Крылатый лев (Ученик палача-6)

Джованни прослушал, как колокола отбили молитвенные часы в аббатстве Милосердия. День только начинался, и яркое солнце, пробившись через двойные преграды оконных ставен, наполняло комнату призрачным золотистым светом, похожим на туман. Идея отправиться за море в другие земли не была призрачной: захватывала, постоянно блуждая в мыслях, будоражила кровь, то воспламеняя до дрожи, то бросая в холодные и темные глубины бездны, когда сердце замирало на пару шагов, сжимаясь от страха перед неизвестностью. Тогда Джованни беззвучно начинал шептать молитву Господню и просил милости не только для себя, но и для тех, кого считал сейчас близкими — Халила, Али, Пьетро, и для души Франческо Лоредана, пребывающего сейчас на Небесах. А у Михаэлиса просил прощения за то, что стал теперь для него той самой бесплотной тенью, мертвецом, которого когда-то увидел во сне, в зеркальном отражении. И чем чаще Джованни об этом рассуждал, тем больше становилось очевидным — он стал жертвой самообмана: Михаэлис не будет его искать, хотя флорентиец оставил после себя достаточно много ясных следов, по которым можно было бы пройти — у Антуана в Марселе, дома во Флоренции, в Болонье и даже в Париже, куда попало письмо Якуба Пикани. А теперь, теперь… близких людей становилось всё меньше и меньше: иноверцы-сарацины — не те друзья, которым следует доверять. Мальчишка ведет собственную игру, а красивый юноша-раб, которого намеренно послали, чтобы Джованни не искал удовлетворения своих страстей с кем-то еще, послушно следует приказу своего неведомого хозяина. Горько становилось от такой правды, тем более — флорентиец нуждался в сарацинах так же, как и они нуждались в нем. В который раз Джованни охватило странное желание бежать куда-нибудь подальше — от холода, дождя, стойкого запаха тины, прелой травы, гнилого дерева, постоянно пребывающего в той же воде, льющейся сверху и поднимающейся снизу. От подобных мыслей тело Халила, навалившееся сверху, показалось холодным. Джованни в ужасе схватился за кисть кормчего, пытаясь прощупать пульс. От волнения руки флорентийца дрожали, и он долго не мог уловить биение сердца. Халил был сродни тряпичной кукле. Джованни подскочил с места, уложил восточного раба на спину, а затем грубо вытряхнул Али из куля одеяла, в который тот завернулся. Он принялся растирать плечи и грудь Халила, пока не заметил, что щёки у того порозовели и дыхание участилось. Али, взъерошенный и еще не отошедший ото сна, сидел в ногах и усиленно тер ладонями ступни. — Али, зачем ты его мучил всю ночь? Интересно было, да? Да ты… — иногда восклицал Джованни, не находя слов, чтобы выразить в полной мере свои эмоции. — Он живой, правда? — Дышит. О нем нужно заботиться как можно тщательнее: ему через три недели вести корабли. — Ну почему же ты молчал? — обиженно воскликнул мальчик. — Мы не знали, о чем и думать! Вот я и предложил Халилу напоить тебя и расспросить. Ты прости нас, синьор, мы просто хотели узнать, что происходит. Ты сам виноват! Халил тебя больше не привлекает. Ты все время со старшим синьором проводишь. Совсем о своих друзьях забыл! — Али, ну сколько же я раз просил — ничего без моего ведома не предпринимать! На твоем родном языке просил! Эх, — Джованни махнул рукой, слез с кровати и принялся одеваться. Он повернулся к Али: — Вот теперь сиди тут и жди, когда Халил проснется. Потом приведи его на кухню и накорми. А по дороге, — флорентиец сделал паузу и выразительно посмотрел на мальчика, — убедишь, что он — самый лучший любовник из всех, что у меня были, — Джованни порывисто вернулся к кровати, схватил Али за предплечья и немного встряхнул, заставляя сосредоточиться. — Вспомни, что тебе говорил аль-Мансур: мы должны постоянно жить в этом городе или можем уехать? Например, чтобы встретить корабль аль-Мансура, или еще куда-нибудь? Я помню, он сказал: «Когда закончатся твои дела в Венеции, я буду ждать тебя в Равенне». И еще: «Я буду общаться с тобой через синьора Скровенджи». Но как понять, когда закончатся мои дела в Венеции? — Скажи, синьор, — взгляд Али утратил свою детскую беззаботность, будто перед Джованни теперь сидел взрослый и умудренный опытом человек. — Ты куда собрался? — В государство Калауна. В Александрию. Республика отправляет корабли за зерном, и я дал согласие от имени семьи Лоредан. Но… если аль-Мансур приказал оставаться здесь, я останусь! Но… мне кажется важным присоединиться к этому торговому походу. Али сначала замер, осознавая смысл сказанного, задумался ненадолго, приложил руку ко лбу, забормотал что-то неразличимо и почти беззвучно, а затем вновь поднял голову и внимательно посмотрел на Джованни. — Аль-Мансур сказал мне: «Если он доведет тебя до Венеции, то знай — его ведет Аллах. Следуй за ним, куда бы он ни пошел». — Не пытайся вымолить прощение, подластившись! — возмущенно ответил Джованни. — Я не знаю, с кем оставить Пьетро. А если со старшим синьором что-то случится в мое отсутствие, то, боюсь, родственники совсем оборзеют. Останешься здесь, я тебя всему научу. И маги помогут. Им тоже важно, чтобы Пьетро оставался живым. Их громкие разговоры разбудили Халила. Он пошевелился и приоткрыл глаза, метнул взгляд, кратко останавливаясь на Джованни, а затем на Али, потом издал тихий стон. Флорентиец низко склонился над ним, приобнял за плечи, и тут же скулы его были крепко схвачены в тиски рук кормчего, и повинуясь им он непроизвольно навалился на Халила сверху. Восточный раб выцеловывал флорентийцу губы. Не выпуская из плена, оплел ногами бедра. Али соскочил с кровати и встал рядом. — Исчезни! — рыкнул на него Халил, на миг оторвавшись от своего занятия. Джованни попытался отстраниться и остановить возбуждающие лобзания. Халил замер, но своей хватки не ослабил. Уставился глаза в глаза. Его зрачки лихорадочно метались. — Ты зачем допил мой кубок? — вызывающе спросил Джованни. — Не захотел тайны мои узнать? — Ты не понимаешь! Солнцу нужны звезды, морю берега, кораблю паруса, а голове — руки. Франческо — голова, а мы — его руки. Понимаешь? Не может быть тело без рук, а руки без тела. — Руки, то есть вы, не могут действовать без головы! — возразил Джованни, тяжело дыша. — Вот именно! Но почему сейчас голова живет без рук? — яростно зашептал в ответ Халил. — Скажи, что тебе нужно? Чего еще тебе не хватает? Почему ты нам ничего не говоришь? — Потому что вы мне ничего не говорите! — ответил флорентиец. — Меня не интересуют имена ваших предков, но я хочу знать: зачем я здесь? Что от меня нужно вашим хозяевам? Почему вы от меня скрываете истинные причины, например, твоего здесь пребывания? — Я кормчий, тебе это известно. У тебя есть корабли. Я буду их водить. — Вы хотите украсть у Пьетро Лоредана его корабли? — изумился Джованни. Халил взглянул на Джованни с сожалением и некоторой долей сочувствия: — Для этого не стали бы разыскивать лучшего кормчего по всему морю. Понимаешь? Корабли должны возить товары из одного порта в другой. — Кажется, понимаю, — флорентиец воспользовался тем, что Халил отвлекся и разжал свои объятия, и присел на кровати. — Твой хозяин хочет прикрыть свое имя венецианской семьей Лоредан, чтобы вести свою торговлю. — Джованни обхватил руками голову и пал духом. — Плохо! — Ты отказываешься, потому что христианин, а мы — магометане? — надломленным голосом спросил, приподнявшись на локте, Халил. — Нет! — флорентиец замотал головой. — Плохо то, что меня не отпустят. Я навсегда останусь Франческо, а если откажусь, то лишусь жизни, — он утопил в ладонях лицо, пытаясь унять предательскую дрожь в губах. — Аль-Мансур обманул меня. Вернее, я сам обманулся и дал свое согласие. Исполнил все, о чем я мечтал, а теперь мне придется ответно следовать его воле, — он почувствовал как восточный раб прижался к его спине, а потом обнял, утешая. — Аль-Мансур такой же раб, слуга, как ты или я, — прошептал на ухо Халил. — Если рука выполняет то, что велит голова, разве можно в чем-то винить эту руку, Флорентиец? Но руки сами по себе могут сцепиться пальцами, ласкать друг друга, любить… — Халил, — Джованни поднял голову и повернулся к восточному рабу, ловя взгляд, — знаешь, что всякий раз порождает во мне сомнения? — Что? — Правдивость и искренность слов. Обман и лукавство для нас — грех, я не торгую на рынке протухшей рыбой — мне нет смысла что-либо скрывать. Да, я немногословен о своем прошлом, но… — Джованни запнулся: прошлое и настоящее в его жизни были достаточно сплетены в единый клубок пряжи, чтобы начать откровенничать. И то, что Халил вчера допил отравленный кубок было даже кстати — сарацины могли случайно вызнать много иных вещей, например, о встрече с Жераром в Болонье. — Давай договоримся: я поклянусь, что все мои действия сейчас направлены на то, чтобы корабли Пьетро вновь вышли в море, а вы с Али не будете ничего предпринимать, не посоветовавшись со мной? И опаивать не будете. У меня у самого есть средства — могу устроить кому-то понос, а кому-то рвоту, — Джованни улыбнулся своей шутке. — Ты можешь делать хотя бы вид, что я тебе небезразличен, Флорентиец? Джованни коснулся кончиками пальцев щеки Халила, она была колючей и шершавой. Взглянул на тени, глубоко залегшие под глазами, от чего облик восточного раба делался уставшим и не вполне здоровым. Волосы, вчера расчесанные, тщательно уложенные и скрепленные на затылке лентой, сейчас торчали во все стороны подобно пакле: — Не все меряется телесной потребностью. Ты — мой близкий друг, Халил. Мы спим в одной кровати. И если дарим друг другу удовольствие, то по обоюдному согласию. Ты — кормчий, и это сейчас главное. Скоро мы отплываем с торговым караваном в Александрию. Нужно подготовиться. Я понятия не имею, как собрать команду на два корабля, которые выделяет мне Пьетро. И этими мыслями должна быть сейчас занята твоя голова. Вот это — главная помощь мне. — В Александрию? — недоверчиво повторил Халил, подаваясь вперед и вновь заключая Джованни в объятия. — Правда? — Да. Одевайся, завтракай, а я тем временем попрошу Пьетро написать Теобальдо Граци, капитану его кораблей, чтобы мы смогли к нему отправиться и решить все вопросы с подготовкой к отплытию. Синьор Лоредан встретил приветливо. Рядом уже суетилась Тулия, убирающая посуду, оставшуюся после завтрака. «У синьора сегодня хороший аппетит» — поделилась она с Джованни, уходя на кухню. Пьетро и впрямь выглядел воодушевленным и даже без усилий опорожнился в ночной горшок, крепко опершись обеими руками на плечи флорентийца. Джованни проверил повязки — новых нарывов на обожженной коже не было, а старые прикрыты здоровой на вид корочкой. Пьетро подписал письмо к синьору Граци, приговаривая: «С Божьей помощью, с Божьей помощью». К середине дня Джованни, сопровождаемый Халилом, добрался до дома капитана на другом конце города. — Синьор Франческо, я очень уважаю вашего отца, мы много лет дружим, но… — Мой отец не умер, синьор Граци, и, с Божьей помощью, вскоре встанет с постели и начнет торговые операции. А пока он передал мне заботу о кораблях. И теперь семья Лоредан хочет участвовать в предстоящем плавании. Поэтому я и обращаюсь к вам: вы — опытный человек, сможете собрать гребцов. — Не смогу, синьор Франческо, — замотал головой синьор Теобальдо. — Скоро зима, море холодное и бурное. Многие отказываются и предпочитают провести время с семьей. Свободных и отчаянных людей на всех желающих не хватит. — А вы? — А мне обещали хорошо заплатить. Я уже получил часть денег. Я сожалею! — Синьор Граци с сочувствием посмотрел на Джованни. — Ну, вы угощайтесь, моя жена печет вкусные пироги. — Значит, мне придется все делать самому? — в голосе Джованни прозвучали нотки отчаяния. Синьор Граци кивнул. Обед закончился в тягостном молчании, и только на выходе Теобальдо придержал Джованни за плечо и прошептал на ухо: — Они все равно дожмут Пьетро, чтобы он дал согласие на продажу кораблей. Боккони — такой человек, который своего не упустит. Никто не захочет портить с ним отношения. Вам придется продать корабли или выплатить Боккони его долю. За все четыре. Это была огромная сумма. Джованни не взял лодку, рассеянно пошел пешком, утопая в грязи, присел на колоду позади чьего-то полуразвалившегося дровяного сарая и обхватил руками голову, не зная, что теперь предпринять. Халил обнял его за плечи. Так они просидели на солнцепеке достаточно долго. — Может быть, ты воспользуешься тем, что ходишь по людям и задаешь вопросы? — внезапно предложил Халил. — Никто ничего не заподозрит. Не успеет. Будешь искать людей. Мы же не одни будем: я смогу вывести корабли вслед за другими. Нужны гребцы и те, кто с парусами умеет обращаться. С остальным мы справимся. Тебе деньги дадут? — Да, через несколько дней. Смогу заплатить тем, кто согласится.