего, изорвет это письмо в клочья, так и не прочитав. А потом поймет, что натворил, и сядет, прикрыв лицо руками. Возможно, даже уедет в Вашингтон, как собирался. Пока в его жизни не появилась я. И столько воспоминаний с ним связано. Его улыбка, смех, туманный взгляд. Это уже стало неотъемлемой частью меня. Вспоминаю, как мы познакомились. Его лицо, когда я облила его рубашку кофе. И сейчас эта самая рубашка - подумать смешно! - намотана на швабру. Тихо смеюсь. Все было как будто вчера. Наша первая ночь и обмен подарками. Как он помог мне до этого пережить предательство Дерека. Его чувство юмора я до мурашек полюбила. И пусть он вспыльчив, я точно знаю, что в глубине души он все еще тот смелый мальчишка, который боролся за свою маленькую сестренку. Который уже с детства знал цену семьи. Который терял с годами свой характер, приобретая новые качества, которые и сделали его таким. И это к лучшему. Иначе я бы в него не влюбилась. Я пишу обо всем этом, искренне веря, что он прочитает. Я знаю, каждое слово в письме может больно жечь по самому сердцу. И пусть он оплачет его. Меня. Нас. Пусть возненавидит за то, что оставила. Пусть забудет и живет дальше. Без разницы. Но лишь бы не отчаивался. Лишь бы все они не отчаивались. На полях вывожу целующихся парня и девушку, с подписью: "За нас. За тебя. За счастье. За любовь. Благодарю". Эбби. Этот человек стал кем-то большим, чем другом. И даже не просто лучшим другом. Она стала мне важным советчиком и тем, кто всегда поймет. Она просто... подарила мне надежду и веру. Ее история преподала мне урок, который я запомнила на всю жизнь: за свое счастье нужно бороться до конца. Я посвящаю ей письмо потому, что благодаря ей отчасти решилась на последний, решительный шаг. Но она никогда об этом не узнает, иначе будет чувствовать себя виноватой. А я хочу, чтобы она ненавидела не себя, а меня. Я благодарю ее вообще за то, что она появилась в моей жизни. Рисую фотоаппарат и фразу: "Исполни свою мечту. Стань жить так, как хочет твоя душа". Льюис. Я немного его знаю. Разве что то, насколько он дорог Эбби. И хоть внутри засела заноза злости на него, я все же понимаю, что и он человек. Он решился на такое, на что ни один парень ради любимой девушки не решился бы. И он устал. Так что понимаю. В письме пишу, каким хороший другом он стал для меня. Напоминаю, что Эбби нужна его поддержка. Как он важен для нее. Особенно сейчас, в ее день рождения. Прошу не бросать, изъявляя последнее желание. Так что он обязан выполнить. Пусть до них дойдет, что поезд ушел. Вырисовываю мускулистого парня. Того, кем Льюис является под этими мешковатыми футболками, скрывающими его фигуру. И пишу: "И будь уже мужиком! Все давно все знают". Ханна. Мой лучик счастья. Моя опора. Мой советчик. И просто потрясающая девушка. Когда никто не мог, она помогла мне. Буквально приняла с распростертыми объятиями. И научила кусаться. За это я благодарна ей больше всего. Она научила меня жить правильно. Так, чтобы внушать людям уважение. Я научилась правильно ставить себя. И тем самым избежала очень многих неприятностей. Пока я пишу, в голове всплывают наши редкие, но яркие встречи. Я скучаю. Она должна больше всех меня возненавидеть. Потому что посчитает дурой и трусихой. Потому что она знает, что на самом деле у меня за душой. Я прошу ее простить меня. Только ее. Потому что перед ней мне больше всех стыдно. Рисую солнышко с улыбкой: "Спасибо, что стала мне солнцем в грозу и научила меня тому же". Хейзл. Смешинка на ножках, так ее называет сестра. Невероятно добрая, искренняя. Всегда настоящая. Часто грустит, потому что думает о чужих проблемах и не может помочь. Но даже несмотря на это, она жизнерадостна. Свои же проблемы списывает на нет. Искренне верить, что раз уж родилась такой, значит, такой ей и быть. Значит, нет смысла комплектовать. И пусть говорит, что ей нравятся парни. Ведь ей нравятся все. Без разницы, парень, девушка. Она противоречивый человек, без сомнения. В этом и и вся ее прелесть. Она одинаково открыта для всех. У нее я научилась тому, как важно любить, в первую очередь, себя. Это тоже помогло мне продолжить жить. В углу рисую зеркало, а в нем девушку, с сердечками вместо глаз и широкой улыбкой: "Спасибо, что помогла мне полюбить себя". Дерек. Он написал письмо мне, прощаясь. Помните? Теперь пришла моя очередь. С ним я откровенна. Он стал тем, кого я смогла подпустить к себе так близко, причем даже не запал мне в сердце. Это просто чудо. Не могу не поблагодарить его за это. Буквально сорю словами, высказывая часть обид. Но подмечаю, что он не виноват. Никто ведь не виноват. Совершенно. Все, что я могу, это рисую две переплетенные руки, мужскую и женскую, а пониже черкаю: "Спасибо за то, что открыл мне эту жизнь". Он поймет. Кристов. Этому человеку я бы воздвигла памятник при жизни. Жаль, что так мало нам суждено пообщаться. Благодарить его за то, что он просто есть на свете - ужасная возможность преувеличить его и без того воспаленное самолюбие. Но не могу этого не сделать. Он ведь такой особенный благодаря этому. С ним любая беда не беда. Но почему-то мне кажется, что мой поступок он не оправдает. Напротив, проклянет. Да и пусть. Зато он такой красивый... И его юмор... Боже, если бы это было возможно, я бы в него влюбилась. Если не уже... Экхм. Не могу писать ему с грустной миной. Ехидничаю и подкалываю его. А в конце резко обрываю: "Ты стал тем немногим ярким и главным в моей жизни". Ему я оставляю памятник, как и обещала, с подписью: "Заслужил. Но не слишком-то зазнавайся". Маргарет. Этому человеку я благодарна в первую очередь за то, что за всем прочим, наложенным, лживым, чем я прикрывалась, она разглядела меня настоящую. Она ни разу не отвернулась. И видела в людях то, что могло оттолкнуть или, напротив, впечатлить. Она стала для меня тем, кто научил меня труду. Она показала, что жизнь требует сил и того, чем ты смог бы заслужить уважение. Внешность не главное. Важно то, что человек может сделать. Важно то, что внутри. Я благодарна ей за то, что она учит тому же своих детей. Немногих это сейчас беспокоит. Подрисовываю собаку, а внизу пишу: "Спасибо, что ты хороший человек. Добрый, отзывчивый и справедливый. Береги себя". Эдвард. Нам еще предстояло встретиться, но и его обойти я не могла. Пишу, как важна для меня его помощь. Поддержка. Он рисковал сейчас, потому что не рискнул тогда. Я помогаю ему очиститься от вины, но нагружаю новой. И прошу за это прощения. Умоляю о понимании. И честно признаюсь, что страшно. Только ему. Потому что он заслужил знать. Зарисовываю карту, которую он приносил в тот вечер в кафе, и подписываюсь: "План сработан на отлично. Жалеть не о чем". Они даже не представляют, что скоро случится. Что им придется читать эти письма. Каждый возьмет на себя долю вины, посчитав, что не доглядели. Но ведь никто не виноват. Совершенно. Поэтому я пишу одно общее письмо, обращение ко всем. Пытаюсь донести словами, что все не зря и виноватых нет. Признаюсь, что о многом жалею. Прошу прощения. И говорю, как люблю всех. Они должны знать, что все не зря. Я оставлю письма доверенному человеку. Как это сделала Ханна Бейкер с кассетами. И пусть у меня не "13 причины почему". У меня их намного больше. И главная из них - месть. Но в этом я не признаюсь ни одному. Потому что эту часть моих намерений им знать не обязательно. Достаточно того, что я уже поступаю безумно и совершенно безответственно. Но что поделаешь? Приходится рисковать. И лучше быть такой, бесстрашной и самоотверженной, чем сидеть, сложа руки. И это они поймут. Нужно только переболеть. Я теряю три часа. Руки тянутся что-то добавить в каждое письмо, но я все сказала. Это жестоко. Это глупо. Для них. Но это облегчение для меня. Потому что так я говорю все, что без повода лично сказать трудно. А так, они получат их, только когда все кончится. Тогда отступать будет некуда. Им придется принять мои слова. И возненавидеть их. Я аккуратно складываю все в стол, стараясь не касаться букв. Они жгут. Отпечатываются на пальцах и сердце виной. Я протираю руки, стирая пасту, и задвигаю ящик. Сюда никто не заглянет. Даже я не рискну сделать это до того, как куплю конверты. Глаза слипаются. Я опустошена и теперь могу спать. Возможно, я передумаю и не отправлю эти письма. Хорошо бы. Но, в то же время, они должны знать. Что я люблю их. Что они не виноваты. Это хорошая идея. Пока что. Но спать я пока не могу. Надо приготовить картины. Подправить, подписать. А потом спать. Чтобы в бодром состоянии выполнить все, что запланировано на день. Когда работы закончены, я наношу последние штрихи на главную из них. На картине с изображением мостовой я подрисовываю название вверху белой краской на черном небе, а внизу пару строк, которые сочинила сама. Сегодня она окажется в центре конкурсных работ. Но мы же понимаем, что конкурс мне не важен, да? Я хочу кое-что оставить после себя. И это лучшее, что может быть. Накрываю все полотном. Никто не должен видеть. А пока можно вздремнуть. Сон так необходим мне сейчас, что без него все плывет и в голове, и перед глазами. Как бы не вытекли остатки моих нервов. Я представляю, как лужица образуется у моей головы. Разноцветные струйки появляются отовсюду и превращаются в серую массу. Бесполезную. Как все, что сейчас происходит. Бездействие убивает. Поэтому я отворачиваюсь от картин и закрываю глаза, пряча лицо в подушках. Иллюзия защищенности, но это помогает провалиться в глубокий сон. Я просыпаюсь, как от толчка через два часа. Уже 10. Можно вставать. Но не могу. Сердце отчего-то быстро забилось в груди, дыхание сбилось. И снова стало жарко. Наверное, все-таки дошло окончательно, что я сделала. И что собиралась сделать. Приходится силком поднимать себя. Такое впечатление, будто я пролежала трое суток в таком состоянии: тело отяжелевшее, голова чугунная, и нет полной уверенности в том, что же происходит вокруг. Я бы хотела забыться, но времени мало. Так что я встаю и направляюсь к шкафу, после чего - в душ. За завтраком я понимаю, что уже достаточно давно не сидела с ними за одним столом. Я отметила, как они изменились за это недолгое время. Несмотря на относительно крупный животик, лицо Саманты приобрело резкие очертания. Кажется, беременность постепенно точило ее тело. Не сказать, что это делало ее страшненькой, но круги под глазами меня заставляли тревожиться. Холдер возмужал. Он уже принял свой статус бедующего отца и пытался соответствовать, как морально, так и внешне. Он постоянно касался ее волос. Порой даже не замечая этого за собой. В детстве он любил заплетать мне косы, но скрывал это от родителей, боялся, что они будут смеяться. Ведь это не занятие для мальчиков, как он считал. Но я не думала так же. Мне нравилось, когда он перебирал руками мои длинные волосы, как расчесывал их. У меня есть пара фотографий, где я с косичками. Так вот, это его работа. Помню, родители спрашивали, кто заплетал, а брат так побелел, что пришлось сказать, что я. Мне было лет 5. Потом пришлось самой учиться заплетаться. Интересно, а Холдер тоже это помнит? И вообще, сколько воспоминаний он хранит? Он старше, значит, у него их достаточно. Я чувствую усталость. Все кажется таким бесполезным. Словно в одну секунду принятия окончательного решения все в мире потеряло смысл. Может, оно и к лучшему. Сейчас главное только то, что мне нужно сделать. Останавливаться и думать теперь я не имею права. Ведь иногда импульсивные поступки и не требует объяснений. Они просто идут из тех глубин человека, где долгое время ждали выхода. Если их передержать, то они могут выскочить внезапно. И, главное, никто точно знать не может, когда именно им это приспичит. Это как мысли и язык, живущие отдельно от разума человека. Бомба замедленного действия. - Устала, - Саманта откладывает вилку от яичницы и кладет голову на плечо Холдера. Закрыв глаза, она вздыхает. Я хмурюсь. - Сходи ты уже в больницу, Саманта. Это же не шутки. - Не хочу, - она убирает со лба волосы и заправляет их на ухо. - Я просто мало сплю. - Это уже повод провериться, - хмыкаю я. - Я серьезно. Лучше не рисковать. Она лишь отмахивается, будто это не ей надо. Я строго смотрю на Холдера. - Сэм, Софи права. Саманта щипает его, и тот взвизгивает. - С каких это пор ты с ней соглашаешься? Слушайте, у меня скоро обследование. В следующем месяце. Пока я не вижу смысла куда-то идти. В голове проносится мысль: "А вдруг будет уже поздно?". Но я молчу. Как и Холдер. Он думает точно так же. Если ее мало тревожит здоровье свое и ребенка, то нас оно очень волнует. Да я не верю, что ей все равно. Значит, она что-то скрывает от нас. Шарик тревоги раздувается в груди, когда Саманта просто чмокает Холдера в щеку и уходит из кухни. Я смотрю на брата. Аппетит пропал у обоих. Он качает головой и зарывается пальцами в волосы. - С этим нужно что-то делать. Она совсем не хочет меня слушать. Внезапно я поднимаюсь с места и подхожу к нему, обнимая сзади за плечи. Он не удивляется, как ни странно, но настораживается. - Поговори с ней. Мне кажется, она что-то знает. Просто умалчивает. Объясни ей, как ты волнуешься. Она ведь не может со всем справляться сама. Ей, как и любой девушке, важно, чтобы можно было почувствовать себя слабой и положиться на крепкое плечо. Так стань этим плечом. Сейчас ты необходимый ей, как никто и никогда. Может, ей самой страшно, от чего она и не высыпается. Это ваш первый ребенок. Естественно, она боится. Холдер кивает. - Ты права. Я хмыкаю с улыбкой. - Еще бы. И... Холдер? - Чего? Я ослабляю хватку, но в следующую секунду сильно прижимаюсь к нему. - - Несмотря ни на что, будьте вместе. Что бы ни случилось. Хорошо? И, прежде чем он ответит, я быстро чмокаю его в щеку и убегаю в свою комнату. Еще один пункт пройден. Я обняла брата. Собираюсь на почту. Подсчитываю: двенадцать человек, если посчитать родителей вместе, а не по отдельности. Плюс общее письмо для всех. Итого 13. Снова вспоминаю Ханну Бейкер и хмыкаю. Как это назову я? 13 писем истины? Пожалуй, подходящая формулировка. Надеваю шорты и футболку. Погода устойчиво жаркая. Но завтра будет дождь. Им пахнет в воздухе. И еще я просто это чувствую. Беру сумочку и направляюсь на выход. Дорогу преграждает Холдер. Ну, вот опять. - Куда? - По делам. А что? Он щурится. - Каким это делам в половину одиннадцатого утра? Я чешу затылок. - Ну, дела, как дела. А ты снова за старое? Он в обычной своей манере скрещивает руки на груди. - А разве у тебя не работа в книжном? - Я уволилась. - Почему? - Просто... надоело. Слушай, пусти. А то мы подеремся. Он отходит в сторону. - Кстати, когда я вернусь, то мы все вместе пойдем играть в баскетбол. Еще я позову Ханса, Эбби и Льюиса. Не против? Брат приподнимает бровь. - Что за праздник? Я закатываю глаза. - Никакого. Просто так. Но, если ты не хочешь, заставлять не стану. Он трет подбородок. - Хорошо. Ладно. И, раздумывая над чем-то, уходит. Но у меня нет времени разбираться, пора идти. На почте очередь. Пока никто не видит, я приклеиваю на лоб почтовую марку. Женщина передо мной морщится. Я мило ей улыбаюсь и двигаюсь на шаг вперед. Передо мной еще пара человек. После того, как совершила покупку, я улаживаю конверты в сумочку и пишу Незнако... Кристову. Мы договорились встретиться на мостовой еще вчера, пока я ехала домой. Ответ приходит мгновенно: он уже ждет меня. Бодрым шагом я спешу к нему. Соскучилась, мама дорогая! Я машу ему. Он над чем-то смеется и тоже машет. Я закусываю губу и оборачиваюсь. Хм, никого. Так, стоп. Это он надо мной смеется. А что во мне не так? Я касаюсь лба. Упс... я про марку-то забыла! Сдираю ее и, хмурясь, сую в карманы шортов. - Смешно ему! Он делает шаг навстречу и заключает меня в объятия. При этом руки кладет ниже спины. - Ну как не посмеяться над такой картиной! И часто это с тобой? Я пихаю его. - Только по субботам. - Отлично. Значит, встреч в субботу с тобой впредь буду избегать. Закатываю глаза. - От таких, как я, не убежишь. Он хмыкает. - И то верно. От таких, как ты, сразу в психушку сбегают. Но ты найдешь даже там. Поэтому, полагаю, смысла бегать нет. Я киваю на полном серьезе. - И то верно. И все-таки, почему тогда ты терпишь меня? Он печально вздыхает и упадочным голосом говорит: - Все дело в том, что я в глубине души мазохист. Это началось в далекие 90-е, когда... Я фыркаю. - Да ладно! Прекрати. Я серьезно, чем я тебе нравлюсь? Он пожимает бровями и протягивает: - Ты не нравишься мне. Мне нравятся твои зеленые глаза. Твой взгляд способен сточить мое сердце, как точит камни течение реки... Я громко хлопаю и восклицаю: - Браво! Он кланяется. - Спасибо, спасибо. Я не сомневался в своих способностей. - Еще бы ты сомневался в себе. Конечно. Этот момент настанет когда никогда. Мир схлопнется прежде, чем ты признаешь свою неправоту. Он подмигивает и срывается с места. Бежит. Я ничего не понимаю. - Чего встала? Давно ты бегала? Догоняй! А то смотреть на твои ляхи нет сил. Я рычу и бегу за ним. Как могу, пинаю его и попадаю но пятке. Он шипит. - Ты можешь просто сделать что-то, не убивая при этом мирных жителей? я хмыкаю. - Могу. Но ты - не мирный житель. Так что... Снова пинаю и с довольным лицом обгоняю его. Он принимает это за вызов. Отлично. Просто замечательно. Для меня стыдно проиграть этому самовлюбленному мужчине. Но и выиграть я у него не могу. Значит, будем хитрить. Он старается бежать впереди и предугадывает каждый мой шаг, преграждая путь своим телом. Я уж хочу снова его ударить, но в голову приходит отличная идея. Ну, отличная по меркам человека, у которого есть проблемы с поехавшей крышей. Резко заворачиваю правую ногу и вскрикиваю, после чего подаю. И я не симулирую. Правда больно. Кажется, провидение смеется надо мной. Кристов останавливается и оборачивается. - Ну, е-мое! Ну ты вообще молодец! Я шиплю. - Спасибо, я старалась. Смешно ему. Он вздыхает и идет ко мне. Помогает подняться, после чего ухмыляется. - Твое сердце колотится так быстро. - Не обольщайся, мне просто больно. - Из-за того, что тебе приходится встречаться с одним, а любить другого? Ну что ты, я всегда для тебя открыт. Не стоит страдать, глупая. Я рычу. - Не дождешься. Я и на шаг тебя к себе не подпущу! Он ухмыляется. - Как странно это слышать от девушки, которая стоит к тебе в плотную и крепко держится за твои плечи. И что это у тебя грудная клетка так быстро поднимается? Я отталкиваю его. После чего теряю равновесие, но он успевает меня поймать. - И чтобы ты делала без меня, изящная ты наша? Я невозмутимо задираю подбородок. - Ожидала бы спокойно, вероятно. Он хохочет. - А вот фиг бы ты спокойно жила! Помирала бы сейчас от скуки. Ну разве может твоя жизнь быть такой яркой и интересной без меня? Не-ве-рю! Я вздыхаю и качаю головой. - Слушай, я таких самовлюбленных еще не видела. Ты, случайно, в книге рекордов не зачислен? Он качает головой. - Не-а. Не берут. Говорят, для меня отдельную книгу надо. Я долго смотрю на него. Он так серьезно это произнес. Но потом рассмеялся. Я стукаю его по плечу и вздыхаю. Невозможный человек! Но зато какой красивый... Я наступаю на ногу. Не то, чтобы очень больно, но неприятно. Идти могу. Так что мы прогуливаемся по мостовой. Он улыбается, я любуюсь. - Как смотришь на то, чтобы прокатиться вечерком по городу? Я машину купил. Я качаю головой. - Сегодня я иду на свидание со своим парнем. Но! Даже если бы я была свободна, я бы все равно отказалась. - Почему это? - Ха! Думаешь, я бы села в твою развалюху? Уж прости, вкусы у тебя явно специфические. - Откуда знаешь? - А я просто наблюдательная. - Ну да, ну да. Совсем забыл, с кем имею дело. Вот все-то в тебе идеально. И ум, и внешность, и чувство юмора. Как ты еще не замужем? - А ты хочешь? Это официальное предложение? - Еще чего! Не обольщайся. - Хм? Я недостаточно идеальна для тебя? - Конечно. Тебе же не предлагали завести целую книгу рекордов. - Ну да, точно! Знаешь, обойдусь как-нибудь. И без всяких книг. - А без меня тоже обойдешься? Он останавливается и прижимает меня к ограждению мостовой. Я чувствую кожей холодный металл и вздрагиваю. Отвечая, не могу смотреть ему в глаза. - Ну, тут подумать надо. В субботу, знаешь, мне и так не скучно. В воскресенье много дел. А про остальные дни и говорить нечего. - Я начинаю жалеть, что вообще связался с тобой. Ты делаешь мне больно своими словами. Я закатываю глаза. - Какие мы ранимые. Слушай, а если серьезно, то уже не смешно. Давай решим раз и навсегда: мы никогда не сможем быть вместе. Никогда. Он чешет затылок. - Совсем никогда? - Совсем. Он со вздохом опускает руку. - Ладно. Тогда о чем еще нам говорить? Я замолкаю. А говорить, оказывается, не о чем. Тут на телефон приходит смс. Холдер: "Ну и где ты? Идем мы сегодня на баскетбол или нет?". Черт. А я и забыла! - Кристов, сейчас нам нужно разойтись. Меня ждет дома брат и его невеста. Если через пять минут меня не будет дома, то меня потом вообще не будет. Я осекаюсь. Глупая шутка. Особенно сейчас. - Хорошо. Раз тебе пора, значит, не буду задерживать. И раз уж мы решили, что ничего у нас не будет, я бы хотел напоследок... Он наклоняется и касается губами моей щеки, после чего ухмыляется и, развернувшись, уходит. Даже не оборачиваясь. А я стою, краснея. Ему очень нравится меня дразнить. И это его самая большая ошибка, да-да. Без ответа я его не оставлю. Через час мы уже на площадке играем в баскетбол. Ну, как. Саманте нельзя, а я сижу рядом с ней и болтаю в воздухе ноющей ногой. Холдер и Ханс объединились в одну команду против Эбби и Льюиса. Их заведенные крики рассекают тишину, адреналин горит в глазах. Я знаю, что все они, включая Эбби, в школе увлекались баскетболом. Правда, с тех пор забросили. Так что сегодня они вспоминали былое. - Ну! Сюда, сюда! - Эй! Где ты видел, чтобы так играли? - Мимо! - Да! Очко в нашу пользу, ехууу! Холдер ударяет кулаком в воздух. Льюис вздыхает. - Так нечестно. - Да? А кто моего игрока чуть не убил мячом? Так можно играть? Я закатываю глаза. - Эй, базар бывших баскетболистов! Вы играть будете? Брат возмущается. - Бывших баскетболистов не бывает. Я фыркаю. - А как же! Что это тогда у вас с дыханием? Отдышка? Вы когда занимались в последний раз? У некоторых вообще вместо пресса мешок с едой. - Ой, молчи. Сама-то бегала когда последний раз? - Но-но-но! У меня все в порядке с фигурой. Саманта хохочет. - Такое впечатление, будто я вернулась в школу. Все мерились своими мускулами, будто они есть. Холдер корчит рожу. - Они и есть. Я хмыкаю. - Ага, конечно. Просто хорошо спрятаны. Под слоем жира. Братец щупает живот. - Хорошо, давай поспорим. Я похудею и подкачаюсь к новому году. Он протягивает мне ладонь. Я ухмыляюсь и пожимаю ее. - Давай. Но не забывай, что диета также обязательна. Будешь питаться кефиром и огурцами. И никто ведь за язык тебя не тянул. Его хватка слабеет. Понял-таки, на что подписался. Он кивает Саманте, и та разбивает наши ладони. Но потом я вспоминаю, что толка в споре нет. И, чтобы отвлечься, подбегаю к Хансу, забираю у него мяч и кидаю в кольцо. На удивление, попадаю прямо в цель. Мяч падает в корзину и шлепается на пол. Как и мое сердце секунду назад. Я вспоминаю письма. Сейчас здесь все, кто их получит. Трудно представить их реакции сейчас. Хорошо бы они все стали дружить. Ведь ничто так не сближает, как общая беда. Снова сажусь на лавочку запасных. Пока они носятся по площадке, как угорелые, при этом не спотыкаясь и не падая, думаю, им еще не скоро понадобится замена. Оно и хорошо. Я бы лучше сейчас где-нибудь посидела. В кафе или ресторане. Хотелось есть. Утром-то я так и не позавтракала. Когда ребята наигрались, а это произошло аж через 3 часа, я отправила Саманту и брата домой и осталась с Хансом. Эбби и Льюис решили прогуляться вдвоем. В общем, мы остались одни. Он подходит ко мне и обнимает. - Давненько мы с тобой никуда не ходили. Я уткнулась в его грудь. От него пахло усталостью и потом. - Угу. Предлагаю сейчас разойтись по домам и принять душ. А потом мне надо в универ. Хочу сегодня повесить свою картину. Завтра ведь уже приезжает комиссия. - Хорошо. Я давно хотел посмотреть, что же ты там нарисовала. - А потом погуляем, ладно? Он целует меня в макушку. - С удовольствием. Софи? - Мм? - Мы же встретимся с тобой в понедельник? Мое тело против воли окаменевает. Я сглатываю. - Почему ты спрашиваешь? - Просто. Такое чувство, будто... Ох, ладно. Давай забудем. Пошли. Он берет мою руку в свою и так сильно сжимает ее, что мне становится больно. Но я молчу. Бреду рядом и жду, когда мрачное выражение его лица изменится. Дома я запечатываю письма и складываю их в коробочку. Все, как в фильме. Подписывать ее не решаюсь. Да и зачем? Ханс заезжает за мной через полчаса. Волосы у него еще влажные. От него пахнет свежестью и волнением. Я жалею, что не приняла душ. Надеваю вязаную кофточку бежевого цвета и кожаную юбку-солнце. Использую сладкие духи и мятную жвачку. Вроде, готова. Прошу Ханса взять главную картину, прикрытую полотном, а сама беру еще кое-что. Прощаемся с Холдером и Самантой, после чего уходим. Он загружает работу в багажник и сам усаживается на водительское сидение. Прежде чем мы отъезжаем, я протягиваю ему свой подарок. Он приподнимает бровь. Его портрет. Тот самый, что я начала рисовать еще давно. Хотя, нет. Не слишком давно. Но такое ощущение, будто прошел не один год. - Боже мой, это... Дальше он ничего не говорит. Резко подается вперед и целует меня, придерживая одной рукой за шею. Сердце в груди тут же заходится, а дыхание сбивается. А затем он отстраняется, и шепчет: - Спасибо. Это очень красиво. Я закусываю губу, сдерживая улыбку, и опускаю взгляд. Он поправляет мои волосы и заводит машину, улыбаясь. Портрет лежит у него на коленях, он его не убирает. Я тоже улыбаюсь и отворачиваюсь к окну. Мы заезжаем в универ. Ханс достает из машины картину и мы шагаем к выставке. Она расположена на втором этаже, на стене, где обычно вывешивают объявления. Там с десяток работ. И, как будто судьбой велено, прямо посередине пустое место, как раз для моей работы. Дрожащей рукой я снимаю полотно. Ханс хочет повесить ее, но я не позволяю. - Я должна это сделать сама. Она же не тяжелая. Он кряхтит. - Ну, как сказать... В общем, бери, я возражать не буду. Чувствуя какую-то волнительную дрожь в коленях, я водружаю картину на ее новое место. Отхожу в сторону и жду. Ханс долго всматривается. Лицо расслаблено, взгляд непонятен. Я ненадолго закрываю глаза. Сердце падает куда-то вниз, когда он вслух читает название. - Борьба добра и зла. А затем те строчки. - Победу одержит не Чертик с рогами, А Ангел, что помнить чужие страдания. Я сглатываю ком. Я помню. Я никогда этого не забуду. - Красиво. Эй? Он касается моей руки, и я открываю глаза. - Нравится? - Да. Очень. Долго над ней работала? - Два дня. Вдохновение было. Он обнимает меня за плечи. - Хорошее вдохновение. Это ведь символично, так? Я киваю. - Да. Хочу показать, что Черт не одержит победу над Ангелом. Никогда. - А если так суждено? Ну, быть побежденным. Иногда это, напротив, смело. Я тихо усмехаюсь. - Не в этом дело. Бывают такие случаи, когда не победить не можешь. В данном случае, например. - Но это же просто картина. Я хочу покачать головой, но останавливаюсь. - Кому как. Для меня она многое значит. Давай съездим на обрыв. Там вид красивый. Ханс кивает и снова сжимает мою руку. - Давай. И снова он мрачен. Я вздыхаю и притягиваю его к себе, целуя нежно, долго и с упованием. Он обнимает меня за талию и отвечает. Так, как делает только за закрытыми дверями своей спальни. Постепенно он замедляется. А когда отстраняется, то гладит меня по щеке. Мы оба часто дышим, словно не можем надышаться друг другом. Ему ничего не надо говорить. Все уже написано в его взгляде. "Обрыв" - это, собственно говоря, обрыв. Он находится на окраине города, где начинается лес. Там нет дорог, только переплава. Если посмотреть вниз, то можно увидеть местами обвалившийся песок вперемешку с камнями. Глубина такая, что если случайно упасть туда, то однозначно можно что-нибудь переломать себе. Ночью здесь очень красиво. Но сейчас не ночь, к сожалению. Мы упираемся спинами о машину, сначала Ханс, а перед ним я. Он обнимает меня, практически укутывая собой. С ним я чувствую себя в безопасности. С ним хорошо. - Я часто вспоминаю, как все начиналось. И заметил, что многое изменилось. Я киваю. - Да. Это точно. - В первую очередь, изменились мы. Теперь многие вещи кажутся уже не такими, какими были раньше. Он поглаживает кожу на моем животе, и мурашки бегут по ней. Но мне не холодно. - Раньше было больше беззаботности. Я вспоминаю, как импульсивно все начиналось. Наши частые споры, препирательства, поддразнивания. И улыбаюсь. - Сейчас иначе. Думаю, дело в том, что теперь наши чувства стали крепче. Мы стали серьезнее, потому что из увлечения это переросло во что-то серьезное. Хм? Я устремляю свой взгляд на горизонт. - Возможно. А, может, мы просто немного выросли за это время. Произошло много чего. Мы могли просто закалиться. Вспоминаю, через что мы прошли за это лето. Немало. Мы вполне могли измениться. - Обстоятельства нас изменили. Ханс кладет подбородок мне на макушку. - Но сердца остались прежними. Тебе не кажется это странным? Я пожимаю плечами. - Не особо. Говорят ведь, что любовь молодит человека. Думаю, мировоззрением мы и подросли, а сердцами вот помолодели. Он смеется. - Снова стали подростками? Интересно, как оно было бы? Я представляю нас, на дискотеке, танцующих медленный танец и целующихся. Поворачиваюсь к нему лицом и обнимаю, утыкаясь лицом в его толстовку. - Это было бы волшебно, правда? Я мычу в знак согласия. Он смеется, отчего вибрация проходит по его груди и эхом отдается в моей. Я улыбаюсь. Он гладит мою спину, и я понимаю, что безумно хочу переживать это мгновение снова и снова. - Я хочу поцеловать тебя. От одного только звука его голоса мне хочется растаять. А когда он еще предлагает такое, так вообще нет никаких шансов остаться здравомыслящей. Я поднимаюсь на носочки и тянусь к его губам. На ощупь они мягкие и холодные. Освежающие. На вкус они всегда разные. Сейчас они мятные. С привкусом сладкой горечи. Это скорее связано с его эмоциями, чем с жвачкой. Он гладит мои щеки, пока я крепко сжимаю его кофту и сокращаю расстояние между нами, не оставляя ни миллиметра. Но этого все равно мало. Я хочу еще ближе быть к нему. Помню, как в мае я этого боялась. А сейчас, напротив, страстно желала. Мне нравится, что между нами происходит. Это заставляет чувствовать себя счастливой и желанной. Живой. Любимой. Нужной. Чувство вины больно колет. Я резко останавливаюсь, но чтобы не обидеть его, целую в ямочку на подбородке. Он, как и я, быстро дышит. Взгляд окутал туман. Он видит только меня, и чувствует только меня. Я закусываю губу и с улыбкой прячусь у него под рукой. Он вздыхает и долго целует меня в макушку. Я чувствую бедрами, что он возбужден. Но отчего-то не хочется портить момент. Хочется, чтобы он стал для него более важным. Чтобы надолго задержался в памяти. Ведь в нем столько чувств и эмоций. Болезненных, чарующих, властвующих. Сердце такого не забывает. Оно ни на секунду не замедляется, будто упивается "сейчас". Для него, как и для нас, не существует "завтра" и "вчера". Только "сегодня", которое станет ключевым днем в его жизни. Я подарила ему его, чтобы он ни о чем не жалел. Чтобы помнил, как я люблю его, хоть и не могу сказать. Чтобы знал, что он был дорог мне. Но хорошее рано или поздно заканчивается. Приходит пора возвращаться домой. - Может, у меня останешься? Как бы ни хотелось, приходится отказать. Я отстраняюсь от него. - Мне надо домой. Он со вздохом чмокает меня в кончик носа. - Я хочу, чтобы мы жили вместе. Можем устроить? Я уклончиво пожимаю плечами и направляюсь к машине. - Ну, нет, так нет. В его голосе сквозит разочарование. Когда он садится за руль, я переплетаю наши руки. И так мы едем до самого дома. Практически молча. Когда он останавливается, никто не спешит рассоединяться. Он смотрит на меня и о чем-то думает. Мне внезапно хочется расплакаться. Приходится с силой сжать челюсти. - Завтра я занят. Но в понедельник я бы хотел позвать тебя на свидание в ресторан. Как ты смотришь на это? Снова пожимаю плечами. Не могу говорить, иначе точно не стерплю и разноюсь. Он вздыхает. - Что ж, поживем, увидим. Софи? Я вопросительно смотрю на него. Он целует тыльную сторону моей ладони. - Спасибо за этот вечер. Я размыкаю губы и улыбаюсь. Он тянется за очередным поцелуем. А когда он отстраняется, я выпрыгиваю из машины и машу ему. Он уезжает. Я подхожу к крыльцу и сажусь на нижнюю ступеньку. И плачу. Вечер я провожу в компании Холдера и Саманты. Мы смотрим телевизор и едим пиццу, пока она не кончается. Примерно к одиннадцати часам Саманта уходит спать. Холдер идет за ней следом, и я остаюсь одна. Хочу позвонить Хансу, но не решаюсь. И вообще, хочется спать. Я прибираюсь, после чего умываюсь и поднимаюсь к себе. Коробочка с письмами жжет глаза. Я прячу ее подальше в стол и, когда выключаю свет, ложусь на кровать и отворачиваюсь. Несмотря на недавнюю истерику, я чувствую себя... нормально. Безумие просто. Ворочаюсь из стороны в сторону. Ложусь на спину и смотрю в потолок. Перематываю в голове все важные события жизни. Все такое яркое, волнительное. Но и жестокого немало. В общем, весы балансируют. Они всегда находятся в гармонии. И не только у меня. И завтра я собиралась это исправить. Хмыкаю. Идиотка. Придумала эти письма, прощания, забила себе в голову всякую чушь. Все ведь можно исправить. И время есть. Встреча еще не назначена. Можно сделать это, а самой не пойти, послать власти. Пусть решают сами, что делать. Но тогда это не будет моей победой. А мне она нужна. Могу я хоть раз в жизни побыть эгоисткой и сделать так, как хочу лично для себя? Мне все равно, что там будет со мной. Лишь бы его уничтожить. Мне жаль только всех своих близких. Но отчего-то я уверена, что они быстро оправятся. Все-таки, я была запоминающимся человеком. Значит, должны быть тоскливые улыбки и грустные слезы, а не гримасы страдания и горестные рыдания. Первое время, возможно. Но не потом. Я вздыхаю и поворачиваюсь набок. Веки тяжелеют, мысли становятся чугунными. Я на секунду закрываю глаза и мгновенно проваливаюсь в сон, где мне снится пляж, море, где мы все вместе. И все хорошо.