Дом на утесе

***

      Мать позвонила полседьмого утра и спросила, когда я собираюсь жениться. Пожаловалось на бессонницу, на кошмары, посетовала на мою грядущую одинокою бездетную старость и свои суставы.       Я успокоил мать, заверив, что стареть не собираюсь. Но она не поверила. Мать не верила вообще ничему — даже прогнозу погоды по телевизору. В ее сумке всегда лежал зонт на всякий случай.       От женитьбы мы перешли к моим делам и к тому, насколько все было бы лучше после свадьбы. А на вопрос о моем здоровье, я честно ответил, что ранен, что растерян, что могу не справиться с прилипчивой дрянью, но мать как всегда не поверила моему отчаянию и положила трубку.       Убив на разговор пол часа, я понял, что засыпать поздно, а вставать рано и остался валяться в кровати, пялясь в потолок.       Больничный по проклятию мне оформить отказались, сославшись, что смахивает на легкое, сезонное. И я отчасти понял хмурого врача в застиранном сером халате, не желавшего портить на своем участке статистику, пожалел и спорить не стал.       На колдуна сослаться не удалось. Днем раньше, когда я ждал в поликлинике прием, люди в очереди лениво трепались, что колдун решил умереть до лета, потому что, бродяжничал и холод выносил плохо. А ссылаться на покойника было бы странно, все равно что кивать на стену.       Из-за стенки доносились звуки рояля. Молодой парень въехал в соседскую трешку еще осенью, почти незаметно: грузчики даже толком не мучали старенький лифт. И никакой рояль они точно не втаскивали. А вот колонки с сабвуферами, перемотанные пузырчаткой пленкой, таскали. С тех пор утро мы часто встречали вместе: я, он и Бетховен.       В семь позвонили снова, теперь уже в дверь. После «Лунной сонаты» визг звонка был как удар топором по пальцам. Открывать не хотелось. Хотелось быть узником замка Иф, страдальцем, запертым в страшной одинокой камере. Трель звонка стала мучительно жестокой. Пришлось выуживать тапочки и тащиться к двери по длинному коридору. Музыка моментально смолкла. Женский голос противный, будто с трелью звонка они были сестрами, спросил через обшитую дерматином дверь: — Алешенька, а вы знаете, который час?       Марию Павловну в подъезде за глаза звали Смертью. На тот свет ее проводить была бы рада половина жильцов. Но слухи ходили, то что мертво умереть не может. И Мария Павловна продолжала жить, или делать вид. Хотя когда она шла, опираясь на палку и подрагивая, как морщинистое желе, казалось, кости ее под дряблой кожей шатались и отходили от мяса. — Семь, — сообщил я в узкую щель приоткрытой двери. — Слишком громко? Извините, не рассчитал, знаете… — Знаю. Знаю, Алешенька, — проскрипела Смерть, — я сплю чутко. Нам, старикам, пропустить даже кусочек жизни — страшно. Чуть что громыхнет… А тут песенки ваши. — Бетховен.       Но Смерть Бетховен не впечатлил. — Видала я ваших Бетховеных, — проскрипела она. — Только б орать им. Будить. А вот тишина священна. Если нарушить тишину…       Я знал правильный ответ. — Пожалуетесь в УК. И участковому. — Конечно, Алешенька. Так что давай потише. — Смерть пожевала губы. — Что ж ты как маленький. С утра пораньше — Бетховен. Зачем? Что за блажь? Всегда такой хороший молодой человек был. Я матушке твоей говорила, как ей повезло. Что ты не как нынешняя молодежь. Не пил, не курил, на врача выучился. — Не буду вас разочаровывать, — сказал я. — Больше не буду. Соседи — святое. — Так под одной крышей живём, — проскрипела Смерть. — Матушке привет передавай. Давно не не видела. Надо бы заглянуть... Ноги не те. Болят.       Я закрыл дверь. Громыхнул в подъезде лифт. Смерть укатила к себе на первый. Пора было ставить чайник и признать, что я окончательно проснулся. Хотелось стать героем Миядзаки. Хотелось смешного кота на широком подоконнике, летящих занавесок с красным колокольчиком на окне и медовых блинчиков высокой стопкой на тарелке. Но утро было хмурым. Редкие капли чертили по окну как художник-неудачник: не то, не так. Блинчикам взяться было неоткуда. Я жил один. И когда я смирился, что ничего хорошего уже не случится, в дверь тихо постучали.