Крылатый лев (Ученик палача-6)

Утро разбаловало солнцем после целой седмицы бегущих по небу хмурых туч, назойливых моросящих дождей и вездесущих продувающих ветров. Халил каждый день предрекал, что море будет холодным и нужно запастись теплой одеждой, поэтому Джованни самостоятельно метался от сапожника к портному, от торговца солью до кузнецов, готовясь к плаванию. Пустые корабли вести было бы не выгодно, и флорентиец, по совету Халила и втайне, скупал железные заготовки и лом на деньги ссуды, полученной от Республики. Джованни, по обыкновению, потянулся в постели, чуть приоткрыв глаза, задрал подол ночной камизы, огладил напряженный член, который призывным томлением напоминал о своем существовании. Этой ночью лунный свет стыдливо проникал через двойные ставни, а влажные простыни утаивали тихие вздохи и стоны любовников, сливавшихся в едином сплетении тел. Шепот любовных признаний нежными прикосновениями губ проникал под кожу горячительным зельем. Дыхание сбивалось, но тело Халила было столь податливо, что будто заранее знало о всех ощущениях и восторгах, испытываемых Джованни. И один был бурным морем, а второй — умелым кормчим. Зад кормчего изогнутым холмом, покрытым мягким пухом, возвышался как раз под левой ладонью Джованни, намеренно подставляясь под утреннюю ласку. Он запустил пальцы в расщелину между ягодицами и погладил припухший анус — еще влажный и масляный. Халил чуть пошевелился, сладострастно подставляясь под ласку и приподнял голову, игриво поглядев, чем привел член Джованни в трепетное возбуждение. «Хочу тебя ласкать. Сейчас. Будто нет запретов, преград, и не идем мы против природы». Флорентиец склонился над восточным рабом, выцеловывая прохладную кожу на спине, запустил пальцы внутрь горячего тела, почти теряя разум от удовольствия. — Как жаль, что день отнимает у нас ночь, — прошептал Джованни, — обещаю, что найду нам уединенное место… пустую хижину на морском берегу или дом, окруженный садом, затерянный среди виноградников. Там мы день перепутаем с ночью, мой сладкий кормчий. Будем слышать запах моря, плеск волн, и легкий ветерок остудит наши разгоряченные тела. Халил поднялся на вытянутых руках и перевернулся на спину, на его лице застыла улыбка, верхняя губа, чуть приподнималась над нижней, являя ровный ряд зубов. Его уста хранили воспоминания о множестве поцелуев, которые сразу отозвались в сердце Джованни, заставив вновь ускорить бег: — Я буду молиться и ждать этого дня, Флорентиец. — Мне пора вставать — я очень голоден, а потом меня ждет Пьетро. Там быстро управлюсь и сразу отправимся в доки, — озвучил флорентиец свои планы на этот день. С возращением Микеле и Агнес в доме Лоредан стало уютнее: запах свежей выпечки слышался уже внизу лестницы, полы были тщательно вымыты, оконные ставни часто открывались, особенно, когда из-за туч выглядывало солнце. Да и общее настроение обитателей изменилось: если раньше пространство было наполнено мрачным ожиданием невосполнимой утраты, то сейчас радость сияла на лицах — дети были счастливы возращению родителей, родители забыли тревоги о судьбе детей, Агнес перестала ссориться с Тулией, а Микеле подозревать молодого синьора Лоредан в дурных намереньях. Все думали и о будущем и переживали, как сложится жизнь после отъезда Франческо, не будут ли вновь досаждать родственники, предлагая новых лекарей, поскольку Микеле, хотя и был доверенным лицом Пьетро, но решениям других членов семьи противостоять не смог бы, особенно в случае ухудшения здоровья старшего синьора. Здесь уже Джованни ничем не мог помочь, кроме как оставить от своего имени доверенность на имя Микеле и имя того врача, что лечил Халила в день нападения. " — Ты не обращай внимания, что он — иноверец, зато подкупить его сложно», — напутствовал флорентиец. Затем он поднялся к себе, чтобы надеть теплое платье и плащ и забрать с собой Халила, но тот поманил его пальцем, позвав пройти на балкон: — Иди сюда, тебе нужно это увидеть. Появилась странная надпись на стене дома напротив. Ее первым заметил Али. Мы знаем, что это наш язык, но прочесть не можем. Джованни вышел на нагретый солнцем балкон и сначала зажмурился от яркого света. Прикрывая рукой глаза, он высунулся наружу. «Мое сокровище». Сердце внутри резануло так, что, казалось, в груди не осталось воздуха. Джованни обеими руками вцепился к перила балкона и приоткрыл рот в немом крике. — Что с тобой, синьор? Синьор! Джованни медленно повернул голову. Рядом стояли Халил и Али с испуганным видом и раскрывали рты, будто рыбы, выброшенные на берег, и только потом ушей коснулся звук их голосов. Пораженный флорентиец вернулся в комнату и сел на кровать. Слезы полились из его глаз. Сначала он стирал их ладонями, потом закрыл лицо руками и горько зарыдал. Очнулся только, когда Халил, уставший трясти за плечи, осмелился слегка ударить своего хозяина по щеке. — Что означает эта надпись? — вкрадчиво спросил восточный раб, стоя согнувшись перед ним. Джованни внезапно рассмеялся: совсем как когда-то Готье де Мезьер! Ему тоже было интересно, вот только нормандец, действительно, не знал ее значения, а в неграмотность Халила трудно было поверить. — Ты ее прочел, — угрожающе жестко проговорил Джованни. — Я тебе не верю. Халил, не сводя внимательного взгляда с лица Джованни, пожал плечами и скрестил руки на груди: — Эти слова могут как-то повлиять на наши планы? — Возможно, — Джованни почувствовал упадок сил и безучастно огляделся вокруг. «Он здесь. Михаэлис здесь!» — Тогда ты в большой опасности, — Халил обернулся на звук открывающейся двери. Джованни вздрогнул, как от удара грома. Появился Али с кувшином теплого вина: — Я принес, то, что ты просил. Нашему синьору лучше? Халил забрал из его рук кувшин и поставил на стол: — Да, не волнуйся. Наш синьор мало спал уже несколько дней, вот и случился с ним болезненный припадок. Сейчас вином напоим, и я уложу его в постель. Пусть отдыхает. Ты пока иди, я сам справлюсь. Восточный раб подождал, когда дверь за Али закроется, сел на кровать рядом с Джованни, обнял его за шею и приблизил губы к его уху: — Отвечай шепотом, Али может подслушивать. Тайное послание, которое для тебя слишком много значит. И не ты один смог бы его прочитать. Корабли должны отплыть в назначенный день, у тебя нет выбора. «О чем он? Михаэлис здесь! Он нашел меня, заметил мои следы. Но как? От Готье? Вряд ли советник короля поделился своими планами. В Болонье от брата? Но сделка с мавром для Мигеля Мануэля — постыдна, и он тоже не мог сообщить о пребывании Джованни в Болонье. Антуан? Да! Он разыскал Михаэлиса в Агде, рассказал об опасности и отправил на поиски. Значит, Антуан. Мой добрый друг! В Болонье же Михаэлис узнал о моем письме от Аверардо и прочитал. Все ясно. Мой ангел-хранитель здесь, чтобы остановить меня». — Я не вернусь? — дрожащим голосом спросил Джованни, всхлипнул, и сердце его сжалось от страха. — Если все сделаешь так, как нужно, то вернешься обратно в этот город! — уверенно ответил Халил. — С кораблями и с товаром. Поверь мне, наши жизни связаны. Мне слаще водить корабли кормчим, чем покорно служить телом во дворце. — Служить телом? Понимаю! — усмехнулся Джованни, нервно сжав руки в кулаки. — Меня тоже когда-то вытащили из борделя ради тайных дел. Вот только закончилось тогда все плохо. Я чуть не умер, а шрамы остались на всю жизнь. Халил немного помолчал, видно осмысливая те сведенья, которыми поделился флорентиец, упомянув свое прошлое: — Ты говорил о человеке, которого любишь. Это он оставил надпись? Он здесь? «Какой же ты проницательный! Быстро догадался. А «служение телом» дает огромные преимущества! Помню, как ты все тайны поведал Али. Жаль, что я тогда был без сознания, тоже многое бы узнал». — Халил, этого не может быть! — воскликнул Джованни, но его товарищ приложил палец к губам, призывая к тишине. — Он не мог узнать, где я нахожусь. Я должен идти. Отпусти мою шею, — он попытался оттолкнуть от себя руку Халила, но тот держал крепко. — Запомни, ты Франческо Лоредан, — в шепоте Халила послышались зловещие нотки. Раб потерся своей жесткой щекой о щеку Джованни. — И если кто-нибудь заподозрит, что это не так, то жизни лишишься не только ты, но и твой возлюбленный. А я закончу свою жизнь где-нибудь в кандийском порту, в местном борделе. Только Али не пострадает и вернется к аль-Мансуру. «Так вот, в какие тайные дела меня втянули сарацины! Я догадывался, да и Жерар пытался мне втолковать. Однако, что нужно Халилу? Он с аль-Мансуром и его хозяевами или сам по себе? А если он мне ни разу не солгал? И дело во мне — я не хочу принимать его слова на веру: отвергаю, прячусь, играю. Он разделил со мной отравленный кубок с вином, спасая. Али ничего не скроет от аль-Мансура и его людей, о которых мне ничего не известно, а Венеция — большой город». Из глаз Джованни вылилась последняя порция горячих слез, но он решительно вытер их со щек: — Угрожаешь? — Я предупреждаю тебя, — Халил поцеловал флорентийца в висок и отпустил, резко поднялся, сделал несколько шагов вперед и встал лицом к двери. — У Франческо может быть единственная слабость, через которую им будут управлять — я, — он развел руки в стороны, будто сейчас стоял на палубе корабля и управлял рулевым веслом, повернулся вполоборота к Джованни. — Ты — умный, должен понять. Флорентиец тоже поднялся, молча вытащил из сундука для одежды теплое верхнее платье и надел, снял плащ с крюка на стене, подошел к Халилу, так и стоящему столбом и перекрывающему ему выход из комнаты, положил ладони на напряженные плечи: — Я поклялся, что не причиню тебе вреда. Я вернусь. Распорядись подготовить соседнюю комнату с камином. — Но там стоит твой… ди-дисти-лят! — Халилу до сих пор трудно было выговорить это слово, которым Джованни обозначил весь свой собранный вручную механизм. Восточный раб отступил, освобождая путь. — Пусть останется, не трогай и прикрой тканями, чтобы Агнес с Тулией не увидели. А лучше — позови Али подсобить. Представьте будто принимаете аль-Мансура и устройте все так, чтобы гостю было удобно. А я отправлюсь его искать. — Постой… — Джованни уже успел открыть дверь, выйти к лестнице и убедиться, что никого поблизости нет: если Али и подслушивал, то успел хорошо спрятаться, а голоса обитателей дома слышались только внизу. Флорентиец застыл, ощущая на себе кожей спины пронзительный взгляд. Обернулся. На щеках Халила блестели дорожки слез. — Ты, — кормчий запнулся, его кадык дернулся, пропуская через горло колючий комок. — Мы… Мне забрать свою одежду и перебраться в комнату к Али? — Ты, тебе… Я могу предоставить тебе выбор? — Я не понимаю, — покачал головой Халил. Его сложенные на груди руки, сгорбившаяся фигура, опущенный в пол взгляд, свисающие со лба поникшие пряди заставили флорентийца ужаснуться глубиной открывшейся бездны горя и слез, в центре которой возлежал раздернутый по суставам Амур, и бесцветная сияющая сила любви вытекала струйками из его многочисленных ран. Джованни стремительно вернулся в комнату, прикрыл за собой дверь и обнял кормчего: — Ревность — это худшее проявление человеческих страстей. Она ранит и убивает, забирая все живительные силы. Я не хочу питать ее, но нужно сделать выбор: что хуже — лежать в этой постели и ощущать дыхание любимого за этой стеной или лежать в другой постели и страдать на расстоянии пространства двух стен. Пока выбор у тебя незавидный. — Я не о том, — Халил приподнял голову и посмотрел из подлобья. — Люби, Флорентиец, с той страстью, на которую способен. Но не забывай и обо мне. Джованни обхватил ладонями лицо Халила и заставил поднять подбородок. Густая занавесь ресниц метнулась вверх, открывая темные провалы глаз, обрамленные белыми пространствами, пронизанными красноватыми жилками, свидетельствующими о недосыпании. Он сначала несмело коснулся рта кормчего своими губами, а затем заставил впустить язык и подчиниться, отступая перед коротким, но размашистым натиском, оставившим после себя у флорентийца еще долгий гул в голове и жар в чреслах, пока тот спускался по лестнице, дрожащими от напряжения руками отпирал заднюю дверь сада и проходил мимо ряда каменных заборов вдоль их улицы до первого мостка, где и остановился в раздумьях.