Крылатый лев (Ученик палача-6)

Вода блестит в луже, пестрая из-за осколков битых черепков, высыпанных на дорогу, чтобы прикрыть глубокую колею, оставленную тачкой. Чуть не наступил сапогом в чью-то блевотину, переступил, не желая испачкаться. В конце этой улицы вдоль домов виднелись низкие темные сараи, между которыми бродили худые свиньи, справа надрывно голосил петух. Не может быть! Между двумя каменными стенами — проход, может, там посмотреть? Быстрее, быстрее! Деревянные мостки, перекинутые между двумя скрепленными раствором кирпичными стенками, вновь уводили в городской лабиринт, но ненадолго, круто обрываясь глубоким каналом. Пришлось подтянуть к себе за веревку маленькую лодку, оставленную здесь, и, рывком оттолкнувшись от берега обеими ногами, опираясь на руки, переправиться на другой берег. Шум города влек вперед, к безопасным кварталам, где уютные сады были устроены внутри домов, ширина улиц позволяла проехать телеге, а ступни уверенно соприкасались с камнем. Однако нужно было осмотреть всё. Все тайные закоулки: пустые, захламленные, завешанные сохнущим бельем, пропахшие плесенью и жареной рыбой. Подвалы, зияющие пустыми оконцами, забранными решетками, никогда не просыхали в этом городе. Широкие ворота чередовались с узкими входами, и крутые лестницы сразу взмывали вверх. Если бы не топкая земля, то венецианцы понастроили бы башен, ходили бы друг к другу в гости через окна по узким мосткам. Взгляд метался, цепко прощупывая проходивших мимо людей, углы, тупики, щели, провалы. Все бессчетно! Сердце так колотилось внутри груди, что болью отзывалось в висках. Горло сжималось от рыданий, подавляемых волевым усилием, не давая вздохнуть. Тщетность усилий порождала оглушающую беспомощность.

***

Сегодняшний день начинался замечательно: Джованни надел парадное платье, нанял лодку и отправился к собору святого Марка. Там в городской ратуше ждали всех, кто собирался присоединить свои корабли к торговому каравану. Выдача финансовых документов от Республики шла медленно, люди толпились в приемной, к секретарю вызывали по одному. Синьоры делились последними новостями и, словно разноцветные петухи, красовались друг перед другом тем, как идет подготовка к походу, но больше их занимали барыши, которые они получат после возвращения. Джованни скромно стоял возле окна, выходившего во внутренний двор-колодец, разглядывал жухлые стебли плюща, вившегося по стене, и только слушал. Дела не были столь плохи: размеренный обход домов принес свои плоды. Некоторые согласились и так — в основном крайне бедные, которые не знали, как переживут эту зиму, а другие — как раз ждали сегодняшнего подтверждения финансовых гарантий от Республики. У каждого была своя история, но Джованни с Халилом достались жалкие крошки — не уверенные в завтрашнем дне, неопытные, не привыкшие к тяготам морских путешествий. Однако кормчий был воодушевлен и таким исходом, подбадривая флорентийца улыбками и призывными взглядами. Джованни не глядя засунул полученный свиток за пазуху — уж очень ему хотелось побыстрее вырваться из-под темных, холодных каменных сводов на яркое солнце и отправиться столоваться в знакомую таверну, расположенную за дворцом дожа, по пути к Арсеналу. Джованни выбрал это место, потому что хозяином там был германец откуда-то с севера, и он варил хорошее пиво у себя в каменном подвале, напоминающее по вкусу то, которым его угощал де Мезьер в Париже. Флорентиец быстрым шагом вышел из ратуши на площадь, поискал взглядом фигуру Халила, но не обнаружил восточного раба на привычном месте. Он еще раз огляделся более внимательно, пытаясь всматриваться сквозь проходивших мимо людей, но так и не обнаружил присутствия кормчего. Справа на площади начинался шумный рынок, уходивший на торговую улицу, слева — пристань, где стояло множество лодок, сушились сети, а весь берег заполнен мешками и бочонками. Халил мог пойти посмотреть на прибывающие суда и увлечься. Джованни обыскал весь берег, спрашивая, не видел ли кто молодого сарацина? Ему указывали на разных людей хоть как-то отдаленно походящих на иноверцев, но все они носили традиционную одежду, а не платье горожан. Потом Джованни пришла в голову мысль, что Халил мог, по каким-то своим соображениям, пойти в сторону таверны, и сам отправился туда. Хозяин предлагал пива, но говорил, что «слугу синьора» не видал. Его дочь и сын, которые обслуживали посетителей, тоже клялись, что сегодня не видели Халила. Флорентиец отправился дальше — к верфям, но там тоже не смогли припомнить, чтобы восточный раб сегодня приходил. Пришлось вернуться в город, пытаясь заглянуть по дороге в каждый переулок. Кровь шумела в голове. Не верилось, что Халил мог исчезнуть. Джованни ругал себя, что, возможно, он пропустил фигуру восточного раба, увлекшись поисками, тем более, что тот был одет неярко, а в шапке и плаще, со спины, вообще неотличим от обычного горожанина. Он вернулся обратно на площадь перед собором. Народу здесь стало меньше после полудня: торговцы рыбой разъехались и их место заняли перевозчики на маленьких лодках, предлагающие свои услуги прохожим. Рынок опустел, здесь остались только хозяева тех лавок, которые были устроены в жилых домах. Джованни прошел два раза вдоль улицы, с сожалением понимая, что об исчезнувшем сарацине спрашивать тут бесполезно. Половина торговцев были иноверцами, а многие из них уже разошлись. «Домой! Он мог вернуться домой! Ну конечно, мы разминулись, Халил долго стоял в ожидании на площади, а потом вернулся», — вновь постарался успокоиться Джованни. Он похлопал себя по бокам: кошель со всеми деньгами остался у Халила. Это можно было бы счесть весомой причиной, что Халил поспешил вернуться в дом Лоредан, а не бродить по городу в поисках Джованни. Жадные перевозчики не желали везти перепачканного грязью синьора без оплаты вперед, и флорентийцу пришлось возвращаться пешком.

***

В воде отразилось темное лицо с запавшими глазницами, как у мертвеца. Джованни ладонью разбил этот устрашающий облик, зачерпнул из канала и умылся. Холод встретился с разгоряченной слезами кожей. Флорентиец оглянулся, обводя окрестные дома мутным взглядом. До дома было уже рукой подать. «Я просто испугался! Или меня хотели напугать — услали слугу, нашептали, что у его хозяина изменились планы. Нет, это какая-то ошибка! Я вернусь и все разрешится. Еще посмеемся над моей глупостью!» Он с трудом вытащил сапог, утонувший в прибрежной грязи, натянул на руки влажные изнутри перчатки и отправился дальше. Долго стучал в заднюю калитку, пока ему не открыл Али. — Что с вами, синьор? — испуганно ахнул мальчик, разглядев растерзанный поисками облик вернувшегося хозяина. — Халил дома? — Нет, он же утром с тобой ушел. — Проклятие! — Джованни закрыл испачканными ладонями лицо и в изнеможении опустился на землю. — Значит, он исчез. А вдруг его украли, Али? Моего кормчего! Господь оставил меня! — Где украли? — мальчик принялся помогать Джованни встать и подставил плечо. — Быть такого не может! Ты же знаешь, Халил способен постоять за себя! Где ты его в последний раз видел? Я его пойду поищу. — Нет! — нервно воскликнул флорентиец. — Еще не хватало, чтобы и ты потерялся. Давай пойдем в дом. Скоро стемнеет. Нужно подумать, как собрать людей для поисков. Следи за калиткой, может, Халил скоро придет, будет стучать. Нужно послать кого-то в квартал, где живут иноверцы, там могут что-то подсказать. Как я мог потерять кормчего? — взвыл в отчаянии Джованни. — Погоди! Кто же знал, что Халил — кормчий? — Ты прав! — Джованни в тяжелом раздумье остановился на пороге. — Все знали, что он — мой слуга. Если его похитили, то… Не хочу даже думать! Это преступление! Халил просто потерялся, заплутал… Неожиданно в дверь калитки постучали. Джованни и Али вздрогнули от неожиданности. — Это Халил! — радостно воскликнул флорентиец, проворно сбегая вниз со ступенек. Он отодвинул скрежещущий засов, тревожащий всю округу. «Опять забыл, что нужно смазать!» За дверью стоял горожанин в простом платье и мял шапку в руках. Он был нетрезв, но очень взволнован: — Мне надо бы синьора Лоредан видеть! — Старшего или младшего? — Да хоть какого-то. Говорят, слугу его нашли. Послали меня сюда, чтобы спросить: человек не пропадал? Кровь сразу ударила в голову: Джованни сгреб горожанина за грудки и чуть приподнял над землей, от чего тот затрепетал от страха. — Он жив? Отвечай! Жив? — Да, вроде, жив был, когда я уходил, — пролепетал горожанин, пытаясь вывернуться из рук флорентийца. — Не бейте меня, синьор, я тут ни при чем! — Где он? Где ты его оставил? — продолжал рычать на него Джованни. — Нашли его в углу у рынка. Видно кто-то ограбил. Увидели, что сарацин, и отнесли к домам этих, ну которые иноверцы. А там кто-то признал слугу синьора Лоредан. Вот и послали меня через город, сказали, что быстрее доберусь! Да и справнее мне будет с благородным синьором разговаривать. А у меня башмаки совсем худые, синьор! Сжальтесь! — При чем тут твои башмаки? — взъелся на него Джованни. — Я заплачу! Где мой слуга? Где Халил? Горожанин принялся, заикаясь от волнения и страха перед влиятельным синьором, рассказывать, а закончил уже достаточно бодро, потому что Али протянул ему под нос мелкую монету и покрутил ею в воздухе. Халила случайно нашли рыночные торговцы, избитого и ограбленного, в узком проеме между улиц. Поскольку обликом раненый походил на иноверца, то его отнесли в квартал его «сородичей». Там его осмотрел лекарь, привел в сознание. Вот тогда и стало известным, что Халил — слуга синьора Лоредана. — Я щедро заплачу, — настойчиво повторил Джованни, находясь в крайнем возбуждении после услышанного, — я сейчас найму лодку, отправишься на ней обратно и привезешь моего слугу. Идем! — он втащил горожанина в сад, оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли на улице лишних свидетелей и запер калитку на засов, уведомив об этом весь квартал. Халила привезли в сумерках горожанин и двое бородатых иноверцев. За время ожидания Джованни успел поухаживать за Пьетро и приготовить постель для Халила. Он настолько душевно вымотался, что заснул в кресле, пока Али не разбудил и не сообщил, что лодка вернулась. При тусклом свете лампад ничего нельзя было разглядеть: только что глаза у Халила открыты и двигаются. Прибывшие помогли затащить восточного раба наверх и уложить на кровать в комнате Джованни. Топот чужих ног в доме и общая суматоха привлекли внимание Пьетро, и тот капризно потребовал от Джованни прийти в его спальню, когда посторонние покинут дом, прокричав все это в полураскрытую дверь. Флорентиец отсыпал достаточно, на его взгляд, серебра за спасение слуги, но никаких новых для себя подробностей так и не смог узнать, только получил записку от лекаря с предписаниями дальнейшего лечения больного и осторожным предложением услуг. Джованни проверил запоры на обеих дверях дома — и на канал, и в сад, — а затем нехотя отправился к Пьетро. Времени на долгие объяснения с синьором Лоредан не было: — Моего слугу сегодня ограбили и избили, отец. Люди принесли его в дом. Вот и все! — Подойди, — Пьетро жестом властно призвал его к себе. — У тебя кровь на одежде. Ты не поранился? Джованни осмотрел себя — да, красно-бурые пятна виднелись на груди: это он прижал к себе руку Халила, когда пытался осмотреть сбитые костяшки пальцев. Восточный раб оказал сопротивление своим обидчикам. Воры на рынке просто подрезали бы кошелек, тем более, что там не так уж много монет было. Произошло нечто другое — более очевидное, если учесть события последних недель. — Нет! Это кровь Халила. Ах да, — Джованни залез за пазуху и протянул Пьетро свиток, полученный из городского совета, который синьор Лоредан тотчас же развернул и принялся внимательно читать. — Мне подтвердили, что дадут оплату за наём двух кораблей от имени Республики. Команду гребцов мне почти удалось собрать. Пьетро медленно протянул свиток обратно: — Франческо, мой любезный сын, не хочу обременять тебя в такое позднее время, тем более — тот юноша, видно, нуждается в твоем внимании. Но когда успокоишься, прочитай этот документ рассудительно и прими здравое решение.