А ещё жизнь хороша тем, что можно путешествовать

— Поедешь со мной в Америку? — Да хоть в Африку. © Брат-2

Поезда — восхитительны; я обожаю их по-прежнему. Путешествовать на поезде означает видеть природу, людей, города и церкви, реки, — в сущности, это путешествие по жизни. © Агата Кристи

      Лаунж The Blue Train кейптаунского вокзала почти полон. На диванах и в мягких креслах сидят элегантно одетые мужчины и женщины, несмотря на раннее утро лениво потягивают вино и ледяное шампанское, в центре салона на полу две сестрёнки-погодки в одинаковых розовых сарафанчиках возятся с куклами Blythe. Мимо, ловко огибая гостей и столики, бесшумно снуют официанты, в руках у них серебряные подносы с бокалами и кофейными чашками, из динамиков льётся ненавязчивая музыка струнного квартета Соуэто.       У конторки регистрации стоит высокий европеец. Он что-то неторопливо выясняет у клерка, облокотившись на стойку, чуть подавшись вперёд, отчего его футболка плотно облегает тело, обрисовывая рельефную спину. Дамы — одни украдкой, другие не стесняясь, в упор — оценивающе рассматривают объёмные бицепсы и крепкую шею, которую почти закрывают светло-русые вьющиеся волосы, ощупывают взглядом мощные плечи и ягодицы, туго обтянутые серыми льняными брюками.       Мужчина заканчивает разговор, благодарно кивает и поворачивается. Вид спереди не разочаровывает наблюдательниц, которые теперь могут определить и примерный возраст их импозантного попутчика — около сорока, вряд ли больше. Они всё с таким же неподдельным интересом оглядывают его загорелые руки и широкую грудь, отмечают ярко-синие глаза в обрамлении пушистых ресниц и неожиданно мягкую улыбку, предназначенную кому-то, кто сидит в глубине зала, вне досягаемости их любопытства. Он идёт к этому «кому-то», не отвлекаясь, не удостаивая ни одну из них и толикой своего внимания, и самые бестактные, задетые таким равнодушием, поворачивают головы вслед, наклоняются, вытягивая шею, пока наконец не видят конечную цель его пути — светловолосую девушку не старше двадцати двух-двадцати трёх лет в кружевной батистовой блузке и белых коротких шортах. Она сидит на диване, подобрав под себя загорелые ноги, её большие серые глаза лучатся искренней радостью при приближении синеглазого здоровяка.       — Женщины просто раздевают тебя взглядами, — говорит она ему по-русски.       — Какие женщины?       — Ах, ты, жесткосердный. — Она шутливо хлопает его ладонью по руке. — Они тобой любуются, а ты на них ноль внимания.       — Откуда же у меня возьмётся лишнее внимание, если оно всё принадлежит тебе? Или ты готова поделиться с ними? — дразнит он её.       — Вот уж фигушки. Я выцарапаю им глаза.       — Правда? — Мужчина, кажется, в восторге.       Он садится рядом, наклоняется и что-то жарко шепчет ей на ухо. Она смущённо смеётся, краснеет, испуганно взглядывает вокруг, словно кто-то может услышать и понять, что он продолжает говорить ей. Дамы, наблюдающие эту сцену, в скуке отворачиваются. Парочка так увлечена, что не сразу реагирует, когда рядом раздаётся деликатное покашливание. Мужчина нехотя отстраняется от своей молоденькой спутницы и поднимает голову.       — Мистер и миссис Бестужевы? — Невысокая коренастая негритянка в униформе персонала Blue Train вежливо кланяется.       — Да, — говорит он.       — Меня зовут Марджори, я ваш личный дворецкий в Голубом поезде, сэр, мэм. Если вы готовы, то я провожу вас в ваше купе.       К другим столикам тоже подходят работники из обслуги, все темнокожие, улыбчивые — в белоснежных рубашках, форменных тёмно-синих брюках, узорчатых сине-золотых жилетах с золотыми пуговицами и бейджиками на груди. Они разбирают своих подопечных, помогают с багажом, а потом уводят за собой. Лаунж постепенно пустеет.       Чета Бестужевых, подхватив небольшой чемодан и одёжный кофр, направляется на перрон за своей провожатой.       — Ваше купе предпоследнее, сэр, мэм, — говорит Марджори, снова почтительно склоняя голову. — В этом есть свои плюсы. Последний вагон это общая гостиная с панорамными окнами, а торец вагона просто одно большое окно. Вы сможете наслаждаться там видами, а я буду приносить вам напитки и закуски. В любое время дня и ночи я к вашим услугам.       Они идут мимо ярко-синего состава, сверкающего золотом окантовки окон и огромных витиеватых букв «В» на боку каждого вагона, а затем попадают внутрь экстравагантной и невероятно роскошной гостиницы в миниатюре — с лакированными деревянными панелями, устланным цветастым ковром полом, с блестящими латунными светильниками на стенах и просторными, оборудованными всеми удобствами купе. Бестужевы проходят в своё, и Марджори показывает им мини-бар, гардероб, сейф, отделанную золотом и мрамором ванную с феном, умывальными принадлежностями, тапочками и махровыми халатами, поясняет, как включать кондиционер и телевизор со встроенной видеосистемой, которая позволит супругам наблюдать окрестные пейзажи, словно из кабины машиниста.       — Мадам, — говорит она в заключение, — если вам требуется что-то погладить для ужина, то я к вашим услугам.       — Да, конечно, — говорит девушка и подаёт ей кофр с одеждой. — Здесь моё платье и рубашка и пиджак мужа.       Когда Марджори уходит, мужчина фыркает, снова переходя на русский:       — Надо же, какие строгости. То есть меня в футболке, а тебя в шортах в ресторан не пустят?       — Так написано в программе, — отвечает супруга. — Дресс-код очень строгий. Вечерний наряд для дам, джентльмены в пиджаках и галстуках. По желанию ужин могут сервировать в купе. Ты желаешь?       — Что?       — Увидеть меня в вечернем наряде?       — Лучше без него… и вообще безо всего… — Мужчина закрывает дверь на задвижку, девушка смеётся.       Поезд уже набрал скорость, покинул Кейптаун. Пассажиры не смотрят в окна, они заняты — переодеваются к бранчу, обедают, готовятся к экскурсии по старому викторианскому Майкисфонтейну, в котором Blue Train делает специальную остановку. Там их везут на двухэтажном ретро-автобусе к большой колониальной усадьбе XIX века, где они гуляют и пьют виски, затем возвращаются обратно в поезд, чтобы пойти в Lounge-вагон для послеполуденного чая или в Club-вагон выкурить сигару, посмотреть фильм и полистать газеты, а там и ужин скоро. У них дел невпроворот, успеть бы всё!       Персоналу тоже некогда любоваться красотами, и их заботы так же весьма разнообразны — погладить все эти Valentino и Etro, Zegna и Tom Ford, застелить тугими накрахмаленными скатертями столы в вагоне-ресторане, расставить вазы с живыми цветами, начистить до блеска столовое серебро и бокалы баккара. Повара, отмеченные международными наградами, уже начинают готовить по своим фирменным рецептам изысканные блюда, которые чуть позже сервируют с лучшими стелленбошскими винами.       Бестужевы не сидят в купе, принимая активное участие во всех развлечениях, предлагаемых путешествием, знакомятся с другими пассажирами. В общей гостиной в стиле тридцатых годов — с удобными диванами, большими кожаными креслами и лакированными кофейными столиками — говорливый немец, попивая дармовой виски, развлекает их рассказами о своём родном Мюнхене. Рассказывает он интересно, и девушка слушает заворожённо, чуть приоткрыв рот, изредка взглядывая на мужа вопросительно.       — Если хочешь, — говорит он ей, когда они возвращаются в купе, чтобы переодеться к ужину, — мы как-нибудь съездим в Мюнхен.       Она делает лёгкий макияж, закалывает волосы вверх, надевает длинное платье с глубоким V-образным вырезом, и он смотрит на неё одобрительно, проводит собственнически ладонью по полным полушариям грудей, затем становится сзади и помогает застегнуть колье из голубых танзанитов, целует в шею и шепчет:       — Вы восхитительны, сударыня. Но должен вас огорчить. Я женат.       Она счастливо смеётся заезженной шутке, поворачивается к нему, поправляет идеально завязанный галстук, смахивает несуществующие пылинки с пиджака и потом кладёт руки ему на плечи. Её глаза блестят озорством.       — Мы ей не скажем. Этой козе и так повезло с вами. — Она тянется губами к его губам.       Lounge-вагон гостеприимно встречает их шампанским и лёгким джазом, чтобы было не так скучно ждать ужина. Дамы в шелках и бриллиантах, мужчины в пиджаках и элегантных брюках, кое-кто даже в смокинге, — неторопливо переговариваются, делятся впечатлениями о прошедшем дне. Когда столики готовы, метрдотель, лопающийся от собственной важности, провожает проголодавшихся гостей, передаёт их официантам с рук на руки.       За окном уже темно, но внутри Blue Train ослепительно ярко от белоснежных скатертей, хрусталя и улыбок, от хорошей музыки и весёлых разговоров. Выбор вин и блюд радует даже самых привередливых — салаты из свежайших овощей, устрицы Knysna, копчёная страусятина и оленина, баранье каре на гриле, профитроли со взбитыми сливками и клубникой, манговый сорбет и панакота. После ужина пассажиры разбредаются по лаунжам — курящие уходят в голову поезда, некурящие в хвост.       И снова у Бестужевых интересные знакомства и содержательные беседы, коньяк для него и Klein Constantia для неё. Когда, уже за полночь, они возвращаются в своё купе, то обнаруживают, что на большой комфортный диван опущена из стены полноразмерная двуспальная кровать, в свете ночника на кипенно-белом постельном белье отливают золотом вышитые шёлком буквы «В». Мужчина удовлетворённо хмыкает, игриво приподнимая бровь.       Утром их будит солнце, и они нежатся в кровати, неторопливо наслаждаясь комфортной роскошью и друг другом под перестук колёс. После завтрака идут в гостиную и занимают кресла у застеклённого торца. В лаунже ещё безлюдно, но им и не нужен никто — они заказывают себе кофе и смотрят на убегающие вдаль рельсы.       — Скоро Новый год. Мы снова будем у твоих родителей? — спрашивает он.       — Конечно. Я уже звонила твоей маме и пригласила её.       — А… эээ… — Он делает паузу, подбирая слова.       — Нет. — Её ответ мгновенный, твёрдый, неожиданно резкий.       — Он мой брат. — По тому, с каким обречённым упрямством это произносится, ясно, что разговор между супругами ведётся не в первый раз.       — Я это помню. Но нет…       Закончить им не удаётся, в салон входят другие гости, они весело переговариваются, здороваются и рассаживаются рядом.       — Смотрите, страусы! — вскрикивает седовласая англичанка, опровергая устоявшееся мнение о чопорности и невозмутимости своей нации.       По мере приближения поезда к конечному пункту путешествия серые, ещё не одетые летней зеленью просторы постепенно захватывает цивилизация — железнодорожные пути и обочины усеяны обрывками картонных коробок, пластиковыми бутылками, одноразовой посудой и старыми рваными шинами. Пассажиры морщатся, недовольно поджимают губы, отставляя чашки с недопитым латте макиато, отодвигая от себя вазочки с малиной и голубикой. Аппетит испорчен, да и любоваться уже особо нечем, поэтому они покидают салон, остаются лишь Бестужевы и пожилой джентльмен из Лондона, с которым супруги познакомились на завтраке.       — Вы первый раз в Южной Африке? — спрашивает он.       — Да, первый, — отвечает Бестужев. — Хотим посетить парк Крюгера, жена давно мечтала. А после полетим в Зимбабве, посмотрим на водопад Виктория.       — Зимбабве прекрасная страна, — говорит англичанин. — Нигде вы так полно не почувствуете себя белым человеком. Наши чернокожие очень отличаются от афроамериканцев, этих избалованных, высокомерных нахалов. Здесь совсем другое дело. Апартеид давно сгинул, но почтительное отношение к белым осталось. Вы вполне сможете представить себя колонизатором, словно перенесётесь в прошлое…       Время от времени Blue Train замедляет ход или вовсе останавливается — то на станции, а то и в чистом поле.       — Почему мы стоим? — спрашивает девушка.       — В ЮАР это бич железнодорожных перевозок, — со снисходительной улыбкой отвечает всезнающий англичанин. — Скорее всего, мы пропускаем какой-нибудь пригородный поезд или электричку. Они здесь ходят непредсказуемо, расписание никогда не соблюдается.       — Вы ездили на пригородной электричке? — Девушка удивлена.       — Сохрани меня господь, мадам! Но один мой эксцентричный знакомый американец ездил. Это чудовищно. Маршрутов много, но расписаний нет, на составе пункт назначения не написан, вы можете только спросить, куда поезд идёт. Внутри вагонов грязь, ужасающая любого цивилизованного человека, постоянно ходят эти жуткие торговцы, в вечернее время вас запросто могут ограбить или даже убить. Белые в поезде вообще большая редкость.       Blue Train снова трогается, за окном виден пригород — скопление кособоких лачуг из гофрированных железных листов с облупленной краской и старых фанерных ящиков. На натянутых между домиками верёвках сушится бельё, в красной пыли играют дети и тощие собаки.       Девушка с тревогой взглядывает на мужа:       — Это мы сюда едем?       — Ну, не совсем сюда, — смеётся он. — Надеюсь, наш отель всё же не такой экстравагантный.       — Вы в Йобурге задержитесь? — снова подключается к разговору их собеседник.       — Нет, мы лишь переночуем там.       — И это правильно, сейчас там действительно нечего делать. А какой раньше это был прекрасный город… но они уничтожили его…       Англичанин поджимает губы, заставляя себя замолчать, ведь эта милая семейная пара едет отдыхать, ей нет дела до его боли. Но он не в силах сдержаться, его глаза блестят от негодования.       — Чёрные думали, что без нас они заживут припеваючи, будут, как говорит молодёжь, в шоколаде, — шепчет он еле слышно, скорее себе, чем им. — Голодранцы из Соуэто захватили лучшие районы. Они самовольно занимали квартиры, из которых бежали белые, но за жильё-то никто из них платить не хотел…       — Что такое Соуэто? — спрашивает девушка, она всё прекрасно слышит.       — Во времена апартеида там была резервация для негров. Там жил Нельсон Мандела. Именно оттуда эти зомби начали захват Йобурга… они выселяли белых из офисов, загаживали небоскребы Хиллброу и практически полностью парализовали экономику. Сейчас тот район превратился почти в достопримечательность, туда можно взять экскурсию. — Сарказм в голосе такой густой, что можно резать ножом.       Бестужевы переглядываются, но это остаётся незамеченным. Англичанин продолжает говорить, чувствуется, что у него накипело, и сейчас он выплёскивает свою обиду, боль и сожаление на абсолютно незнакомых людей.       — В центре города есть башня Ponte City, когда-то это был жилой комплекс. Сто семьдесят три метра, пятьдесят четыре этажа! — говорит он с горечью. — Там был внутренний атриум, шесть огромных пентхаусов с саунами и винными погребами и просто беспрецедентный вид на город. В девяностые всю эту красоту захватили негритянские наркоторговцы и уличные банды. Колодец атриума завалили мусором аж до пятого этажа. В конечном итоге им отключили электричество, воду, канализацию… Оттуда стала распространяться зараза… Власти даже хотели превратить башню в тюрьму.       — Вы там жили? — с сочувствием спрашивает девушка.       — Да… мы уехали в начале девяностых. Тогда многие зажиточные жители бежали, бизнес уходил из города. — На какое-то время он замолкает, мрачно провожая взглядом похожие на помойку обочины и покосившиеся, зияющие дырами заборы из металлической сетки, а потом продолжает: — Чёрные вылезли из своих резерваций и отправили туда белых. Сейчас те живут в пригородах, больше похожих на крепости, окруженные двухметровыми заборами с колючей проволокой и круглосуточной охраной. Город по-прежнему разделен, только белое и чёрное поменялись местами. Они хотели свободы, а получили лишь преступность…       Англичанин встаёт.       — Мы подъезжаем к Йоханнесбургу, до Претории всего тридцать километров. Вынужден покинуть вас. Простите, если испортил вам настроение, — говорит он с искренним раскаянием. — Кстати, у вас заказан трансфер? — Он хочет хоть как-то загладить свою вину, поэтому делится информацией: — В противном случае вас не выпустят из поезда. Если у вас не заказано такси, обратитесь к администрации поезда, и они свяжутся с вашим отелем по поводу встречи.       — Это очень любезно с их стороны. — Бестужев тоже поднимается с кресла, кивает учтиво.       — Нет, это не только любезность. Они оберегают своих гостей, — невесело усмехается англичанин. — Йоханнесбург был африканским Нью-Йорком, меккой для бизнеса, а превратился в Гарлем… Мадам, — галантно кивает он на прощание и уходит.       Через несколько минут Blue Train снова останавливается, на этот раз прямо напротив платформы пригородных электричек. Платформа так плотно забита ожидающими пассажирами, что за ними не видно здания вокзала. Сплошная стена из чёрных лиц почти неподвижна. Но вот люди на перроне видят элегантную пару внутри роскошного поезда, по рядам прокатывается оживление. Они начинают тыкать пальцами в этих двоих и темпераментно переговариваться.       Девушка бессознательно дотрагивается до своей шеи, где вчера красовалось ожерелье — дивный подарок мужа на годовщину свадьбы. Он видит этот жест и пытается успокоить жену шуткой:       — Мы словно в витрине магазина, верно?       — Скорее, в зоопарке, — сдавленно отвечает она. Ей не смешно. — Я чувствую себя обезьянкой в клетке…       Из-за вагона неожиданно появляются трое вооружённых мужчин, и её выбрасывает из кресла словно пружиной.       — О боже, что это?!       — Думаю, охрана поезда, — говорит супруг и становится рядом.       — Но они не в форме… они выглядят, как оборванцы… И у них такие огромные ружья…       — Это дробовики, — автоматически уточняет он. Ему тоже немного не по себе.       Мужчины медленно обходят состав, хмуро смотрят на растерянных туристов за стеклом и скрываются за поворотом. Девушка не шевелится, скованная нереальностью происходящего. Она испуганно оглядывает толпу на перроне, переводит суматошно взгляд с одного чёрного лица на другое. На одном из них вдруг расцветает белозубая улыбка, и девушка цепляется за неё, как за спасательный круг. Чернокожая пассажирка тоже молодая, статная, у неё высокий крутой лоб и короткие курчавые волосы, которые торчат вверх, забранные вкруг яркой повязкой. А улыбка тёплая, доброжелательная, ободряющая. Белая девушка из поезда несмело улыбается в ответ. Чёрная девушка на перроне поднимает руку и радостно машет. Поезд трогается. Белая девушка подходит вплотную к стеклу, улыбается искренне и благодарно, и тоже взмахивает ладонью в приветствии. Blue Train набирает скорость.