красная строка

29 октября 2019 год. Вторник.

- Британские учёные провели опрос среди трёх тысяч британцев, и выяснили, что самым тяжелым днём в неделе является вторник, а не понедельник. Да ладно… *** А не пойти ли этим британским учёным ко всем чертям? Самый тяжелый день – это когда во вторник ты впервые приходишь на новую работу, где тебя ждёт кучка студентов-дегенератов, у которых сходство с Homo Sapiens чисто случайное, а в придачу тебе исполняется тридцать лет, и вечером должны привезти новую мебель. Выкусите, мозговитые придурки! Мать его, тридцать лет! Куда делись 26 лет моей сознательной жизни? Куда я потратил свою молодость, и откуда этот седой волос прямо на идеальном андеркате? А что самое забавное – натуральный цвет волос у меня платиновый, с серебристыми переливами: такую окраску даже специально не сделаешь, как говорит мой приёмный отец. Он постоянно наседал, чтобы я не смел перекрашиваться, мол это единственное, что осталось у меня от родных родителей, да и идёт мне эта платина. Удивительно, что этот седой волос так отчётливо видно, словно он даже немного темнее моих натуральных. Или я просто слишком внимательно присматриваюсь, не знаю. Выдернуть его, что ли? Чей-то значительно помрачневший взгляд сверлит разводы на немытом, после ремонта, окне, вглядываясь тщательнее, словно изучая это, до боли знакомое, лицо. С виду, абсолютно такой же, как и вчера, и позавчера, и неделю назад. Может только без отчаяния в глазах, а так – словно двадцатилетний мальчишка. Изменилось что-то внутри, где-то так глубоко, что зубной щёткой не достанешь, и не выполощешь. Не выблюешь, и не удалишь. Не вернёшь всё назад. Классический сигнал телефона прерывает мои раздумья, и я отлипаю от панорамы, оставляя шикарный вид на Верхний Ист-Сайд за спиной. Колумбийский университет, факультет хирургии и общей терапии. Звучит, честно говоря, как приговор, только такой, очень престижный и пафосный, словно где-то в Аду для эгоцентристов. В пустой гардеробной, на дешёвой стойке, меня ожидает один-единственный костюм, прибывший из химчистки, едва мятая рубашка, и пара новеньких оксфордов. В новой квартире нет ни зеркал, ни толковой мебели, и даже в кухне пусто. Завтрак-то я и так пропускаю, так что отсутствие холодильника и прочей кухонной утвари – не очень-то и огорчает. С широкого подоконника собираю какие-то абсолютно ненужные бумажки, папки, блокноты, и разом запихиваю в портфель. Надеваю на левую руку часы, скрывая кожаным ремешком нежелательное тату, а второе запястье оковывает плоский серебряный браслет. Не хватало ещё, чтобы эти высокомерные засранцы, именуемые себя «студентами престижного универа», увидели мои старые татуировки, а то возомнят себе невесть чего – вовек не отделаюсь. Я так устал… Пробки по Бродвею – как симфония жизни Нью-Йорка: отчаяние, мрак, и неизбежность. И неважно, опаздываешь ты, или нет – тягучая патока из машин, с разбросанными желтыми такси, сожрёт тебя заживо минут на пятнадцать-двадцать, дополняя «прекрасное» настроение какофонией из гудков, криков, и трёхэтажного мата. Твою мать, почему так жарко? Включаю радио, ожидая очередную ересь, но мысли о скоропостижном убийстве каждого участника пробки нужно как-то развеять. - Рады сообщить, дорогие радиослушатели, что сегодня, в 4 часа утра, был обновлён список лидирующих поэтов. Тройка лучших будет объявлена после обеда, и им предоставится возможность побороться за первое место! Не теряйте нашу радиостанцию, и до скорой встречи! Идите к чёрту… Прошло уже больше пятнадцати лет, как я нашел «Absque Nota», бороздя интернет-поисковики: раньше это был крошечный интернет-портал, с тремя тысячами пользователей, где анонимные авторы публиковали свои работы, но за эти годы они расширились до национального уровня, и даже начали радиовещание, на 113 волне. И в этом году пройдёт первый конкурс на звание лучшего поэта-современника Америки, по версии сайта. Я тогда, помнится, в Москве жил, и, думаю, был единственным иностранцем, который вообще забрёл к ним на сайт, а сейчас вон каких вершин они достигли, похвально! Развиваются ребятки, не сидят на месте. Интересно, а тот автор ещё пишет? Пробка наконец двинулась, и вместо воспоминаний и размышлений – я сосредоточился на заднем бампере синего Мазерати, волокущегося передо мной. Зачем людям дорогие и быстрые машины, если они торчат в пробках, а в черте города гоняют не выше 90? Парадокс… Казалось бы, двадцать минут в пробке, но брызгающие слюной и потом водилы доводят до точки кипения, что руки невольно тянутся к девяносто второй беретте в бардачке. Перестрелять бы их, к чёртовой матери, да только машин меньше не станет. Забавный факт: ранее я не отличался таким изощрённым пессимизмом, но порог в тридцать лет круто развернул моё мировоззрение. Такой себе образ агрессивного деда с дробовиком, попавшего в стальной капкан времени, и неминуемой бренности бытия. Точнее, с пистолетом в бардачке автомобиля. Так и напишите на надгробии: «Умопомрачительный концепт тридцатилетнего Эдварда Валевского – убегающий от минувшего, тонущий в нынешнем, и без надежд на грядущее». Аминь… Хвала небу, 116 и Бродвея! Морнингсайд-Хайтс, где и стоит окаянный кампус, куда судьба привела меня работать. Район Гарлема всё такой же гнилой и унылый, как воды Гудзона, да и пахнет точно так же. Мрак, тухлятина, и мёртвые мечты. Именно так пахнет моя очередная новая жизнь, на ближайшие хотя-бы года четыре. Эх, Нью-Йорк, прошло столько лет, а ты не меняешься абсолютно! Хоть какая-то единица стабильности! *** - Мистер Валевский, вот ваш кабинет. – Молодая рыжуля, цокая высокой шпилькой, указывает мне на двустворчатую дверь, из тёмного стекла, где красуется табличка: «13.10 Профессор патологической анатомии и общей хирургии Эдвард Валевский». А вот и тот самый, пафосный приговор – Ад, по-видимому, тратит много денег на интерьер, ибо выглядит тут всё очень дорого. - Ваша первая лекция начинается через четырнадцать минут, в 208-й прозекторской, с группой 181F. - В прозекторской? – Нового препода отправляют сразу в прозекторскую? - У этой группы лекции и практика всегда проходят в прозекторской. – Кокетливо разъясняет та, хлопая густо-накрашенными ресничками. Какая неприятная женщина. - Напомните-ка мне своё имя. - Ваш секретарь на будущие четыре года, Лоис Лайт. – Она протягивает мне руку, но я сразу разворачиваюсь, открывая дверь в свой кабинет, с помощью золотистой ключ-карты. - Будьте добры подать мне список всех групп, у которых я преподаю, с расписаниями, и материалами за последний месяц. К 12-ти часам дня, пожалуйста. Оставляю в кабинете портфель и пиджак, чуть ослабляю тонкий, чёрный галстук, с собой беру только материал сегодняшней лекции – и сразу же направляюсь в прозекторскую, минуя шокированную моим «дружелюбием» Лоис. Найти нужную прозекторскую – много ума не надо, поэтому прибываю в назначенное место раньше начала лекции, и сходу включаю плохого препода, чтоб не расслаблялись. - Желаю всем доброго утра, - без толики и намёка на приветливость, но сохраняя банальный такт – обращаюсь к студентам второго курса, сразу заприметив парочку интересных экземпляров: нечасто среди будущих врачей встречаешь татуированных панков, тупорылых, размалёванных куколок, которым светит статус содержанки, и прочего сброда, в лице ковыряющих в носу идиотов, чей IQ близок к дебильному. Меня предупреждали, что в этой группе таких индивидуумов – пугающее множество. – Я ваш новый преподаватель по патологической анатомии и общей хирургии, а также – буду заменять господина Клейтона на практических занятиях, и курсе торакальной хирургии. Зовите меня профессор Валевский. – Группа поприветствовала меня ровно так же мило, как и я их, некоторые даже вынули палец из носа. – Если у вас будут какие-то вопросы – поспешите задать их лаборантам, или моему секретарю, а до меня докапываться не стоит, ясно? Молчание – знак согласия. - Тема сегодняшней лекции: «Центральная нервная система. Особенности строения, заболевания, и бла-бла-бла…». Спишите со слайда. – Крепко жмурюсь, и снова открываю глаза. – Есть у кого-нибудь аспирин? – Очкарик в растянутом свитере тут же зашелестел аптечкой, и подал мне таблетки, сладенько протянув «Пожалуйста». А на экзамене, на столе, вместо трупа ты будешь лежать, радостно раздвинув ножки, моля о пятёрке? - Что, головняк мучает, после пьянки? – Кто-то кричит с задних парт. - Нет, - отвечаю я, приняв лекарство, и спокойно прикрыв глаза, - всю ночь скинхэдов, вроде вас, отстреливали – от выстрелов до сих пор голова раскалывается. Снова открываю глаза, и наблюдаю идеально приникших студентов, в полной тишине, и с опущенными взглядами. - Одного из них, с пятью огнестрелами, завтра будем прямо тут и разбирать, так что не советую плотно завтракать. Остаток лекции прошел идеально: ни одна прозекторская мира не видала такой тишины. - Профессор Валевский, - на выходе я был самым первым, как закончилась лекция, но нет же! – Можно с вами поговорить? - А вы собственно? – Девчонка, с пухлыми щеками, и выкрашенными в цвет тухлого болота волосами, наконец отпускает мою руку, но отходить не собирается. Стоит близко, так близко, что отвратительно-удушающий аромат ландышей, кажется, пропитывает рубашку. - Моё имя Хлоя ля Баф. – О, француженка. Акцент у неё, конечно, дерьмовый, за то пальцы растопырила, и чувствует себя королевой бала, да? – Я староста группы, и хотела уточнить ваш номер телефона и адрес электронной почты. - Зачем, интересно? – Да ни черта мне не интересно, что она там из себя возомнила, чтоб в открытую контакты препода клянчить. Казалось бы, ещё месяц назад, в моей постели каждое утро оказывалась новая, молоденькая студенточка, но я, как-никак, теперь преподаватель. - Гуляйте на стороне, мадемуазель. Разворачиваюсь, и незамедлительно покидаю прозекторскую. Неужели я теперь действительно старый дед? Можно смело отпустить бороду, завести ризеншнауцера, и по вечерам греться у камина, перечитывая Достоевского в оригинале. Нужно только купить клетчатый плед, кресло-качалку, шерстяные носки, и охотничье ружьё, в коллекцию. Кстати, о птичках… Я забыл пистолет в машине! - Ох, прошу прощения! – На меня вдруг налетает девушка, лет двадцати шести, попутно роняя папки с документами, и чуть не падая на пол: благо, успеваю её подхватить, и даже не потерять равновесие. - Вы в порядке? – Её ошеломлённый взгляд сперва метается по сторонам, а после – сосредотачивается где-то на кончике моего носа. Нет, девочка, даже не думай об этом! Видел я уже такой взгляд! Да и сама она отчего-то кажется знакомой. - Извините. – Она поднимается на ноги, и принимается собирать всё, что растеряла. - Давайте помогу. – Сперва проверяю время, наблюдая без четверти двенадцать, а после опускаюсь на одно колено, складывая папки в стопку. Дальше всё происходит в полной тишине, не считая шума кампуса, и только в лифте, когда оказывается, что нам на один этаж – она задаёт вопрос. - Вы новенький здесь? – Молча киваю в ответ. – А я вот уже девять лет здесь: сперва просто училась, потом магистрат, а теперь вот – тружусь на побегушках. Жалкое зрелище, честно сказать. Стоило механическому голосу объявить: «Тринадцатый этаж» - улыбка на её лице стала шире, и мы вместе двинулись по направлению к моему кабинету. - Ох, здравствуй Пенелопа! – Не успел я войти в приёмную, как Лоис принялась сплетничать, посему я задержался в дверях. – Сильно выручила, даже не знаю, как стоит тебя отблагодарить! А то этот козёл, видите ли, весь такой из себя, что эго лезет из ушей! Не понимаю, что ли в кофе ему плюнули утром, что он так себя ведёт? Я ради нового молодого профессора и причёску сделала, и даже платье купила, а он оказался редкостным ублюдком! Славное начало работы… - А я встретила такого приятного молодого человека возле архива, вот прямо всё при нём! – Защебетала Пенелопа, забыв, видимо, что я несу половину документов следом. - К вашему сведенью, Лоис, я не пью кофе. – Спокойно захожу в приёмную, даже не глядя в сторону сплетниц. – Это те документы, что я просил, да? Забираю вторую половину у Пенелопы, пока она стоит и улыбается, явно так и не додумавшись, что происходит. Глупенькая помощница кому-то досталась. - Спасибо, что помогли мистер… - Редкостный ублюдок. – Цинично улыбаюсь, замечая, что лицо Лоис основательно багровеет. Улыбка с её личика исчезает, но глаза отчего-то продолжают светиться, провожая меня в кабинет взглядом. Женщины! Ими точно демоны правят, выдавая это за женскую интуицию! Стопроцентно! Железобетонно! Иначе и быть не может! Спустя полчаса, с глазками котика из «Шрека», и чуть ли не на цыпочках – в кабинет проникает аромат крепкого кофе, а следом и Лоис, с чашечкой оного напитка. - Я кажется сказал, что не пью кофе. – Глаза её округляются, лицо алеет вместе с шеей и ушами, а ноздри раздуваются как у рыбы-фугу. Недавно по радио объявили ранее упомянутую тройку финалистов, и каково было моё удивление услышать ник поэта, с которого началась вся моя жизнь, можно сказать. Один только его ник – погрузил меня в пучину воспоминаний, а строки, запавшие в душу – тут же поспешили всплыть на поверхность, и отвлечь от изучения документов. totus_floreo26 лидирует в гонке, длящейся свыше 16-ти лет, и вероятность его победы 89%. Хоть одна хорошая новость за сегодня! Я искренне рад за него, пусть даже не знаю, как его зовут, и лица его не видел ни разу. - Что, сплетница, пролетела аки фанера над Парижем? – Слышится уже знакомый голос из приёмной, сквозь щель приоткрытой двери. Твою мать, я же просил закрывать за собой дверь? И только я поднялся, чтобы исправить бесящее меня – чуть ли не сбивая меня дверью, в кабинет, лёгким и чистым запахом весны, влетает Пенелопа, с лиловым пальто на плечах, и небольшой сумочкой. - Что вам нужно? – С гримасой, ничем не отличающейся от мраморного бюста, спрашиваю девушку, которая уже мечется по моему кабинету, собирая мои же вещи. - Какая замечательная погодка сегодня, не так ли? – Она достаёт из шкафа мой пиджак, накидывает на свои плечи, а своё пальто отдаёт мне. Какого чёрта творится? - Знаете, я здесь уже девять лет, а мне даже не с кем чаю выпить – это так грустно. – Затем в её руках оказывается мой телефон, портфель, и ключи от машины. – Поэтому вы пойдёте со мной. - Прошу прощения, но у меня обеденный перерыв. - Ну так, а я о чём? – Она чуть смеётся, и, хватая меня под руку, тащит вон из кампуса, минуя остолбеневшую Лоис. И только на парковке Пенелопа соизволила отпустить мою руку, которую до этого крепко сжимала, и отдала мне мои вещи, кроме пиджака. С виду хрупкая, а тащила настойчиво и с силой. Так-то, в принципе, я вполне мог и сам освободиться, но, знаете, она мне ничего такого не сделала, да и за вред ей мне не платили, так что пусть пока живёт, как говорится. - И что вам от меня нужно? – Спокойно спрашиваю, поправляя рукав рубашки, чуть смятый под её натиском. - Мистер Файги приносит свои извинения, что не поприветствовал вас лично. – Она перемялась с ноги на ногу. - Ему и не обязательно, он же декан. Казалось, будто она не знает, что сказать мне, и пыталась найти хоть какую-то тему для разговора. - Прошу прощения, мисс… - Пенелопа Ли! – Быстро добавляет она, пожимая мою НЕпротяную руку. – Зовите меня просто Пенелопа! - Мисс Ли, если вы не против – я бы хотел узнать, с какой такой радости вы ворвались в мой день, и утащили из университета? - Было видно, что вам не нравится там, вот я и решила, что поход в чайную – скрасит невзгоды первого дня. Я знаю тут одну хорошую чайную лавку, - да, я тоже, но какого чёрта? - Прошу прощения, но я пью чай только в проверенном месте, так что, боюсь, здесь наши пути разойдутся. До свидания. А точнее прощайте! Разворачиваюсь, и быстро иду к своей машине, забыв, что у неё мой пиджак, а у меня её пальто. Не хватало мне ещё шляться, чёрт пойми, где, и с, чёрт пойми, кем. Но, не тут-то было, Эд! Стоило мне сесть за руль, и пристегнуться – на пассажирское усаживается Пенелопа, тянет за ремень безопасности, и подключает свой телефон к AUX, с какой-то незамысловатой мелодией фортепиано. - Вам нужно к центральному парку, я укажу дорогу. - Мисс Ли, что вы… - У вас в резюме написано, что сегодня вам исполняется тридцать. – Она поворачивается ко мне, совсем не улыбаясь, но уголки её губ подрагивали, а глаза сверкали от счастья. - Как к вам попало моё резюме? – Глупый вопрос… - Мистер Файги? - Я работаю помощником декана, вот и наткнулась на ваши данные. И вот, её лицо озаряет улыбка, а незамысловатая мелодия вдруг обретает смысл, при чём какой-то грустный. - Я предпочитаю пить чай в одиночестве. – Совсем вяло пытаюсь её отшить, но уже и самому надоело, честно говоря. Голова болит. - Разве не лучше, если вы разделите своё одиночество с кем-то? – Дьявол, как же сопливо это звучит, но весьма подходяще её образу. Лиловое пальто мирно покоилось на заднем сидении, а мой пиджак – на плечах Пенелопы. Завожу мотор, встряхиваю мозг внутри черепной коробки, и жму на газ – Пенелопа делает громче, и я не могу понять, успокаивает мою мигрень эта музыка, или же наоборот. С головой погружаюсь в вид чёрного асфальта впереди, и не сразу замечаю, что девушка начинает ёрзать, и что-то искать. Собственно, меня это толком и не беспокоит, пока она не лезет в бардачок, копаясь среди журнальчиков, которые лежат там уже года два, парочки телефонов, коими я пользуюсь в крайних случаях, проводов, и небольшой аптечки. Правда в ней, вместо бинтов и пластыря – с десяток коробчатых магазинов с патронами, для главного обитателя бардачка. - У вас тут много всего. – Смеётся девушка, и вот – ей в руки попадается чёрная увесистая штуковина, которую она, первые секунд пятнадцать, осматривала с неприкрытым удовольствием, а после всё же посмотрела на меня. Я не отрывал взгляда от дороги. - У меня есть разрешение на ношение оружия. – Спокойно бормочу, сворачивая к центральному парку. - Ты умеешь стрелять?! – Вдруг завопила та, так радостно, что даже я – угрюмый, пассивный дед – дёрнулся с перепугу. - Куда дальше? Мы остановились на светофоре, и пока она объясняла, как ехать дальше – я отобрал у неё пистолет – авось ещё пальнёт случайно, а мне это не надо – и спрятал под ремень, от греха подальше. - Честно вам признаюсь, раньше я не замечала этих иероглифов. – Бурчит Пенелопа, возвращая мой пиджак, чтобы прикрыть торчащий пистолет. А я просто стою, пялюсь на деревянную табличку, и вспоминаю – где я её уже видел. Этот по-детски светлый, наивный взгляд, сияющий в самом центре чайной, и этот нежный, сладенький голосок, подпевающий всяческим рекламкам. Она всегда оставляла миссис Чен щедрые чаевые, и никогда не пила чай без какого-нибудь десерта. Только не это. - Человек представляет собой маленький мир, а чашка чая в нём символизирует маленькое море. - На автомате перевожу надпись, и её светлый взгляд вновь устремляется на меня: ей, правда, приходится голову задирать, как шея не устаёт, столько смотреть вверх? – Эти слова принадлежат Ван Лину, написавшему книгу о китайском искусстве чаепития. - Вы это на дощечке прочитали? Оставляю её вопрос без ответа, и вхожу в небольшую чайную, сильно нагибаясь при в ходе: что не говори, дверные проходы в Азии низенькие, в отличие от меня. - Добрый день, хозяйка Чен. – Кланяюсь женщине на входе, и прохожу дальше, на автомате направляясь к столику на одного, что в самом углу. Миссис Чен всегда оставляет это место для меня, в обеденный час. - Здравствуйте, матушка. – Пенелопа обменивается с хозяйкой широкими улыбками, и спешит снова схватить меня за руку. – У этого молодого человека сегодня праздник, так что принесите нам ваш лучший чай, и две порции печенья с предсказаниями. Хозяйка принимает заказ, и исчезает за лёгкой занавесью, отделяющей кухню. Хватка на руке становится сильнее, а девушка тянет меня в центр, где обычно сидит сама. Стоило нам опуститься на стулья – она подняла глаза к потолку, всё ещё крепко сжимая моё запястья: что такого интересного она там видит, что так часто смотрит вверх? А оказалось, что было куда смотреть… Небольшое окошко, в углублении потолка, с цветастыми узорами витражей из сотен самых разных форм и оттенков. Крошечные стёклышки сливались в незамысловатую картинку, а солнечные лучи, проходящие сквозь них – освещали небольшой круглый столик, где мы сидели. Несносное солнце, ну прямо в глаз! На секунду зажмурившись, я опускаю голову вниз, боковым зрением всё же наблюдая за Пенелопой: сидит, улыбается как маленький ребёнок, увидев мыльные пузыри, и всё-то ей ни по чём. Глупая девочка. - Ваш чай, молодые люди. – На ломаном английском бормочет миссис Чен, оставляя на столе чайник из белого фарфора, и пару пиал. – Пекарь вскоре приготовит ваше печенье. - Спасибо, хозяйка. – Я приклоняю голову, и разливаю напиток по пиалам. – Довольна теперь? Обращаюсь к Пенелопе, но она вроде и не слышит меня. С чего ей вообще быть такой счастливой во вторник? Самый сложный день же, как говорили британские учёные, а её круглое лицо так и сияет, словно белая простынь из химчистки. Бесит. Горячий пар от зелёного чая пробивается в нос, и как-то даже легче становится, словно это самое нужное сейчас лекарство, лечащее сразу всё: и глупость студентов, и тот седой волос, и длинный язык Лоис, и даже легкомысленность этой молодой особы. Первый глоток смывает всю грязь, а дальше – как будто заново родился, и сразу умер, тихо и безболезненно, только жар внутри разливается. Дьявол, я уже так устал от всего этого. От вечного преследования, от постоянной смены места, от этого леденящего дыхания в затылке – они знают где я, и скоро они придут за мной, это лишь вопрос времени. Я могу лишь отсрочить этот момент, создавая новую личность, меняя города, и скрываясь до последнего. Это ненадолго. - О, вот и наши предсказания! – Громкий голос Пенелопы вырывает меня из липких лап размышлений о неминуемом, пока миссис Чен оставляет поднос с румяным тестом. Они же знают, что в Китае такого и подавно не было? Но, что поделать, Америка. - «Ваша улыбка делает кого-то счастливее!», – выразительно читает девушка своё предсказание, заедая слова кусочками печенья. – Ох, всегда-то пишут о моей улыбке. – Она улыбается пожелтевшей бумажке, и делает большой глоток чая. Не ценят тут искусство чаепития. - Скорее читайте своё. – Мне в руки впихивают печенье, и всё что мне остаётся – закатывать глаза, и разломать хрустящий каркас. Оттуда лениво вываливается красный свёрток, что меня не удивило вообще. – А что значит красный? Вроде супер-счастливого? - Одна на сотню, - разъясняю я, - несчастливая. Как и всегда. – Откладываю свёрток, не разворачивая, и спокойно съедаю печенье. - Читать не собираетесь? - В этом нет надобности. – Делаю ещё глоток. - Я и так знаю, что там ничего хорошего, так зачем мне ещё сильнее разочаровываться в этом мире? Но, похоже, мои слова её не переубедили, и она самостоятельно развернула злосчастный свёрток, сразу читая вслух. - «Будь аккуратнее, они совсем рядом», - без толики выражения проговаривает девушка, и её чистый взгляд, казалось, всего на секунду – как-то понимающе пустеет. Но, спустя мгновение, изумрудные глаза снова горят, ни то от счастья, ни то от легкомыслия, и звучит вопрос, - что бы это могло значить? Чёрт, за что мне всё это? Можно было бы подумать, что я поверил предсказанию, словно нашел свой мозг где-то в сточной канаве, и лишь чуть протёр ссаной тряпкой, но нет. Всё было до того просто, что даже глупо. Спокойно поднимаюсь со своего места, поправляю измятый Пенелопой рукав, и молча проникаю за вышеупомянутую занавесь, что ведёт к кухне. Там, в пылу небольшой печи, и пшеничной муке, с, измазанным чем-то зелёным, глупым лицом – потеет молодой паренёк, ежесекундно заправляя отросшие светло-русые локоны за большие уши. - Как близко? – От резкого тона он даже подскочил на месте, и, клянусь своей меткостью, даже ойкнул, точно наивное дитя, вытирая белый порошок с носа, больше похожего на крошечную картофелину. – Мистер картофельный нос, надеюсь это мука, а не то, что я думаю. - Тебе нужно отучится так тихо подкрадываться, друг мой. – Начинает возмущаться Томаш, снова касаясь своих волос. - Как близко?! – Уже громче и настойчивее спрашиваю я, и парнишка совсем сжимается, опуская голову вниз. - Вашингтон. В Нью-Йорке будут в четверг, думаю. - Чёрт возьми. – Цежу сквозь зубы, борясь с порывами перевернуть на этой кухне всё к чёртовой матери. Замечательно. Прекрасно. Умопомрачительные новости! Покидаю кухню так же скоропостижно, как и прежде вошел, но Томаш увязывается следом, наталкиваясь на растерянную Пенелопу, что как раз мялась у занавески. - Неужели ты всё же читаешь мои предсказания? – Сладенько протянул парень, но глаз своих не отрывал от смущающейся Пенелопы. – Девушку гляжу завёл, ещё и такую милую. Он целует её руку, включая своё «славно известное» словенское обаяние. Вот же гад ползучий, язык бы тебе отрезать, и в анальное отверстие вставить, чтоб до конца дней твоих сам себе подлизывал. Бог, устроишь? Не за себя прошу, а для общего блага! - Ох, нет, я просто его коллега, - с чего эта девушка так раскраснелась, он ведь явно младше, да и не привлекательный, как по мне? Хотя, для меня никто не привлекательный… – Мы здесь, чтобы отметить его тридцатилетие, и только. - Так вот когда у тебя день рождения, пёс! – Взвыл тот, зарядив мне кулаком в плечо, но только сам от боли и взвизгнул. Ей богу, как дитя малое. – Моё имя Томаш Росс, я лучший друг этого унылого дерьма…кхм, парня. – Кажется я нашел подходящий материал для практических занятий с группой. - Я Пенелопа Ли, приятно познакомиться. Чем Томаш известен, так это своим длинным языком, тем не менее хранить секреты он умеет, в том числе – таинство нашего знакомства, и совместной службы. Посему каждый раз он рассказывает разные истории, о том, как два таких разных человека по характеру и типу мышления – вообще встретились. В прошлый раз, помнится, мы с ним в Вегасе за одним столом играли в крэпс, и мне жутко не везло, поэтому он отдал мне часть своих фишек. А сейчас у нас… - Ох, как сейчас помню, в России, на Амуре, мы с друзьями рыбачили, а этот придурок забыл подсаку, а шел на осетра, вот я его и выручил. – Сказочный придурок, но сочиняет ладно, а врёт, словно и сам верит. - Эй, мальчишка, а печка по тебе не соскучилась? – Цинично улыбаюсь ему во все зубы, и, оставив хозяйке стодолларовую купюру, покидаю чайную лавку. Пенелопа, спеша со всех ног, но следует за мной, задыхаясь на скорости. Да, я хожу довольно быстро, порою, но гнаться-то за мной не обязательно! - Ваш друг очень открытый и, к тому же, забавный. – Смеётся та, вновь усаживаясь на пассажирское сиденье. Господи, женщина, да что ты ко мне прицепилась, а?! Мёдом тебе что ли намазано здесь, или совсем глупая? - Трепаться он любит, но забавным его ещё не называли. – Сухо отвечаю я, выезжая с парковки. Нужно срочно вернуться в университет, и найти декана: чем скорее меня зарегистрируют как преподавателя, тем спокойнее мне будет. Я сменил имя, место жительства, работу, даже саму профессию – что мне ещё сделать? Пластику лица? Сменить пол? Стать затворником, и прожить оставшиеся годы взаперти? Всё это очень-очень плохо. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------- О боже, кто же это вернулся? А эт йа – глупая и наивная Луковица, решившая, что в этот раз мою работу прочитает больше трёх человек. Что же, всем рада, сто лет не виделись, да? Итак, объясняю то, что могло быть не понятно: - В слове «Прозекторская», дорогая моя Рори, нет никакой ошибки – это такая комната, где добрые дяденьки патологоанатомы разрезают мёртвеньких людишек, ковыряются своими ручками в их холодненьких органах, и иногда обедают в компании расчленённого трупа, или младенцев, консервированных в формалине. - В Нью-Йорке, как оказалось, кто-то когда-то перестрелял кучку школьников, поэтому там сложнее всего получить разрешение на ношение оружия. Это я узнала во время написания, и делюсь информацией с народом. Может кому интересно. - Если вам кажется, что Пенелопа глуповата, или даже тупая – значит мои старания не пошли даром: именно такой она и должна казаться. В остальном, вроде как, всё должно быть нормально. ПБ у нас открыто 24/7, так что, если увидите какую очепятку – буду благодарна, так как работаю без беты. И да, прошло уже месяцев восемь, если не больше, как я не выкладывала что-то более-менее читабельное: за это время я то и делала, что деградировала, так что словарный запас хромает на обе ноги, что такое адекватный юмор я вообще забыла, с тех пор как начала пилить мемы с Ебантанами, а качество письма явно пробило дно. Добро пожаловать…) *неловкая улыбка* Всегда ваша, Luka Moon 8.8