Утро. День. Вечер. Ночь

— Тобирама просит твоей руки… Эта фраза, сказанная Мадарой Изуне за вечерним чаем, словно лезвие катаны разрубила привычный спокойный вечер в доме Учиха на две половины — на «было» и «стало». Изуна даже вздрогнула. Ничего ведь не предвещало. Они с братом привычно поужинали, потом уселись пить чай. Мадара всё нервно кутался в просторный балахон, прикрывая горло, словно оно у него болело. Изуна предложила целебного снадобья, брат отмахнулся. Долго сидел хмурый и неразговорчивый. И вот — выдал ни с того, ни с сего. Тобирама! Просит её руки! Девушка медленно поставила чашку назад на стол и поставила неловко — звякнув краешком о блюдечко. Ками-сама! У неё что, руки затряслись?! Мадара наблюдал за её реакцией внешне расслаблено, но Изуна-то знала. Внутренне брат был очень напряжён. Они никогда не говорили о том, что с ней произошло, никогда не обсуждали смерть отца. Она сама и всё, что касалось её женских дел — было табу. В доме никогда не обсуждалось ничего, что могло бы напомнить Изуне о её незавидной женской участи — ни замужество, ни дети, ни свидания, ни женские болезни… И вдруг — как снег на голову! Предложение о браке, озвученное самим братом! От их злейшего врага, так до конца и не смирившегося с тем, что с Учихами теперь следовало дружить! Первым порывом Изуны было вскрикнуть недоверчиво. Но к брату она питала такое глубочайшее уважение, что ей и в голову не могло прийти усомниться в его словах. Мадара никогда бы не позволил себе так пошутить над ней. Значит, правда? И правда эта была так серьёзна, что сам Мадара не смог отмахнуться от неё. Ему пришлось заговорить об этом вслух! — Понимаю, это звучит странно… — продолжил Мадара несколько времени спустя, так и не дождавшись от сестры ни слова. — Тобирама ненавидит Учих, в частности, меня. Но, видимо, чувство к тебе перевесило все прочие. Думаю, ты понимаешь, что я ответил отказом. Но упрямец не передумал. Более того, он настоял, чтоб ты ответила сама… У Изуны затряслись кончики пальцев и губы. Она неловко, как ребёнок, стиснула руки на животе, пытаясь унять дрожь. — Мож-может, это Хаш… Хаширама-доно ему в-велел? — запинаясь выпалила Изуна, мучительно краснея. Ей сейчас было невыносимо стыдно перед братом. Он мог подумать, что Изуна нарочно завлекала Тобираму, кружила ему голову! Раз ответа главы клана ему показалось недостаточно. — Не думаю, — раздумчиво ответил Мадара, рассматривая смятённое лицо сестры. — Хаширама сам был в шоке, когда озвучил мне просьбу брата. — Но братец! — Изуна всплеснула руками. — Клянусь! Я ни при чём! Я не давала ему повода! — Успокойся, Изуна! — Мадара сам испугался реакции сестры, кляня про себя Сэнджу с их затеями. — Я верю тебе. И проблема наша сейчас не в этом. Тебе стоит решить, принять ли предложение. — А как велишь сделать ты? — Изуна подняла на Мадару огромные испуганные глаза. Она и впрямь не понимала, как она вдруг сможет решить сама такой вопрос. Жёсткий и бесстрашный воин на поле боя, она так привыкла всегда быть в тени аники, прятаться за его спиной от любых решений в мирной жизни. Он решил за них обоих, когда расправился с Таджимой. Когда ни словом не потревожил этот болезненный пласт воспоминаний, лежавший между смертельной болезнью брата и смертью отца… Когда снова и снова брал на себя всю ответственность за их жизнь, даже когда позволял ей ходить в одиночку на миссии ранга S. Мадара потревоженно шевельнулся. Встал. Посмотрел с высоты своего роста на съёжившуюся возле котацу сестру. — Нет, Изуна… Тут я тебе не советчик. Решай сама, ответа прямо сейчас никто от тебя не требует. Подумай. Учиха развернулся, чтобы уйти к себе. Изуна робко окликнула его: — Братец… Мадара развернулся и вопросительно уставился на Изуну. — А Тобирама-сан… Он знает?.. — Да, — коротко и сухо откликнулся Мадара и отсекая все вопросы и восклицания, повернулся и вышел. Изуна осознала, что плачет, прикусив пальцы, уже только у себя на футоне. Ками-сама милосердный! Тобирама знает про неё такое! Прежде Изуна думала, что умрёт со стыда, если правда о ней выплывет наружу. Спасало только то, что кроме Мадары никого не осталось в живых, кто знал бы. И вот теперь это знает о ней Сэнджу! Изуне в голову не пришло озлобиться за это на брата. Если Мадара счёл возможным рассказать Тобираме всё, то так тому и быть. Значит, Сэнджу он доверял как себе самому. Но ужас всё равно не унимался, трогая за лопатки и затылок ледяными лапами. Изуна не вспоминала о произошедшем. Долгими тренировками научилась загонять воспоминания о грубых лапах и жадном мокром дыхании всюду (всюду!) в такие глубины подсознания, что они не мучали её даже во сне. Лишь иногда, когда вдруг что-то напоминало болезненно и ярко… Изуна вообще старалась не думать о том, что происходит наедине между мужчиной и женщиной, стыдливо избегая любых даже самых невинных ситуаций. Вела себя так, чтобы не вызвать ни в ком трепета и желаний. Ей казалось, она уже знает столько, что желать большего ни к чему. Её пугало, когда ей улыбались мужчины, или смотрели на неё с интересом, потому она инстинктивно старалась держаться всегда близ Мадары. Уж рядом-то с ним все игривые мысли из шальных голов выдувало начисто. И вот! Враг притаился рядом. Уж Тобирама-то Мадары не боялся и плевать ему было на то, нравится или не нравится Учихе его интерес к его сестре. Тут Изуна замерла, скорчившись на футоне и подтянув колени к животу в бессознательной попытке защититься. Тобирама… Высокий, статный… Он казался Изуне таким несуразно огромным, заполонял своей плечистой фигурой всё жизненное пространство, заслонял само солнце… Она не раз перебарывала свой страх, набрасываясь с катаной наперевес именно на него, и каждый раз заставляла его отступать, и каждый раз терпела поражение… Зачем он хотел взять её в жёны? Какого ответа искал в ней? Изуна не понимала. Она не видела в себе ничего привлекательного и достойного любви. Её учили быть воином — она им стала, но быть женщиной ей запрещали. Для чего мужчина женится? Изуна впервые задумалась об этой стороне жизни. Уж наверное, для того, чтоб проделывать со своей женой под покровом ночи всякие мерзости, подобные тем, что ей довелось уже раз испытать. Уж наверное, за этим. Мужчинам ведь такое нравится и плевать, что это и больно, и унизительно для женщины. Добровольно согласиться на брак, чтобы это повторялось с ней опять и опять каждую ночь и всю жизнь?! Нет! Мадара велел ей подумать, но какой с него был спрос? Он сам был мужчина — лучше, выше многих, но… Откуда он мог знать, и как мог понять, до чего отвратительно и болезненно было то, что соединяло мужчину и женщину воедино? Изуна долго лежала, смаргивая набегающую на глаза пелену слёз, уговаривая себя, что ей всё равно. Но потом застонала, приподнялась. Ей было не всё равно! И ей хотелось, биджу раздери, хотелось замуж за Тобираму! Такого большого, сильного… Изуна покусала себя за дрожавшую нижнюю губу, унимая слёзы и беря под контроль прерывавшееся дыхание. Она не верила! Не верила, что Тобирама задумал взять её в жёны, только чтобы издеваться над ней законным образом и вымещать прошлые обиды! Тобирама был… очень чистым. Не от мира сего. Холодным, чуть заторможенным, да, но таким… Ему никак не могла бы прийти в голову пакость и уж тем более он не стал бы вымещать ненависть к Учихам на женщине. Для ненависти к проклятому клану Тобираме вполне хватало Мадары. Но что тогда хотел от брака с ней Тобирама? Невинности? Увы… Детей? Невозможно… Семейного уюта? Насколько Изуна успела Тобираму узнать, тому не было никакого дела до домашнего уюта и вообще — не надо было никакого комфорта. Он был воин, мог есть сырое мясо и спать прямо на голой земле. Тогда зачем Тобирама возжелал себе жену, да тем более — её, Учиху? Изуна помассировала виски ладонями, понимая, что ответ на мучающий её вопрос ей сможет дать только сам Сэнджу…

***

— Так что мне передать Сэнджу? Хаширама сделался просто невыносим и регулярно насиловал Мадаре мозг расспросами. В перерывах между тем, как доводил его тело до изнеможения ласками. Учиха никак не мог противиться этому безумию. Сэнджу всё было мало, он готов был ласкать Мадару снова и снова. Тело Мадары всё цвело пятнами укусов и засосов. Нежная кожа Учихи реагировала сразу и выдавала Мадару с головой. Он даже ходил теперь по деревне в полном доспехе, вызывая опасливые настроения среди местного населения, не готовится ли на Коноху какого-нибудь вооружённого вторжения. Но отказаться от встреч с Хаширамой не мог, его тянуло к Первому, как и прежде, когда Мадара ещё сам хорошенько не понимал, чего ему от лучшего друга хочется. Вроде и знали они оба друг друга, как облупленных, вроде и незачем было так уж часто видеться и встречаться, всё равно только терзали друг друга поцелуями, больше похожими на укусы, и ласками, больше похожими на пытки. А поди ж ты… Мадара вновь поймал себя на мысли, что вновь глубоко задумался о Хашираме и их отношениях и совсем забыл, что задал сестре вопрос. Он вынырнул из своих сладких и тревожных грёз, посмотрел на Изуну, что застыла за их обеденным котацу с палочками в тонких пальчиках, не смея поднять на брата глаз. — Ты не решила ещё? Изуна молча пожала плечами. Губы её дрожали. Мадара вздохнул. — Поделись же со мной, что тебя тревожит? Ни звука в ответ. Мадара наклонился вперёд, вынул палочки из рук сестры, положил их аккуратно рядом с блюдом нетронутых онигири. Сегодня ни у сестры, ни у брата не было аппетита. И всё из-за Сэнджу! — Ты же знаешь, мне можно рассказать обо всём. Снова — ни гу-гу. — Изуна, скажи мне одно. Тебе Тобирама сам по себе, вот просто, по-человечески нравится или нет? Изуна подняла удивлённый взгляд на брата: — Да. Уже хорошо. Мадара вздохнул про себя. Уж как они с Тобирамой друг друга ненавидели, а как ни крути — придётся стать роднёй. Не так, так эдак. — Тогда что тебя тревожит? Я терпеть не могу Тобираму, ты знаешь… Но! Я отдаю ему должное. У него храброе сердце, твёрдые моральные принципы, честная душа. То, что мы не сошлись с ним характерами, тебя тревожить не должно. Тут есть что-то другое, Изуна? Как себе брат это представлял, как она могла ответить на такой вопрос? Как вслух-то было такое произнести? Конечно, сердце у Тобирамы было храброе, моральные принципы твёрдые и душа честная. Изуна и не спорила, но… Ко всему этому прилагалось и то, что Тобирама был мужчиной, большим и сильным. И одним только этим Изуну одновременно привлекал и отталкивал, пугал. Как человек Тобирама был хорош, а вот каков из него будет муж? Как поведёт себя он, когда Изуна, отдав ему свою руку, уже будет не вправе отказать ему ни в чём другом? — Изуна, — наклонился к ней Мадара доверительно, — послушай… Но Изуна изумлённо уставилась брату не в лицо, а куда-то ниже, в вырез ворота домашней рубахи. Замерла испуганно… Мадара инстинктивно стиснул пальцами ткань, стремясь закрыть всю в пятнах засосов шею, но Изуна уже всё увидела… И затряслась… Она помнила… Она знала, что это такое и отчего бывает. Её тело после всех жестокостей, что творили с ней обречённые на смерть пленники, всё было расцвечено точно такими же знаками, от ног до лица… — Братец… — потрясённо прошептала она. — Откуда эти укусы? — Пустое… — смущённо пробормотал Мадара, запахиваясь плотнее. — Кто с тобой сделал это? Взгляд Изуны остановился, в глазах начали разгораться красные огни Шарингана. — Не стоит внимания. Изуна, успокойся! — Тебя били? Кто это сделал? Мужчина? На щеках Мадары вспыхнули алые пятна. — Изуна, меня никто не бил! Где ты видела такого человека, что смог бы побить меня? — он стиснул руки Изуны и немного потряс её кисти, привлекая внимание девушки. Некоторое время Изуна сидела неподвижно, приходя в себя. Потом ошарашенно открыла рот: — Хаширама-доно… — Что? — обалдело переспросил Мадара. — Это сделал Хаширама-доно. Это он… Он сделал с тобой это? Изуна встревоженно вгляделась в ошарашенное лицо брата с красными пятнами румянца. — Да… — прошептал Мадара одними губами. Изуна вскрикнула и закрыла лицо руками. — Мужчины! Вы ведь оба мужчины! Зачем вы так делаете? Какая в этом радость? Неужели вам доставляет такое наслаждение причинять боль? — Изуна! Всё не так! — Мадара наклонился к сестре, напрасно стараясь отнять её руки от заплаканного лица. — Ты всё не так поняла! Он не делал мне больно! Это трудно понять, но выслушай же меня! Но Изуна уже ничего не слышала, выла в голос, как раненое животное… Ей казалось, весь её мир рухнул сейчас. Все, все мужчины были одинаковы. И брат был таким. И даже добрый и отзывчивый Хаширама! Все они знали и понимали только язык боли… Брат ведь любил Хашираму, а Сэнджу обходился с ним по-скотски, кусал, наверняка бил! Неужели, ещё и насиловал? Неужели? И Мадара ему такое позволял? Вот это и есть любовь? Неужто она бывает только такой? Мадара легко поднял Изуну, взял в объятия впавшую в прострацию девушку, качая её на руках, как младенца. Шептал ей нежное, успокаивал. Изуна не реагировала, лёжа в тёплых объятиях как неживая, не моргая уставившись куда-то поверх братнина плеча. — Скажи… — вдруг ровно и чётко, голосом, лишённым каких-либо эмоций, произнесла Изуна. — Скажи мне. Всегда так? Это происходит только так? — Что именно, Изуна? — осторожно поинтересовался брат. — Любовь бывает только такая? Когда тебя бьют, терзают и делают то, чего ты не хочешь? Мадара опустил голову ниже, прижался лбом к её плечу и долго думал над своими словами. Видимо, это и был краеугольный вопрос, мучавший Изуну при мысли о браке. — Поверь, — хриплым голосом наконец откликнулся Мадара. — Поверь, Изуна, любовь не причиняет боли. Ни душевной, ни физической. — Ты весь искусан… — Это от поцелуев… — Не бывает таких поцелуев! — Бывает… — тихо произнёс Мадара. — От них кружится голова… И делается так хорошо… Поверь мне, испытать это — всё равно, что вкусить наслаждения Чистого мира при жизни. Изуна молчала… Мадара поднял голову и не желая больше скрываться, заглянул сестре в глаза: — Изуна, любовь бывает только такой, как глоток бессмертия, выпитый из одной чаши вдвоём. Принуждения здесь быть не может. Вопрос в том, не побоишься ли ты пить…