Oh, boy

      Чимин ставит своеобразную «точку», напоследок легонько шлепнув по красному бедру. Чонгук, который явно не был готов к третьему оргазму, все-еще судорожно пытается отдышаться. — У меня перед глазами темно! — возмущается он, между глубокими вдохами.       Дрожащая рука, словно живет отдельной жизнью — водит по еще разгоряченному телу, собирая последние частицы послеоргазменной нирваны. Блондин ухмыляется, полностью довольный результатами своей работы. Он заглядывает в глаза с широкими угольными зрачками и убирает со лба взмокшие пряди волос. — До сих пор темно? — Нет, ведь прямо передо мной стоит Солнышко. — лукавит младший, и под тихое ворчание Чимина, двигается к его губам.       Старшему нравится, какой разморенный и жадный до нежности Чон после секса, а потому с удовольствием втягивает его в поцелуй. — Чимин-а, ты ведь обратишь меня?       Всего одна фраза, а настроение кардинально меняется. Тот сжимает кулаки. — Нет. — уже более грубо отрезает блондин, стараясь сохранить ту атмосферу, но Чон добивает ноющим голосом: — Ну почему? — Я уже сто раз говорил тебе! — словно спичка от неудачно подобранного слова вспыхивает старший. — Мы уже закрыли эту тему, и продолжать рассуждать на нее я не намерен.       Он слезает с кровати и мигом оказывается у входа в ванную. — Это ты закончил, почему ты не спрашиваешь меня? — летят ему вдогонку слова, но парень, проигнорировав их, хлопает дверью.       Чонгук садится на мятой и влажной постели и глубоко вздыхает. Какой раз они уже ругаются из-за этого? Чимин даже в лице меняется, стоит ему только услышать что-нибудь по этой теме. Неужели он не понимает масштаб проблемы? Почему он такой черствый?       Тело неприятно гудит, но младший уперто встает. Замечает дрожь в ногах, вызванную отсутствием сил, и все-равно ковыляет до ванной.       Он планировал пару деньков проваляться с любимым в постели, возможно приготовить вафли, для которых они купили шоколадную пасту. Вместо этого же, жмурясь от тянущих ощущений, идет к Чимину.       Дверь не закрыта на замок, и он спокойно проникает внутрь. Второй на его появление никак не реагирует, продолжая стоять, оперевшись руками о раковину. Бледное личико мокрое, на подбородке скопилось пара капель. Умываться холодной водой — один из любимых чиминовых способов успокоиться.       Брюнет подходит сзади, обнимает раздраженного парня. Утыкается носиком в выпирающую чуть ниже шеи косточку — показывает, что раскаивается, и просит защиты. — Извини, что достаю тебя этим. — он нарушает тишину, и смотрит в зеркало через чужое плечо, сталкиваясь со взглядом сангиновых глаз. — Я вспылил. — Да. Чимин, просто послушай, я не хочу ссориться: ты каждый раз только и делаешь, что кричишь и уходишь от разговора. Давай поговорим об этом. Ты объяснишь свою позицию, я свою, и мы вместе все решим… — Тут нечего решать! — не желая даже дослушать слова того, он вырывается.       Делает большой шаг в сторону выхода, когда с тихим страдальческим мычанием, его снова находят горячие руки. — Пожалуйста, не беги, прошу.       Чимин останавливается и закрывает глаза. Нельзя быть таким агрессивным. — Прошу тебя, давай обсудим это? Только спокойно, я… Я ненавижу ругаться с тобой, мне очень тяжело от этого.       Блондин оборачивается, да с таким решительным лицом, что у второго даже проскакивает мысль, что он ему сейчас врежет.       Вопреки ожиданиям, Чимин молча подхватывает младшего под ягодицы. Тот, не оказывая ни капли сопротивления, скрещивает ноги у него за спиной, и ласково целует в ушко. — Нам стоит помыться, не думаешь? — Я без сил. — признается Чон. — мы могли бы сделать это завтра? — Ты изнутри накачан мной. — брюнет покрывается румянцем на этих словах. — Давай примем душ, я сменю постельное белье и мы вернемся к этому разговору? — Я согласен. Молча? — Молча.       Иногда были нужны такие моменты. Некоторым кажется, что любую паузу обязательно нужно чем-то заполнить. Это не так. Порой, тишина куда красноречивей тысячи слов.       Чимин помогает им очиститься, целует Чона под глазом — извиняется. И тот эти извинения с трепетом принимает, оглаживая красивую спину, попадая пальцем в ямочку позвоночника. Поцапались не из-за чего, как дети.       Старший зачесывает назад длинные вьющиеся волосы Чонгука, и думает о том, что в скором времени ему придется покупать резиночки. И он совсем не против того, что по квартире будет ходить такое чудо.       Чистые и посвежевшие после водных процедур, они возвращаются в комнату. Чонгук начинает чувствовать неловкость, ведь вроде только все наладилось, и им опять предстоит ругань. Тихо кряхтя, он принимает удобное положение, укладываясь на бок. Чимин же пристраивается рядом, припирая голову рукой. Кажется, словно Пак специально хотел полностью утомить Чонгука, чтобы тот сразу же уснул, тем самым избежав разговора. — Кто-то должен начать первым, — мямлит брюнет, горя от стыда за всю ситуацию. — Я не понимаю твоего стремления к обращению. — куда спокойнее, чем раньше, произносит Чимин. — Бессмертия хочется?       Эти слова задевают, но парень старается не обращать внимания на грубый укол, оспаривая: — Мне не нужно оно. — отрезает он. — Я… Я бы хотел прожить с тобой совместную человеческую жизнь.       У Чонгука в горле сухо, а кончики пальцев кажется приобрели не человечески холодную температуру. На его руку бережно ложится чужая ладошка, и хоть она меньше, он чувствует поддержку, а не гнев. Он может говорить, его выслушают, и не будут кричать. Это именно то, чего он так хочет. — Но моя так коротка по сравнению с тобой. Я в-ведь умру однажды, ты в курсе? — он сжимает пальцы, словно боится, что Чимин исчезнет. — я так боюсь стареть рядом с тобой. Пока ты будешь весь такой прелестный и сияющий, я буду дряхнуть, и скоро не смогу даже с кровати встать без посторонней помощи. Это неизбежно, и…       Он поднимает глаза на старшего, и замечает, как надломаны его брови. — Я боюсь не смерти. Не встреть я тебя, я бы и не знал о таком понятии, как «вечность» и, наверное, не знал бы и что такое «любовь». Я боюсь, что надоем тебе. Боюсь расстаться. Да, есть пары с большой разницей в возрасте, и они чудесно уживаются, но тут другая ситуация. Ты останешься вечно молодым, а я сгорблюсь и сморщусь как авокадо. Возможно, меня настигнет слабоумие или альцгеймер, и я забуду твое имя. Чимин, я так боюсь этого. — дрожащим голосом заканчивая свой монолог, он прижимается к животу блондина, который тут же кладет руки ему на спину. — Ты, так грубил мне, когда я начинал диалог об этом, что… — Чонгук снижает тон. — я подумал, что ты не хочешь обращать меня, потому что я не нужен тебе в качестве вечного балласта. — Ты такой глупый, — Чимин врезается ноготками в кожу младшего через рубашку. — Думаешь, я этого не боюсь? Ты ведь не понимаешь… — Я хочу понять! — Чон садится на кровати, чтобы было удобнее разговаривать. — Позволь мне.       Чимин громко выдыхает через рот, в неоднозначном жесте. Отводит взгляд куда-то в сторону, а затем, обдумав, резко направляет его на Чона. — Нет гарантии, что ты выживешь при обращении.       Воцаряется могильная тишина. У Чонгука в ушах трещит, он теряет связь с реальностью на долю секунды. — Ч-что? — Все то, что ты услышал. Шанс проснуться вампиром не стопроцентный.       Они все еще держатся за руки, и младший, которому этот момент придает энергии, решает: — Расскажи мне, как это происходит. — Во время укуса, в твое тело впрыскивается яд. Он рассредотачивается во всех тканях и органах, деформируя их. Но завершится ли процесс быстро и успешно зависит только от самого человека. В среднем, обычно, он должен очнуться в течение двух недель. Но если если нет… То срок не ограничен. — Чимин, подобно сайту в интернете, тут же выдает всю информацию, считая, что нет смысла скрывать. — В каком смысле? — В смысле, что есть люди, которых обратили еще в 1650-х годах и они до сих пор не «проснулись». Иногда, когда замечают, что тело начало гнить — его просто выкидывают. Это значит, что организм не справился с ядом. Процесс перерождения может занимать огромные сроки. И ладно, если это год, или даже десять лет. В таком случае, если человек не просыпается через 14 дней, то его просто кладут в специальный склеп. Откуда он, приходя в сознание, просто выходит и возвращается к семье. Поминает умерших родственников и друзей, знакомится с новыми. У нас с тобой одна и та же причина — твоя смертность.       Чонгук закрывает глаза. Все так потоком на него обрушилось, что стало сложно нести бремя в виде звания «человек» на своих плечах.       Они лежат так какое-то время. Чимин заинтересованно разглядывает младшего. У него, судя по напряженному выражению лица, в голове происходят очень сложные мыслительные процессы, результат которых, он должен скоро объявить. — Все стало не так радужно, верно? — немного неловко начинает блондин. По клише, он должен был еще затылок почесать, для полноты картины. — Эта идея уже не кажется тебе такой классной? — Нет, — Чонгук смотрит на него уверенно и четко. — Если это наш с тобой единственный шанс на счастливую жизнь — я хочу за него ухватиться. — Это риск! Русская рулетка, мы не можем знать исход. — Послушай, Чимин-а. Это единственный случай, когда исход может быть положительным. — Ты предлагаешь мне убить тебя собственными руками! — старший опять кипятится. — Почему ты так уверован в плохую концовку? Мы же предназначенные, разве у нас нет каких-то привилегий? — Это совсем не исследованное явление, — неуверенно отвечает Чимин. — Я же говорил, что предназначенные редко становятся парами. — Я уверен, что все будет хорошо. — твердо отстаивая свое мнение, заканчивает Чонгук. — А если нет, то я думаю, что мое исчезновение в твоей жизни будет менее болезненным через два месяца, чем через семьдесят лет, не думаешь? — Что? — слова звучат так абсурдно, и так некрасиво со стороны Чона. — Конечно, мы можем прожить вместе полвека, и только потом ты обратишь меня, но, мое здоровье будет куда более хрупким, да и в виде вампира я так и останусь стариком. А сейчас, если я погибну через пару месяцев с начала отношений, или же впаду в своеобразный летаргический сон, то тебе будет не так сложно… — Ты несешь хуйню! — рычит старший. — Своими словами, ты буквально говоришь сейчас, что мои чувства ничего не значат, и я легко забуду тебя, это не так! — брюнет замечает, что за агрессией старшего прячется страх и уязвимость. — Я не думаю так. Возможно, я неправильно выразился.       Он наклоняется к Чимину ближе, чтобы обхватить голову руками и прижать к груди. У старшего на лице ярость, глаза злобно сверкают, но стоит услышать биение сердца любимого, что звучит так приглушенно, но боязно, и умиротворение постепенно настигает его. — Я имею ввиду, представим, что смерть, она же неизбежна, да? И два месяца отношений на огромной линейке твоего жизненного пути быстрее потеряются и забудутся, чем, допустим, шестьдесят лет? Ты продолжишь жить дальше, найдешь себе кого-нибудь похожего на меня и снова влюбишься. И может тогда, при обращении он выживет и ты, наконец, сможешь стать счастливым. Сможешь выходить на улицу без страха, что вот, твой возлюбленный сейчас под опасностью, и очистишь свою голову от лишних мыслей. — Не говори так, — Чимин всхлипывает. — Такова жизнь, мы должны смириться. — Чонгук чувствует, что вот-вот расплачется, и еле держит себя в руках. — Но все это будет пустой сказкой, страшным сном, если обращение подействует. И только в этом случае. Поэтому, я хочу попробовать.       Чимин всхлипывает еще раз, более громко, слова младшего он принял слишком близко к сердцу. — Конечно, последнее слово за тобой. — Дай мне время подумать, пожалуйста, я не могу так… — хрипит старший, замечая, что из носа и глаз льется влага.       На этом, печальный разговор заканчивается. Опустошенные, но по ощущениям, чуть более свободные, парни засыпают.       Точнее, засыпает только Чонгук. Голова раскалывается и гудит, ласковые поцелуи Чимина в лоб, немного успокаивают. Сам же Чимин, всю ночь лежит с открытыми глазами, не смотря на то, что второй это так не любит. От его решения зависит жизнь человека, и не просто человека, а любимого.       На утро, Чонгука ждала пустая половина кровати, с аккуратно сложенным одеялом и записка на прикроватной тумбочке: «Я скоро буду, люблю».       Чимин был далеко от Сеула. Он начал бежать еще в пол пятого утра, а к пробуждению Чона, примерно в одиннадцать, был там, где люди обычно не бывают.        На вершине холма растянулся луг. Насыщенная зеленая трава холодного оттенка, с редкими вкраплениями неизвестных голубых и розовых цветов. Вокруг стоит легкий туман, а ветер практически не дует, лишь изредка трепля белые волосы.       Чимин вдохнул полную грудь воздуха. Миллионы разных ароматов заполнили парня изнутри. Это место… Он знал, что оно существует. Вырвался легкий смешок, и блондин рванул куда-то в глубь пространства, наслаждаясь тем, как мягкая, но мокрая трава, касается щиколоток.       Парень шел сюда по запаху и внутреннему чувству. Это место — олицетворение чонгуковой крови. И он уверен в этом на все сто, ведь тут не хочется кричать, тут он чувствует, что независим, что его не тянут от мирские цепи. Чонгук для Чимина — свобода и успокоение.       В какой-то момент он заплетается ногами, и падает. Но не матерится и пытается встать, а раскидывает конечности и разглядывает серо-лиловое небо, которое заволокли тучи. Скрещивает руки над головой и выгибается так неописуемо сладко, что даже копчик на время перестает касаться земли. «Он просит меня убить его…», — думает парень, и поворачивает голову. Представляет, что рядом лежит брюнет, так же глупо и счастливо улыбаясь. — «Я обязательно покажу ему это место».       Развернувшись в другую сторону, перед глазами предстает другая картинка: немного взрыхленная земля и черный могильный мрамор. Чимин долго разглядывает трещинки и сколы на плите, а затем, срывает растущий рядом цветочек и кладет на воображаемое надгробие. «Это единственный шанс быть вместе навсегда».       Чимин не хочет даже думать о том, что будет, если Чонгука не станет. Он был рожден человеком, чтобы прожить счастливую, но не долгую человеческую жизнь. И смеет ли старший вмешиваться в нее так, как когда-то вмешались в его жизнь?       Он выжил по счастливой случайности: вампир укусивший его, был молодым, и нечаянно вплеснул яд под кожу. Чимин не должен был быть вампиром, не должен был убивать, не должен портить чонгукову жизнь ради себя.       Он садится, поджимая ноги практически в позу лотоса. Рядом он слышит копошение, и мгновенно поворачивается на звук, сверкая глазами.       Нарушителем спокойствия оказывается маленькая коричневая птичка, что заинтересованно крутит головой, разглядывая Чимина. Парень улыбается этой малышке, и медленно протягивает руку с одним оттопыренным пальцем.        Его сердце бьется почти неслышно, вокруг нет тепла, и птица не чувствует опасности. Прыжками подбирается к импровизированной жердочке, и, не добравшись совсем чуть-чуть, прячется, ведь эхом раздается орлиный возглас.       Парень поднимается со свежей травы, ощущая, как дурманится голова от ее восхитительного запаха. Воздух такой воглый и нежный. Где-то наверняка есть водоем. Чимин закружился вокруг себя, улавливая потоки ароматов с разных сторон. Да, судя по всему, недалеко здесь маленькое озерцо.       Он запустил пальцы в волосы и зачесал их назад. Двигается уже более спокойно на какое-то возвышение. Пак замечает высоко в небе темного хищника и выставляет руку.       Этим возвышением оказывается обрыв. Вид не впечатляющий: похожие серые холмы, и тех заволок туман. Где-то сквозь дымку видно неясное пятно солнца.       Чимину хочется рассмеяться, но ему кажется, что любой лишний звук может нарушить атмосферу данного места. «Я хочу быть живым».       А живет он только рядом с Чонгуком. Настолько сильно он ощущает их связь с этим парнем, что уверен: дело не в какой-то там предназначенности, которой может быть и вовсе не существует. Младший — его кислород, и глядя в преданные глаза, он знает, что Чонгук чувствует по отношению к нему тоже самое.       Он старается сосредоточиться на собственном сердцебиении. Не такое громкое, как когда он был человеком, но такое прекрасное, после более ста лет молчания. И почему-то кажется, что эта мышца отбивает в ритме именно имя младшего.        Пока он отвлекся — не заметил, как орел пикировал к нему, хватаясь огромными когтями за обнаженную кожу. Чимин сам тверд как мрамор, но даже при этом, он замечает неглубокие раны, которые оставил пернатый. Из них капает пара капель крови, и он знает, что эта кровь изначально чонгукова, а только потом его.       Густые бордовые капли скатываются по узкому листику и впитываются в землю. Блондин смотрит на орла, которого он сам, совершенно не интересует.       По прибытию сюда, ему казалось, что он будет лишним. Но сейчас, чувствует себя единым целым с этим местом. Единым целым с Чонгуком. Парень приглаживает коротенькие перышки на голове и шее, и птица довольно поднимает голову.       Возможно сейчас, он совершает самое ужасное и опрометчивое решение в своей жизни, но он набирает одной рукой номер, занимающий первую строчку в «избранном». — Алло? Чимин, все в порядке? — голос сонный, но беспокойный. Наверняка, он только встал и записка ввела его в недоумение. — Чонгук, — он слышит, как затихает младший на том конце. — Я согласен тебя обратить. Я скоро приду.       Брюнет не отвечает, но старший знает, что он улыбается, и прижимает телефон как можно плотнее к уху.       По приходу домой, Чимина встречают теплые объятья и поцелуй в кончик носа, сопровождаемый: «Ты не замерз? У тебя аж щеки покраснели».       На самом деле, старший и правда немного озяб. Будучи полностью поглощенным тем волшебным местом, он даже не замечал этого, но на обратном пути, когда пальцы ног перестали откликаться, он понял, что действительно, вместе с Чонгуком, к Чимину вернулась некая уязвимость. — Тебе может в тазе ноги отпарить? — предлагает младший, вешая довольно-таки легкую куртку блондина на вешалку. — Надо купить нормальный пуховик.       Второй кивает — этот был куплен исключительно ради галочки, чтобы не смущать тепло-одетых зимою людей Чимином, прогуливающимся в одной майке.       Уже через несколько минут Чимин сидит на кухне и пьет красную жидкость из стакана, который Чон заранее подогрел в микроволновке. На плечи накинута кофта младшего, а ноги оттаивают в тазике с теплой водой. Парень вздрагивает и завороженно смотрит на собственную кожу, на которой проявляются мурашки. Он улыбается совсем счастливым, и одновременно опечаленным. — Я чувствую, Чонгук. — брюнет смотрит на него немного испуганно, а тот кажется сейчас расплачется. — Это так прекрасно. Спасибо тебе.       Чон садится на корточки возле старшего, проводит кончиками пальцев по ноге с коротенькими волосками, от коленки до самой пятки. Пак смотрит внимательно, практически дрожит от переполняющих ощущений. Брюнет осторожно достает одну ножку из воды, держит ее настолько трепетно и хрупко, что Чимин на мгновение представляет себя Золушкой. Вместо того, чтобы надеть хрустальную туфельку, парень начинает массировать стопу, приятно надавливая, стимулируя владельца одобрительно промычать.       Вода остывает, Чонгук немного прибирается и провожает старшего в спальню. Старший к нему липнет, потираясь губами о чужую шею. — Я теперь мерзну и тебе придется меня греть. — говорит он Чону, а тот совершенно не против. Его тепла хватит на двоих.       Но от жестов второго заметно начинает нервничать. Чимин беспокойство тут же улавливает и выдает: — Так, ты же не думал, что я займусь этим сразу по приезде? — Я не знал, что думать. Ты звучал очень бойко. — ему немного стыдно, в частности из-за такого строгого тона.       Чимин вздыхает, но вопреки на первый взгляд раздраженному настрою, запускает руку под свитер младшего. От ледяной руки грудь немного щемит, хочется взвизгнуть «убери!», но Чонгук кладет поверх свою. Зачем отталкивать, когда можно согреть и прижать еще ближе? — Я хочу дать тебе неделю, чтобы ты попрощался с родителями и друзьями. — объявляет по итогу старший. — «Попрощался»? — у него даже глаза округляются. — Да почему же ты так уверен, что я умру?! — Это не так! — парень щипается, и второй недовольно шипит в ответ на его действия. — Просто, а вдруг, ты проснешься через сто лет? Вряд ли кто-то из тех, кого ты знаешь, доживут до этого времени. — Я очнусь быстро, вот увидишь. — уперто настаивал на своем Чонгук. — Но все-таки сделай так, как я тебя прошу.       Тот фыркает, но соглашается: «Ладно».       Следующую неделю старший ходит сам не свой. Долго молчит и много думает. А вот поведение Чонгука совсем не изменилось. Он так же улыбался ему перед уходом в университет, так же прижимался вечером за просмотром телевизора. «Неужели он не осознает масштаб трагедии?», — негодовал Чимин, пока младший уснул на его плече. Ротик чуть приоткрылся, выпуская наружу тоненькую ниточку слюны.       Почему-то блондин ожидал, что второй будет заниматься тем, что обязательно хотел бы успеть сделать до смерти, последнее желание все дела. Но тот просто ходит на учебу, и остальное время сидит дома с ним.       Вздыхая, он берет со стола бумажные платочки, в какой-то яркой детской упаковке, и одним вытирает брюнету подбородок и губы, коротко целуя в них по окончанию. Чон на это действие отзывается, начинает вошкаться, смешно чмокая губами.       А ведь у такого потрясающего и амбициозного парня наверняка миллион желаний. Может Диснейленд? Или прыжок с парашюта? Скольких возможностей Чимин его лишает…       За два дня до назначенной даты, Чимин не выдерживает. Да, он не должен сейчас отнимать его время, но иначе просто нельзя. — Чонгук, — неловко зовет старший, наблюдая за тем, как тот переодевается в спальне.       Тот вопросительно мычит, просовывая голову в толстовку. — Не хочешь прогуляться? — Хочу! — не раздумывая выпаливает младший. — Я и сам хотел предложить, но ты ходил такой отстраненный, что я решил не тревожить. «Конечно отстраненный, кажется, только меня волнует твоя скорая возможна кончина!», — злится Чимин, проходя в прихожую.       Диалог не клеется. Парни бездумно бродят по парку, смешивая с грязью только что опавшие листы.       Чимин заламывает пальцы, не замечая, как те покраснели от холода. Естественно, последние перчатки он имел в далеком 1917. Он смотрит под ноги, и лицо его наверное выражает все муки, которые происходят в душе. Больше всего обидно, что сейчас он ничего не может сказать и только тратит чоново время.       Но младший считает иначе. Засовывает руку в карман паковской куртки и переплетает в нем пальцы с дрожащей ладошкой. — Не делай такое лицо, прошу тебя. — ласково стелит он. — Просто, ты такой безразличный… — Я не безразличный. — Чонгук оспаривает его слова, но делает это без малейшей агрессии. — Ты думаешь я не понимаю на что иду? Не понимаю все исходы?       Старший пристыженно молчит. — Мне очень страшно, Чимин. — признается он, и у блондина холодный пот на спине выступает. — Я… Я люблю жизнь. Но тебя я люблю сильнее.       Пак поворачивает голову слишком резко, длинная сережка бьется о лицо. — Не… — Понимаешь, если мы будем вдвоем ходить и паниковать, из этого ничего путного не выйдет. — продолжает гнуть свое парень. — Я думал, что получу хотя бы немного поддержки, но ты ходишь сам не свой, и в итоге я вынужден поддерживать не только себя, но еще и тебя.       Теперь Чимину хочется под землю провалиться. Он упустил этот момент. Ведь действительно, он должен быть для него поддержкой и опорой, а оказался бесполезной подпоркой. — Извини. — Не забивай голову. — от его доброжелательности хочется плакать. — Ты совсем не ешь последнее время. У нас есть несколько пакетов в холодильнике, а ты ходишь кашляешь и хрипишь. Хочешь мою?       Чимин сглатывает слюну, ощущая, как она неприятно скатывается по першащему горлу. — Нет. Твоему организму нужно быть в полной боевой готовности, а это его ослабит.       Чонгук кивает — резонно, а не какие-то глупые загоны. — А через сколько ты сам переродился? — задает Чон достаточно неожиданный вопрос.  — Честно говоря, не знаю. — он пожимает плечами. Раньше, блондин много раздумывал об этом, а потом стало как-то все-равно. — меня поймали и оттащили в довольно нелюдное место. Я лежал между двумя домами, за мусорным баком. Думаю, даже если бы меня там и заметили люди, то подумали бы, что это как-то бездомный и не стали бы трогать. Так что, чисто теоретически, я мог пролежать достаточно долго. — Ты знаешь, кто это сделал? По сути, он твой второй отец. — улыбается как-то совсем глупо. Попытался пошутить, но ситуация не совсем располагала. — Да, знаю. Я нашел его через сорок лет. Мы поговорили, но общение не продолжили. «Мы в ответе за тех, кого обратили», и за такую оплошность ему грозило серьезное наказание. Ему повезло, что я не мстительный. А уж через столько времени нет смысла рыпаться.       Чонгук опустил уголки губ вниз. Ему Чимина до безумия жалко. Такой одинокий. «Надеюсь, что он не чувствует одиночества рядом со мной». — Но вот, например Константин очнулся через 3 дня полным бодрячком. — старший захотел сменить тему на менее грустную. — Константин? — парень удивленно поднял брови. — Он тоже… — Да. Я знал его с самого детства, и он был первым, кто узнал о моем новом обличии. Родители тогда заперли меня в комнате, за то, что я долго не появлялся дома, а я спокойно сбежал. Он как раз вошел в комнату, когда я забирался в открытое окно, с лицом, испачканным кровью.       Чонгук «ахнул» на таком кульминационном моменте. Он почти спросил: «Ты выжил в конце?». — Объяснившись, я сильно нервничал, думал, что он меня убьет. Но все обошлось. Я обратил и его тоже, и с тех пор — он моя помощь во всех делах.       Такое заявление Чону не очень понравилось. «Я стану для Чимина ближе, чем он», — самоуверенно решил младший, задирая нос. — Давай не будем больше об этом, на тебе лица нет. Там есть тир, не хочешь пострелять? — Чон звучал, как самый нежный музыкальный инструмент, и Чимин просто не мог не последовать за этой музыкой.       В последний день старший не отпускал от себя Чонгука дальше, чем на метр. Выходной день, он с самого утра дома, и Чимин ненавязчиво следует за ним, обнимая и впитывая в каждый малейший момент. «Прими мою смерть как данное, словно ты не можешь ничего изменить и ничего от тебя не зависит», — просит брюнет, а он только грустно усмехается и мысленно отвечает, что видимо, у него не такая хорошая фантазия.       Каким бы Чонгук не был мастером скрывать эмоции, Чимин замечает несвойственную ему бледноту и легкое потряхивание. Целует его пальцы, нашептывая успокаивающие слова между них, хотя у самого сердце больно сдавленно.       По истечению второй половины дня, Чонгук начинает целоваться слишком развязно, пристает открыто. «На это ты потратишь много энергии», — пытается вразумить его второй, вопреки словам надавливая ему на лопатки и заставляя уткнуться грудью и лицом в простыню, высоко задрав зад.       Как и ожидалось, эти слова для Чона как пустой звук, который он благополучно пропускает мимо ушей, отдаваясь любви и страсти. Чимин особенно тих: трахает глубоко, настолько, что от стонов младшего закладывает уши, а у самого в горле стоит ком. Боится рот открыть — сразу разревется. «Малыш, мой чудесный малыш, ты вернешься ко мне, я верю», — спрятав клыки, и вкладывая в касания всю накопившуюся за век нежность, водит губами и руками по спине и животу, вынуждая брюнета теряться в ощущениях. «Got me lookin so crazy right now?» — проигрывается в голове, и не смотря на все, настроение сейчас скатилось ниже нуля, тревога разрастается с каждой секундой. Чимина словно душит, словно что-то перекрыло кислород.       Он смотрит на младшего так до безумия больно и пришибленно, что второй цепляется за его плечи, в непонятной попытке спастись. — Давай, — неслышно просит он, старший видит в его глазах застывшие слезинки.       Чимин не думает. Наклоняется, пронзая кожу на шее, и Чонгук кричит: из-за недавнего оргазма все тело — сплошной нерв, так еще тот выбрал самое болезненное, но верное место. Клыки сразу же не вынимает, ожидая, как с них под покров войдет яд.       Затем отстраняется и видит счастливую, и возможно последнюю улыбку Чонгука. Он хватается за его руку, дыхание сбивается, он морщится от разрастающегося внутри огня. — Я вернусь к тебе, Чимин, как можно быстрее, обещаю. Слышишь? — глаза начинают в тихом ужасе сумасшедше метаться из стороны в сторону. — Так темно, мне страшно… — Любимый, малыш, постарайся уснуть, все будет хорошо. — он словно чувствует его боль на себе. — Я так долго ждал тебя… — видно, что слова даются ему с большим трудом. — Подожди и ты меня один раз. И тогда, мы уже точно не расстанемся.       Чимин разглаживает трусящимися пальцами морщинки на сморщенном лбу, молится о том, чтобы Чону не было больно, чтобы его боль досталась ему. — Горячо, боже как горячо. — стонет младший, и раскрывает рот в немом рвении закричать.       Тот старается прижать его к себе, чтобы охладить хоть немного, хоть и знает, что это не особо поможет. — Люблю тебя, люблю, — он шепчет в пустоту, потому что тот его уже не слышит, оставаясь один на один с болью.       Вскоре, Чон затихает. Грудная клетка перестает судорожно вздыматься, ресницы прекращают дрожать. Старший лежит с ним еще некоторое время, и поднимается полностью опустошенным.        Идет в ванную, где царит гробовая тишина. Он словно не слышит даже, как льется и разбивается об дно душевой кабины вода. Возвращается в комнату, вытирает всего парня, у которого от мучений в последние несколько минут даже выступил крупный пот.       Ложится рядом и закрывает глаза в надежде уснуть. Быть может он проспит две недели и проснется, когда Чонгук уже в здоровом состоянии? Это было бы чудесно. В комнате холодно, не смотря на то, что Чимин лежит под одеялом. Конечно, оно довольно тонкое, ведь обычно его грел младший, к которому по инерции хочется прижаться. Но тот сейчас холоднее льда, а потому, натянув одеялко до носа, Чимин отворачивается, тяжело вздыхая.       Ему ничего не снится, бесформенна нега скучна и однообразна, а потому время пролетает незаметно. Вроде вот он глаза закрыл, вроде через минуту открыл. Дисплей телефона показывает, что прошло всего лишь два дня и парень устало трет глаза. Слишком мало. Из-за внутреннего беспокойства, сон становится прерывистым.       Убеждать себя в том, что брюнет всего лишь спит очень тяжело: у него не приоткрыт ротик, он не сопит. Да что уж там, он в целом не дышит. Обездвиженная красивая статуя, которую ваяли лучшие мастера.       Первую неделю блондин старается вести себя как ни в чем не бывало.       Навещает Доктора, который успокаивающе гладит по напряженной спине и неловко улыбаясь говорит: «Не переживай так, уверен, скоро приедешь ко мне за двойной порцией крови». Чимин качает головой, выдавливая ответную улыбку. Ему бы тоже очень хотелось так думать.       Он старается сосредоточиться на просмотре сериала, который давеча начал, но дело не идет. У парня идеальный слух, но все время мерещатся различные звуки. Хочется чуть ли не каждую секунду с пустой надеждой заглядывать в спальню, и чтобы этого не допустить, Чимин врезается ногтями в подлокотники кресла. Чонгук наверняка был бы недоволен, если бы узнал, что старший за все это время не отошел от него ни на шаг.       Книги, телефон так же не спасают.       Единственное, что чуть-чуть помогает скоротать время и хотя бы маленько отвлечься — игра на гитаре. Чимин к данному музыкальному инструменту пока что на «вы», но его упорству в освоении гитары можно только позавидовать.       Вспоминая те многочисленные вечера, когда он сидел между ног младшего, прижавшись спиной к торсу, а смуглые руки лежали поверх его, направляя, показывая как правильно, Чимин смахивает непрошеную слезинку. Пальцы уже стерты об струны, но музыка не прекращает литься, покрывая собой серые стены и пол. Парень садится на стул возле кровати, и тонко тянет: — Не останешься со мной? Пообещаешь мне?       Сейчас ему кажется, словно в комнате становится светлее, словно та мелодия, которую он играет придает всему жизнь, в таком случае, он готов играть ее без передышки. — Хочу остановить время. Вдруг этот момент пройдет, и окажется, что ничего не было. Вдруг я потеряю тебя?..       Чимин сосредоточен на струнах, но стоит немного приподнять глаза, он словно видит ноги спущенные с кровати. Чонгук сидит прямо напротив него, слушая, как заметно улучшились его навыки. — Butterfly, — нежно поет старший, приспуская веки, — like a butterfly…       Он почти уверен, что Чон тепло улыбается. Брюнет всегда хвалит его, даже если что-то не получилось.       Рука срывается, неаккуратно резанув по гитаре, которая издала довольно нелестный звук. Он опирается локтями о колени, закрывая ладонями глаза. Чтобы он сейчас не думал и не представлял, Чонгук продолжает лежать. — Как же тебя не хватает, блядски не хватает, малыш…       По окончанию седьмого дня, Чимину кажется, что дальше он не протянет. Особенно учитывая, что Чонгук так и не подал ни единого признака жизни.       Блондин разглядывает его, сначала подмечая, что кажется, ресницы стали длиннее, а затем хлопая себя по лбу, потому что «ужас, Чимин, нельзя же быть таким параноиком».       На восьмую ночь он решает лечь спать в гостиной. Вторая попытка скоротать время оказывается еще менее удачной, чем первая. Ему снится собственное заплаканное лицо, кладбище и обуглившаяся под палящими лучами кожа. Во сне, Чимин посреди дневного солнцепека бегает в поисках нужной могилы, но так и загибается, не успев сказать самое важное.       Распахнув глаза в приступе паники, он резко садится на диване. Подушка лежит на полу, одеяло сбито где-то в ногах. На часах 00:16, значит он поспал всего лишь три часа. Это совсем не дело.       Наплевав на все, что говорил раньше, парень, подхватывая спальные принадлежности и идет в спальню. Чонгук лежит так же, как и лежал все предыдущие дни.       Чимин укладывается рядышком, устраиваясь под бок Чону, переплетает деревянные ледяные пальцы со своими, и тянет младшего на себя, чтобы создать ощущение его объятий. Чонгук лежит тяжелым мешком, но Чимин упорно к нему жмется, шмыгая носом. Это очень странно, но чувство вины и одиночества поглощают, не оставляя ни кусочка, и он не находит другого способа защититься.       В этот раз все немного лучше, он просыпается через три дня, с лежащим вверх спиной младшим. Перевернув его в нормальное положение, старший допивает последний пакет крови, лежащий в холодильнике.       Время сходит на «нет», осталось всего четыре дня, и парень уже не хочет делать вид, что все нормально. «Без паники, еще куча времени», — толдычит он, стараясь внедрить эту мысль в свой мозг, но получается не очень.        Он лежит эти дни возле младшего, не смея сомкнуть глаз. Если сравнивать с тем, сколько он прожил, эти дни — ничтожный срок, как разок моргнуть, но тянутся они длиннее, чем десятки лет, которые приходилось ему прожить до этого. «Прими мою смерть, как данное», — эхом раздается в голове, а у Чимина вместо четкого изображения одно сплошное месиво перед собой. Он изредка переводит взгляд с идеального неподвижного лица на циферблат часов и обратно.       В ночь четырнадцатого дня, парень практически отмеряет минуты. От отчаяния даже тормошит младшего за плечо, уже потом понимая, что творит какие-то глупости.       Опухшие глаза, красные теперь не только на радужке, но и на коже вокруг них, щипят и слипаются. Лицо стягивает засохшая влага, а сил подняться с пола совсем не хватает.       Он стоит на коленях возле кровати, упираясь лбом в Чоново бедро. У него ощущение, что между легкими надут шар, который постоянно надувается, и вскоре, разорвет Чимина изнутри. Он опустошен как внутри, так и снаружи. «Надо решать, как жить дальше», — но блондин упорно не хочет этим заниматься. Какое «дальше» может быть без Чонгука? Чимин всерьез говорит, ударяя по каменной ноге: — Ты же обещал! Обещал, что вернешься!       Да, он его не слышит, и Чимин это прекрасно знает. Как знает, что младший сейчас находится в кроваво-огненной агонии, сроки завершения которой неизвестны. Растянутые домашние штаны впитывают горькие слезы, которые ручьями сочатся из блеклых глаз. Голова почти не соображает от голода, но уйти сейчас он просто не может. — Я… Я не слышу своего сердцебиения.       По квартире раздается слишком жизнерадостный дверной звонок, и Чимин старается хоть чуть-чуть привести себя в порядок. К двери он подходит на негнущихся ногах, и почему-то ума не хватает на то, чтобы спросить «кто там?». А на пороге какой-то молодой парень, судя по лицу с не очень доброжелательным настроем. — Здравствуйте? — сипит Пак, стараясь проморгаться. — Чимин, да? — сразу в лоб спрашивает незнакомец. Получив ответный кивок, он продолжает. — Я лучший друг и однокурсник Чонгука. — А, Тэхен, — о таком персонаже блондин слышал из уст младшего. — Приятно познакомиться… — Я пройду? — как-то слишком небрежно пожав руку, он делает шаг в квартиру. — Чонгук сейчас спит. — Так я его разбужу. — невозмутимо напирает парень. — Две недели на сообщения не отвечает, на пары не ходит. Пропал без вести, и радуется, вон, отсыпается дома! — раздраженно парируя, Тэхен вваливается в спальню.       Чимин, тут же подоспевший за ним, смотрит на попытки разбудить младшего, прикусив губу. С одной стороны, сейчас вскроется то, что он вскрывать совсем не хотел бы, а с другой — нельзя это скрывать вечно. А сам брюнет судя по всему никак не позаботился о своем алиби, оставив эту нелегкую ношу на хрупкие чиминовы плечи. — Вставай, собака некрещеная! — Тэхен толкает друга, но получив в ответ лишь игнор, закипает еще сильнее. — ты телефон смотрел, там миллион пропущенных. Я ничего против твоих развлечений не имею, но ты мог бы предупредить? — Тэхен… — тихо зовет старший, но оказывается поздно.       При очередном толчке, Чонгук, подобно бревну, перекатывается дальше. Чимин замечает, как взгляд гостя зацепился на шею, где отекли две ровные дырочки. — Это ч-что? — брови ползут на лоб, пока парень пытается сложить в голове «2+2». — Тэхен, успокойся, все в порядке… — старший выставил руки перед собой. — Что в порядке?! — на приближение блондина он отреагировал очень бурно, отскочив сразу на несколько метров. — Не приближайся! — Давай, поговорим, я ничего тебе не сделаю. — Чимин остановился, и не повышая тона, старался облагоразумить младшего. — Ты его убил, да?! Бедный Чонгук-ки! — Не кричи пожалуйста, — от этого ненужного шума, начинает болеть голова. — Отойди, пиявка несчастная! Черт, а ведь он из-за тебя так убивался, и все ради чего? Ради того, чтобы ты из него все высосал? — Заткнись! — гаркнул Чимин, и в комнате повисла тишина.       У Тэхена сердце в пятки ушло, он боится даже вздохнуть лишний раз, а старший опускается на корточки. Пока младший мысленно прощался с папой, мамой и интернет-другом по компьютерной игре, Чимин подал голос: — Если ты пришел, чтобы покричать, уходи. — тихо вещает он, пряча лицо в ладонях. — Я так устал, Тэхен…       Парень сглатывает и переводит дыхание. Делает небольшой шажок на встречу и говорит: — Извини, с моей стороны некрасиво было так вламываться.       Если только осознав все произошедшее, Чимин показался ему чудовищем, которое легко может свернуть ему голову, то сейчас даже закрадывается жалость к бедному существу. — Я тоже переживаю за него. Ты не представляешь насколько. — он немного крутит головой. — Если ты… Если ты пообещаешь ничего мне не сделать, то могли бы мы посидеть на кухне?       Блондин поднимается и сдержанно кивает. Да уж, не заладилось у него знакомство с другом Чонгука. Наверняка, тот будет смеяться, когда услышит эту историю. Если, конечно, когда-нибудь ее услышит.       Заварив гостю чай, Чимин сел за противоположный край стола. Он прекрасно видел, как Тэхен с интересом разглядывает его, в частности, внимание было заостренно на радужке, но на то, чтобы замаскировать ее, энергии точно не хватило бы. — Надеюсь ты понимаешь, что в твоих же интересах, если я умолчу некоторые моменты истории. — начал Пак, под дребезжание ложкой о края бокала. — Угу, — второй наконец-то переключился на чай. — Так значит, уже две недели? — Да. — Он ведь не мертв? — «мне бы тоже хотелось так думать». — Сколько еще он будет в таком состоянии? — Неизвестно. — старший нервно ковыряет краешек стола. — Должен был очнуться в течение двух недель.       Тэхен замирает. — Не обвиняй меня в его смерти, пожалуйста, — Чимин снова отворачивается, не выдерживая испепеляющего взгляда. — Мне очень тяжело, я ведь не хотел этого делать… — Тише, успокойся, я не собирался. — у Тэхена красная строка на лбу, кричащая: «Ты убийца моего лучшего друга!».       Повисает молчание, и Тэхен может поклясться, что оно самое неловкое из всех, которые ему когда-либо доводилось испытывать. А когда чай закончится, что ему делать? Сказать: «Ну, спасибо, было вкусно, до свидания?». — Мы сейчас проходим тему по философии… — начал он, подметив, как заинтересованно старший вскинул голову.       За относительно напряженной, но все-таки беседой, парни постепенно знакомились. Младший уже не казался Чимину таким взбалмошным грубияном, а второй вообще и забыл, что разговаривает не совсем с человеком. После фразы «неужели за столько лет эта тема совершенно не изменилась!» гость решил задать вопрос: — Эм, а сколько тебе лет?       Блодин интригующе отвел взгляд, а затем загадочно отозвался: — Я тебе хён.       Такой поверхностный ответ Тэхена устроил, и он с улыбкой добавил: — Я должен был обратиться к тебе «Чимин-хён». — Это не обязательно, — он приоткрыл рот, чтобы сказать, что «Гукки никогда не зовет меня «хёном», но осекся и замолк.       Диалог продолжался еще некоторое время и закончился на словах младшего, что «ты отлично знаешь философию, думаю, ты сможешь объяснить Чонгуку эту тему». Тэхен начал собираться, и уже в дверях Чимин попросил: — Прикрой пожалуйста Чонгука в универе, ладно. — Разумеется, — он кивнул, отчего густая челка упала на лицо. — но я не смогу делать это вечно. — Я понимаю, — слово «вечно» стало вызывать рвотный рефлекс. — Сейчас я уже понимаю, что мы поторопились, и стоило как следует подготовиться. Теперь давай будем решать проблемы по мере их поступления? — Хорошо.       Чимин смотрел в пол, но тут перед глазами появилась чужая чуть подрагивающая рука. Тэхен улыбался очень дружелюбно, и выглядел так по детски глупо и мило. Уже не боясь испугать младшего своим холодом, он ответил на жест. — Пока, Чимин-хен, держи в курсе! — он помахал ладошкой, уже спускаясь по лестнице, и блондин кинув «хорошо», закрыл за ним.       После его прихода осталось приятное послевкусие, не смотря на изначальные недопонимания.       Помыв посуду, Чимин вернулся в кровать. Прикрыл глаза, перекинув ногу и руку через неотзывчивое тело, и тихо напел, словно колыбельную: — И каждый раз, когда мое сердце бьется, продолжай шагать в одном ритме со мной.       «Слезами горю не поможешь», — всегда говорил Константин. Чимин понимал, но все-равно плакал. Пускал скупую слезу стоя под черным зонтом вдали от родственников, окруживших могилу его лучшего друга. Шел рядом с гробом отца и матери, понимая, это было в любом случае неизбежно: нам всем предстоит пережить смерть своих родителей.        Сейчас же, у него словно выдрали кусок его самого. Чонгук тот, чью потерю он боится не пережить. Он с детства верил в переселение души. Если Чонгук никогда не очнется, то Чимин обязательно найдет его душу, перекочующую в другое тело.

      Отправившись путешествовать по средиземному морю, он останавливается в небольшом домике, практически на берегу моря. За невозможностью без опаски передвигаться днем, Чимин обычно выбирается ближе к вечеру.        Но сегодня он чувствует себя довольно странно.       Спать он разучился уже давно, поэтому даже не рассматривает вариант, что устал. Внутри все странно сжато, парень прикладывает руку к левой части груди и немного массирует, стараясь убрать зуд.       В доме становится слишком душно, и он выбирается на улицу. Черная вода гармонично шумит, услаждая ушам, и Чимин прямо босиком идет по песку.        С левой стороны улавливает подозрительные звуки, и вглядывается в темноту. Их источником оказывается огромная морская черепаха, с оливково-серым панцирем и чрезвычайно уставшим лицом, которая закапывает свою кладку.       Первые несколько секунд, когда блондин это осознает, он улыбается, ведь не каждому доводится видеть столь дивное явление.       Но обитательница моря тоже замечает его, и поворачивает голову, не прекращая работать ногами.       Чимин застывает, превращаясь в статую, не отрывая взгляда от чужих, но таких родных глаз цвета молочного шоколада. Из холода бросает в жар, и обратно, на виске выступает одинокая капелька пота.       Осознание приходит мгновенно, думать долго даже не хочется. — Чонгук? — с воздухом выпускает он.       Тем временем черепаха закончила выполнять свои обязанности и уже спешит обратно в море.        Сейчас Чимином руководит отчаяние и нежные чувства, сохранившиеся в нерабочем сердце. Он подрывается с места, бежит на опережение, и падает на колени прямо перед ее мордочкой. — Остановись, пожалуйста, это я — Чимин! — молит старший, упираясь руками в потрепанный панцирь.       В черепахе весу киллограм 150, не меньше, она как танк прет по своей траектории. Чимин конечно тоже не из слабых, но вдруг стало страшно, что он проломит толстую броню. — Стой, Чонгук, прошу тебя! — у него в голове только сейчас «ёкает», что он пытается объясниться с, мать её, черепахой.       Но пресмыкающееся останавливается, и растеряно смотрит на него. По нервно дергающейся ласте, Чимин понимает, что инстинкты, в особенности инстинкт самосохранения, сейчас борются с чем-то для бедного животного неизвестным.       Он практически видит, как проснувшиеся воспоминания сейчас уничтожают черепаху изнутри, идя в разрыв с природным шаблоном. Словно сидящий внутри нее маленький Гукки, никак не может повлиять на нее, вопреки собственному желанию.       Чимин, которого душат собственные слезы, наклоняется к ней, чтобы обнять крепкую шею. Черепаха не вырывается, не пытается атаковать его. Смиренно принимает ласку.       Наконец, Чимин встает и освобождает ей путь. — Кушай хорошо, малыш, мы обязательно встретимся еще.       Посмотрев на него еще с минуту, она уходит в море. Парень сквозь воду, заполняющую глаза, смотрит на то, как ее поглощают соленые волны. — В одной из жизней, мы будем вместе, я тебе обещаю… — шепчет он скорее себе, чем ей, поднимая голову к звездам.

      Надеется, что в следующий раз, они будут более благосклонны.