Безумие

Безумие. Chapter 3. Кончиком пальца. Элиз, как и обещала, пришла через 8 минут 17 секунд, я считал. Больше мне заниматься было нечем, все что можно я уже переделал: кровать… Кхм, точнее фанеру на железных ножках я уже заправил. Между прочим, грязным, застиранным покрывалом прямиком из девяностых, умылся ржавой водой, почистил зубы, выплевывая пасту в перемешку с кровью в раковину, ох уж эти проблемы с деснами. Я как-то озвучил эту проблему, но мне сказали, мол, я лишь симулирую и посоветовали больше не жаловаться, ибо, цитирую: нам и без твоих гнилых десен проблем хватает, щенок. Мистер Шерил. Самый противный тип из тех, с кем я здесь когда-либо контактировал. Я называю его шпалой, потому что он длинный и худой как спичка. Мне кажется, если он пропустит хоть один прием пищи, его кости станут рвать ему его белую, кажется прозрачную кожу, вот насколько Шерил был костляв. Он мне жутко неприятен своей манерой общения с пациентами, например, со мной. Либо он так разговаривает со всеми больными, либо я ему чем-то сильно не полюбился, не знаю. Кажется, я говорил, что иногда когда я выхожу в коридор с Элизабет, то на меня накатывают панические атаки, и девушка не справляется с моим телом, которое я не могу контролировать. Обычно, волей случая, рядом оказывается именно Шпала. Именно Шпала заламывает мне локти за спину, якобы чтобы никого не покалечил, зажимает запястья и орет, насколько я никчемен. *** Держит за руку, но не делает больно. Я, снова потеряв контроль над телом, снова испугался «внешнего мира». Все эти пугающие меня звуки по типу криков невменяемых психов, плача, истерического смеха и ора санитаров, которые пытаются хоть как-то усмирить этот хаос. Самый выделяющийся, конечно же, громкий грубый бас Шерила. Ненавижу его всем тем, что смертные называют душой, тем, что у меня когда-то было, но зачерствело и сгнило. Меня начало лихорадочно трясти, ладони вспотели и начали выскользать из ее рук, но Элиз даже не сопротивлялась, возможно, даже сама хотела меня отпустить. Я вцепился в нее, давая ей понять, чтобы она держала меня крепко. Я увидел в ее глазах испуг, когда она взглянула мне в лицо, высмотрев там нотки страха и ужаса. Я не знаю, чего я так боялся, но рядом с ней, держа ее за руку мне как-то спокойнее и я хоть немного могу совладать своим телом, которое слушаться отказывалось. Элизабет отвела меня к окну, и оставила одного, как обычно, сказав, чтобы я ее позвал, если мне станет хреново. Ушла, махнула рукой и снова фальшиво улыбнулась, ладно. *** Каждый раз, изо дня в день, когда я выхожу из палаты и остаюсь около деревянного старого окна с обваливающейся белой краской, приходит какой-то парень лет шестнадцати и садится на сиденья рядом. Всегда на одно и тоже место. Рядом с окном. Я все время пытаюсь разглядеть в нем что-то новое, но единственное, что меняется за сутки — это его одежда. Темные длинные кудри, блестящие из-за больничного диодного освещения, сваливаются на лицо. Такое бледное, как будто до него дотронешься хоть кончиком пальца, сразу же этот самый кончик пальца заледенеет и ты уже никогда не отогреешь его. Я бы хотел дотронуться то его щеки. Кончиком пальца. Глаза он на меня иногда поднимал и я видел эти две темных карих чашки кофе, не из одной из которых мне никогда не сделать обжигающий глоток. И все же я думаю, что он смотрит на меня как на такого же конченного психа, как и те, что сейчас орут на заднем фоне. Кто знает, возможно таковым я и являюсь. Пухлые алые губы то приоткрывались, но снова смыкались. Наверное он мысленно подпевал парню, который сейчас орал в его беспроводных наушниках. Ха, громкость мог бы сделать и поменьше. Я хочу это сделать. Коснуться его мягкой бледной щеки. Кончиком пальца. Я думаю, он не воспримет мой поступок всерьез, я ведь конченный псих. Как и все они. Я осторожно подошёл к сидениям, на одном из которых сидел кудрявый парень и сел рядом с ним. Он не обратил на меня внимания и продолжил качать головой под бьющий бит. Пододвинувшись чуть ближе и коснувшись локтем его руки, я привлек внимание к себе. Он поднял голову, тряхнув своими темными кудрями и ошарашенно начал прожигать меня глазами. — Э… Прости, я… Извини, я не хотел, — да… Такого бреда я не нес ещё никогда в жизни. Оу… Подействовало. Его взгляд стал мягким и начал изучать каждый квадратный сантиметр моего лица, быстро бегая глазами по коже. — Ничего, — отрезал он, — Я часто тебя тут вижу, ты пациент? — мда. Признаться сейчас ему, что я один из этих стремных типов, орущих в задней части холла, в котором меня вечно оставляют, все равно что… Что вырыть самому себе могилу. Да, так. Что ж, погнали, как говорится. — Да, я… — И чего ты мог такого натворить, чтобы тебя, такого симпатичного, сюда упрятали? — шутит. Вообще не смешно, знаете ли. Стоп, что? «Такого симпатичного»??? Он назвал меня симпатичным? Поиграть решил? Что ж… Давай поиграем, балабол разговорчивый. Да… Теперь я буду тебя так называть. Балабол. Я буду максимально скрытным и спокойным. — Попытка суицида. — Ууу… — протянул он, словно совсем не удивившись, — Эммм… Я Ричи. Ричи Тозиер, — быстро же ты тему сменил, Ричи Тозиер. Он протянул мне руку для рукопожатия. И в этот миг мой мозг будто бы сказал мне «аривидерчи» и разум полностью перестал выполнять свои функции. Моя рука вроде бы потянулась к его ладони, чтобы ответить на жест приветствия, но только-только мои пальцы начали приближаться к его руке на расстояние касания, сразу же сменила траекторию движения и потянулась к его щеке, бледной и леденящей. Время как будто замедлило свой шаг. Я вижу, как он смотрит на меня глазами, двумя чашками горячего кофе, полными недоумения и ожидания моих дальнейших действий. Касание. Я чувствую этот леденящий холод, исходящий из его замёрзшего нутра, всеми нервами моего тела, отходящими от кончика пальца, коснувшегося его белой щеки. — Ты что, совсем ебанутый? — голос Ричи звучит глухо, как будто из-под воды. Но в то же время так резко, что это вырывает меня из ступора. Ступора, в который впадают дикие животные, выбежавшие на проезжую часть, и увидевших свет фар автомобиля, — А… Ну да… Что я удивляюсь? Я же в дурдоме! — с этим криком, смотря на меня двумя чашками обжигающего напитка, Тозиер встал и ушел прочь, оставив меня одного в этом уже пустующем холле около окна.