На пути к счастью

Утро четверга началось со странного возбуждения. Если раньше я ненавидела четверг за журналистику, то теперь очень хотела, чтобы она поскорее началась. Ещё вчера, когда после просмотра фильма каждый разошёлся по свойство комнатам, я ускользнула в магазин, чтобы приобрести рубашку. Признаться, я была довольна своим выбором. К счастью — к больному счастью — журналистика стояла первой в расписании. Одногруппницы, как ни странно, чуть ли кипятком не писались в ожидании Ханса-Серые-Глазки. Я времени зря не теряла, придумывая ему прозвище, ага. Перед лекцией я столкнулась с Нейтом. Он был в сопровождении какой-то девушки. Невысокая, но эффектная; на лицо симпатичная, но явно глупая. Чёрт пойми вкусы этих парней. — Эй, Крошка Софи! — он окликнул меня, и я мысленно наслала на него порчу. Ну, не люблю я это прозвище! — Вижу, ты решила не прогуливать журналистику? Молодца! — он протянул пятерню для шлепка. Я проигнорировала это. — Говорят, у вас новенький молоденький препод, да? Так ты из-за него решила пойти? — усмехнулся он. Вот сейчас он должен был порадоваться, что у меня под рукой не было ничего тяжёлого. И острого, как его любопытный нос. Лично я жалела об этом. — А ты, я вижу, времени зря не терял, — я окинула взглядом его спутницу и ядовито улыбнулась. Он тут же прижал её за талию к себе. — Ну и вкусы у тебя… — То ли дело зеленоглазые кобры, которые питаются людской кровью, — хмыкнул он и ушёл, по-хозяйски положив руку на талию девушки. Вот скажите мне, зачем они это делают? Неужели им совсем их не жаль доверчивых девочек, они совсем не бояться разбить кому-нибудь сердце? Мне кажется, последнее дело — вот так вот играться с человеком, а затем выбросить, словно поломанную игрушку. Моё уважение к таким парням машинально исчезает. Журналистика началась минутой позже. Я мирно сидела на своём месте, дожидаясь, Серые Глазки. Сложив голову на руки и закрыв глаза, я мысленно составила план того, как буду возвращать рубашку и что скажу. Когда он вошёл в аудиторию, все встали. Я немного помешкала. Толку вставать, если всё равно придётся садиться. Стояли долго. Я даже не шевельнулась. Тогда кто-то кинул в меня ручку, и она попала мне прямо в лоб. Я тут же вскочила с места. — Кому эту ручку в задницу запихнуть?! — крикнула я. Все, несомненно, это услышали. Одногруппники тут же засмеялись, не удержался и Ханс. Он удивлённо улыбнулся. — Что ж, спасибо, кто бы ты ни был, — произнёс он, окинув меня насмешливым взглядом. Вот гад. Но ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Он ещё свою рубашку не получил. — Теперь точно можно сесть на места. Отлично. Я села. И приняла изначальную позу. Кто бы ни преподавал этот предмет, я его буду ненавидеть всегда. И никакие Серые Глазки не переменят моего мнения. Никогда и ни за что. — Итак, прежде чем я перейду к новой теме, я бы хотел задать вам вопрос. — Он оглядел аудиторию. — На чём же основывается журналистика? Я вздохнула. Вопрос бы изменить. Всем известно: журналистика — это средство массовой информации, обеспечение общества полезными, но не всегда, фактами. Журналистика, несомненно, предмет необходимый. Но есть вещи, о которых лучше и не знать посторонним людям о чужих жизнях. — Журналистика основывается на добыче информации, — проговорила я, оторвав голову от рук. — Однако здесь важен другой вопрос, — я посмотрела прямо на Ханса. Он держал себя за подбородок, и всё его внимание было обращено ко мне. На губах его играла легкая улыбка. Да, в такой позе он был похож на маньяка. — Софи, встаньте и продолжайте, — покровительственно приказал он. Ни тебе пожалуйста, ни тебе спасибо. Ну, нет уж, мне и сидится неплохо. Я лишь выпрямилась и, сложив руки перед собой, посмотрела на самовлюблённого индюка. — Я с места продолжу, — невозмутимо произнесла я. Моё лицо было абсолютно серьёзным и спокойным, в то время как нутро бушевало. — Не трудно догадаться, что без информации СМИ не было бы. Так что вопрос должен звучать несколько иначе: в чём суть журналистики? Вы скажете, что в том, чтобы обеспечивать народ той же информацией. Здесь нельзя не согласиться. Как же иначе мы узнали бы о том, что какую-то девушку на окраине города изнасиловал её брат, или о том, как собственные дети бросили свою старушку-мать. Журналистика основывается на хитрости, коварности, настойчивости, хладнокровности. На этом же и основывается характер журналиста. Не в обиду будет сказано, но для меня эти люди — крысы. Плотоядные, кровожадные, не щадящие никого на своем пути. Ради того, чтобы о чьей-то интрижке узнали другие люди, падкие до самосуда и сплетен, журналисты идут напролом, оставляя за собой развалины. Это образно говоря, конечно, однако то место, где побывала крыса, обчистившая каждый уголок, иначе назвать нельзя, — спокойно, размеренно, с расстановками выдала я эту тираду. — Что ж, кто не согласен, киньте в меня помидор. — Подожди секундочку. У меня где-то было яблоко, — Ханс вернулся к своему столу. В кабинете тут же все засмеялись. — В твоих словах есть доля правды, — согласился вдруг Ханс. — Как же, всего лишь доля? — наигранно возмутилась я. Кто-то фыркнул. Ханс улыбнулся. — Для тебя и этого много, — заверил гад к всеобщему восторгу. Снова послышались смешки. Он наклонился и сложил ладони на стол. На нём была синяя рубашка, с закатанными по локти рукавами. В такой непринуждённой позе он казался, скорее, не индюком, а… квалифицированным адвокатом. От маньяка к доверительному лицу. Странно. — Сама посуди. Журналисты порой рискуют жизнью, чтобы добыть какую-нибудь необходимую и полезную информацию. Без журналистики мы были бы голы, как сокол, — он оглядел всех и повысил голос. Затем снова обратился ко мне. — Ты считаешь журналистов крысами, которые бесцеремонно воруют у людей то, что они стараются скрыть. Но это, скорее, так, нелюбовь к самим журналистам, чем обоснованный факт. Так что твой ответ неверный. Кто со мной согласен? Все тут же начали выкрикивать «Я». Им для полного комплекта не хватает лозунгов: «Защитим честь журналистики!», «Не дадим журналистов в обиду!». Я закатила глаза. Но осталась при своём мнении. — Ты потому не любишь журналистику, что одни люди капаются в личной жизни других, да? — Ханс выпрямился и скрестил руки на груди. — Да. Но не только поэтому, — первое слово я произнесла громко и уверено, но вот второе предложение прошептала. Не знаю как, но он услышал. Его бровь удивлённо взметнула вверх, но вопросов он больше не задавал. Я снова сложила голову на руки и до конца лекции не поднимала её. Когда лекция закончилась, я начала сомневаться, стоит ли возвращать долг? Но, вспомнив, что именно я приготовила в качестве возмещения, я тут же успокоилась и грациозно прошествовала к его столу. Он сидел на стуле, расслабленно откинувшись на спинку, скрестив руки на груди и выставив скрещенные в лодыжках ноги. Вальяжная поза придавала этому человеку огня. Так и хотелось потушить. — Мой свитер постиран, — проговорил он, скорее, утверждение, чем вопрос. Я едва не фыркнула. — Не совсем, — я осмелилась и взглянула ему прямо в глаза. Серые льдинки тут же пронзили меня своим насмешливым выражением. — Ваш свитер… ну, в общем, не отстирался, — слукавила я, коварно улыбнувшись. — Пришлось покупать новый. — Вот как? — он поднялся с места и пересел на краешек стола. — Надеюсь, он новый? — Конечно, — заверила я его, невинно округлив глаза. Ханс тут же посмотрел в них. Затем его рука коснулась моего лба. Это ещё зачем? Когда его большой палец больно потеря кожу, я дернулась. Он что, до сих пор злится на меня из-за ответа? — У тебя здесь след от ручки, — он убрал руку. — Кто бы то ни был, он очень меткий, — Ханс усмехнулся, обнажив белоснежные зубы. Я понятия не имела, почему вдруг моё сердце заколотилось раз в десять быстрее. Я, не мешкая, вытащила из рюкзака рубашку, завернутую в упаковку, которая в свою очередь была перевязана серой ленточкой. На упаковку я, кажется, потратила даже больше. Покупку я совершила в Секонд Хенде. Думаю, вы теперь понимание, насколько эта вещь новая. И чистая. Но вся прелесть была в надписи на спине, которую он обнаружит не раньше, чем достанет её из пакета дома. — Рубашка? Где свитер? — Я увидела это, и мне показалось, что она подойдёт вам больше, — милая улыбка ангелочка. — А ты заморочилась, — он улыбнулся, вскинув брови. — Конечно, как иначе, — проговорила я сквозь зубы, улыбаясь. — Что ж, я прощаю тебя, — он взял из моих рук рубашку, нарочно задев своими ладонями мои запястья. Не знаю, что это было, но мне очень не понравился ток, пробежавший по моим рукам, усеянным теперь по самые плечи мурашками. — Ханс… мистер Грей, — хрипло и запинаясь, поправилась я. — Я… могу идти? — указала на дверь за своей спиной. Ханс насмешливо оглядел меня и кивнул. — Ты можешь идти, Софи. Погоди-ка, — он окликнул меня у самой двери, у которой я оказалась за полсекунды. — Надеюсь, ты больше не собираешь прогуливать? В конце концов, скоро тебе сдавать экзамен по моему предмету. — Надейтесь, — только и ответила я, нагло помахав ему ручкой. Лишь в коридоре я смогла вздохнуть полной грудью. Да, Ханс явно не на ту напал. Я ещё дам ему отпор. Никогда он не заставит меня ходить к нему на лекции, если я не захочу. Экзамен я сдам в любом случае. Дело здесь в другом. Смогу ли я теперь, после того, как моё сердце стало реагировать на его присутствие, а кожа стала покрываться мурашками от одного его прикосновения, снова утверждать, что я совершенно свободна от всяких чувств?