Большие-маленькие "важно"

Осень приходит в Амстердам почти сразу и почти первого сентября. И Мико этого совершенно не ожидает, перепрыгивая через лужи в растянутой толстовке и старых кедах. И небо к вечеру чернеет, становясь пугающим и почти живым. А в доме напротив свет горит уже второй час, там, кажется, стюардесса живёт. Накадаи вваливается в пустую квартиру, звонко брякнув ключами, и оседает на пол. С густых, вьющихся от влаги, волос капает на серую плитку дождевая вода. Из горла вырывается сиплый стон, и тело покрывается неприятными мурашками. Сентябрь подходит к концу, оставляя на улицах города едва ощутимый летний аромат гладиолусов. Девушка сбрасывает рюкзак, шлепая босыми ногами на кухню, наливает бокал темного вина и вытаскивает из шкафа огромную футболку мужа. Его любимую, между прочим! И ближе к девяти вечера Мико вдыхает с балкона свежий воздух. Слушает тихую Молитву*, качая в такт босой пяткой. Ей и впрямь уже не страшно. В волосах ромашки запутаны, которые она со двора принесла, а в вазе сливы и персики. Закаты в городе поэтичны и за гранью реальности. Такие неяркие и смазанные, будто воду с краской разлил художник на полотно. Даже облака похожи на белесую, едва различимую пленку. И мутно-розовый диск солнца исчезает за горизонтом ближе к десяти, и хлопает входная дверь. Накадаи почти вбегает в коридор, где в блеклом свете встроенных ламп стоит десептикон. Весь потрепанный, уставший и, без сомнения, злой. Мегатрон уже был готов выкрикнуть привычное «я дома», как застыл в прихожей. Вот она, перед ним такая, такая чистая, с ромашками и вином, с запахом дождя на бледной коже и с глазами большущими и любящими его чуть ли не больше всех на свете. И молчит ещё. Стоит и молчит, улыбаясь трогательной улыбкой. Босая. — На ужин остывший шашлык, который я ещё в обед взяла из кафе, и салат! — он целует ее в макушку, проходя на кухню и слушая тихие песни с балкона. И мясо во рту совсем не жесткое и салат не пересолен. И жизнь кое-как налаживается, заставляя их каждый вечер вести непринуждённые беседы. — Как дела на работе? — она отрывает свой взгляд от мостовой, по которой только что пробежал плешивый кот, и делает глоток вина. Горло приятно обжигает теплом. — К черту эту работу! — и от Мико пахнет цветами — каждый день разными — сегодня ромашки. Сильные мужские руки подхватывают ее под бедра, заставляя удивлённо ахнуть и прильнуть всем телом к его груди. Мегатрон покрывает ее шею поцелуями, прикусывая кожу. Девушка лишь прерывисто дышит и хватается за его плечи — не упасть чтобы. И секс у них без страстных стонов, потому что это слишком откровенно. Мико такое не по душе, поэтому она тихо всхлипывает и часто дышит. — Пожалуйста… — то ли мольба, то ли приказ — Мегатрону не понять ее никогда. Он с глухим рыком падает рядом на кровать, тяжело дышит и хочет курить. А ещё… ещё он, наверно, никогда не скажет ей, как любит всем сердцем (или тем, что от него осталось). Но сегодня можно. Один разочек. Для ясности. — Отдыхай, — лёгкий поцелуй в щеку и крепкие объятья — это его самое громкое «я люблю». И воздух в их уютной квартире свежий, ночной и пахнет наступающим утром.

***

Утро у Мегатрона начинается с битой посуды и тихого «ой». А потом в спальню заходит Мико с — обязательно — порезанным пальцем. Это у нее обряд такой — фарфор бить. И из аптечки девушка достает пластырь. — Я разбила твою любимую кружку. — виновато шепчет она, рассматривая из-под полуприкрытых ресниц десептикона. — Она не любимая. — деловито замечает он. — Она просто была чуть лучше, чем все остальные. — в его голосе просто океан безразличия, и он вновь зевает, кутаясь в одеяло. И утро у них какое-то не утро… На часах около трёх. И Мико в шелковом халате на фоне Амстердама — это же чистая эротика! И розами от нее пахнет. На дворе понедельник, конец сентября и в соседнем доме тихо играет саксофон.