Я подарю тебе заботу

Истеричные всхлипы и завывания, которые не давали нормально дышать, постепенно становились тише, а потом и вовсе умолкли. Тело в его руках не дрожало, а о прошедшей истерике говорило лишь сбивчивое и хриплое дыхание; хотя и промокшее от чужих слёз плечо, которое вовсе не раздражало, служило неким подтверждением. Это странно - когда кто-то плачет у тебя на плече. Такое у Бакуго тоже впервые, поэтому он чувствовал, что что-то упускает, но видимо не столь важное, раз ребёнок больше не льёт слёзы. Глаза уже болели от того, сколько они не смыкались на протяжении долгого времени; даже голова болела, сжимая виски в тисках беспокойства. Подросток просто так и сидел всё это время, уже механически поглаживая неширокую спину - он не моргал, не говорил, не думал. Мысли, съедающие его изнутри, как черви-паразиты, разметались по разным углам, оставив лишь пустоту, стоило увидеть безжизненное лицо ребёнка. Это так омерзительно - такие больные люди должны сидеть в специальных учреждениях, а не гулять по улицам города. Но как найти этих психов? Как понять, что ты им никогда не станешь, если уже не являешься? Под рёбрами неприятно полоснули чем-то острым, вызывая сосредоточенную хмурость. Горячие ладони Шото наконец подали признаки жизни - видимо, у него затекли руки постоянно обхватывать шею студента. Мальчик аккуратно зашевелился на коленях парня, неуверенно опуская руки с широких плеч. Его дыхание было таким тихим и невесомым, что Кацуки всё это время думал, словно тот вовсе не дышит, но его выдавало с каждой минутой всё более мерное сердцебиение. - Бакуго- - Кацуки. - тихо, но всё же достаточно резко поправил ребёнка подрывник. - Кацуки, - малыш неторопливо отстранился от чужой груди; он всё пытался заглянуть в глаза одноклассника, уловить эту пустоту, хоть и не дотягивался до туда своей головой. Сложно было говорить с глазу на глаз, когда один из собеседников не опускает голову и демонстрирует свой острый подбородок. С такого ракурса Бакуго напоминал скучающего и надменного политика, который мерял безэмоциональным взглядом кого-то ниже чином. - Кому ты меня решил отдать? - практически шёпотом, сиплым и слабым голосом спросил ребёнок. Он слышал. Слышал эти торги и агрессивную "продажу" его самого. От осознания этого защемило где-то в груди в очередной раз - это кольнула совесть. Как же так? Как же этот малыш смеет рыться в его внутренностях и заставлять Бакуго извиваться от стыда? Это не его забота, не его вина и не его зона ответственности. По факту он живёт в доме с чужим ребёнком и обращается с ним, как с не нужной, но дорогой игрушкой. А чем он лучше того мерзавца? - Никому, - тихо, отдавая в груди приятной вибрацией, ответил он и подтянул опекаемого ближе. Уложил острый подбородок на худое плечо и продолжил смотреть в одну точку красными глазами: это всё дым. - Ты остаёшься со мной. - Но я же тебе не нужен, - в детском голосе ещё раз кольнул тот холод. - Я вообще никому не нужен. И вот только сейчас, держа столь беспомощное и действительно ранимое создание в своих сожжённых руках, он понял, что это не было холодом и безразличием. Это всегда было разочарование. Боль того ребёнка не была глупой обидой на отца, а апатия не была той надменностью. Захотелось покрепче сжать его, упрятать от своих же слов и закрыть наглухо уши - он не такой монстр, как остальные. - Двумордый, ты, - морщась от раздражения, что уже было его привычным выражением лица, начал молодой человек. - Не надо здесь разводить эти сопли. Надумал себе чего-то. Прекращай давай. - Ничего я не надумал! - обиженно и злостно вскрикнул мальчик, пытаясь выбраться. И его даже не держали, просто собственных сил не было на столь резкие действия. - Мама в каком-то отпуске, значит я был всё это время один. Фуюми не хочет впускать меня домой, а ты.. Ты.. - с заиканием слабого голоска стало ясно, что мальчишка вот-вот начнёт снова истерить. Ему это, вроде как, вредно. Красное лицо, нос весь в засохших соплях, глаза тоже краснючие, да опухшие, ещё и голос хрипит - вот-вот сорвётся. Нет, это не дело, надо как-то успокоить мальчонку; а ведь Бакуго очень не хотелось разбираться в ситуации его семьи - вот что уж точно не его дело. Всё, что касалось этого айсберга, имело значение только между ними, на их личных границах. Только Бакуго не заметил, как изрисовал личные границы и исчеркал их уже давно - он и сам запутался в этом лабиринте. - Ну всё, не ной, - цыкнул парень и, взглянув на, к его удивлению, заинтересованный вид ребёнка, неоднозначно хмыкнул. Пытаясь убрать прилипшие цветные волосы от мокрого лба своими перебинтованными пальцами, рассматривал пульсирующую венку от напряжения. - Сейчас ты умоешься, поешь, и мы поговорим без всяких истерик. Ясно? - Ты правда меня не отдаёшь? - с недоверием и явным страхом, точно тычет в пчелиный улей палкой, поинтересовался Тодороки. - Об этом и поговорим. Всё, слезай уже, мелочь, - но, завидев ещё больший испуг в разноцветных глазах, Кацуки с громким выдохом поправился. - Не отдаю, не отдаю. Всё, спрыгивай. Долго думать не пришлось, а подрывнику не пришлось всё это время держать ребёнка у себя на руках. Это была какая-то минутная слабость к более безобидному существу - материнский инстинкт на минималках, который его вовсе не устраивал. Вообще, Бакуго перестал соображать в тот момент, когда Шото пропал и включился его мозг в работу только сейчас. Всё до этого: полиция, одноклассники, скорая и звонки старшей сестре пострадавшего - было как в тумане; он ничего этого не помнит, ведь события прошли сквозь него, пока он пытался подсмотреть за состоянием опекаемого. Помнится только, сколько вопросов у служащих было к тому, кто ответственен за жизнь мальчика. Кажется, он упомянул Фуюми. Или вписал себя - он не помнит. Зато помнит, как Тодороки лежал в каталке скорой помощи без единого шевеления. Проследив за тем, как ребёнок уходит в ванную, ученик спустился на кухню, попутно ища номер в телефонной книжке. Он скинул с себя халат для готовки и вернулся к помешиванию дзосуи. Было запарно готовить его, но мелкому нужно больше энергии - остальную, как выяснилось, у него нагло забрали. В приложенном к уху телефоне послышались короткие гудки, и трубку тут же взяли. - Бакуго? Да, я уже скоро подъеду, тут пробка. - запыханно и рвано разговаривала девушка и, кажется, попутно всхлипывала. - Ясно. Шото очнулся. - кратко констатировал факт юноша, убирая огонь. Он накрыл суп настояться, а сам принялся убирать кухонную утварь в раковину и по ящикам. Чисто механически, пока голова гудела от кружащей там пустоты. - Да? Правда проснулся? - было слышно, как старшая сестра обрадовалась и облегчённо выдохнула. - Чёрт, я.. Как он себя чувствует? Вы голодные? Я смогу заехать в кафе и взять якисобы. О, нет, собы, Шото- - Да, да, очень любит её, я понял, - раздражённо перебил её Кацуки, начиная перемывать посуду под тонкой струйкой воды, чтобы всё чётко слышать. - Нет, мы сейчас будем есть. Но, если хочешь оплатить все мои страдания, то купи продуктов. Жрёт, как троглодит. На том конце повисла тишина, из-за которой Бакуго смог услышать гудки пробки и прерывистое дыхание. Видимо Фуюми всё никак не могла привыкнуть к неуважительной форме общение со стороны ученика. - Да, я куплю, - выдавила из себя она и громко шмыгнула. - Мне так жаль, что я не забрала его. Так жаль, что мы тебе докучаем. Прости, это не твоё дело, но- - Ты что-то приготовил? - сзади послышалась аккуратная поступь и тонкий голосок ребёнка, отчего Кацуки резко развернулся в сторону звука с доской для разделки на перевес. Ничего не ответив, молодой человек молча указал подбородком на стол, и вернулся к посуде телефонному разговору. Отмахнувшись от этого бабского нытья, он грубо скинул номер и отбросил телефон куда-то на кухонную тумбу. Поздно жалеть - жалостью всё равно ничему не поможешь; а ему так вообще плевать. Что сделать, раз он уже втянут во всю эту сомнительную историю? Выход либо через чей-то квирк, либо в окно. - Съешь за милую душу, - поставив перед ребёнком тарелку, обозначил подросток и уселся напротив, уверенно беря ложку. - Сюда едет твоя сестра. - Чтобы забрать меня? - то ли с откровенной радостью, что задело Бакуго, то ли с отчаянием спросил ребёнок. - Да что ты заладил? - рыкнул на того ученик и ткнул в сторону парня ложкой. - Сестра переживает, сюда поэтому и едет. Куда поедешь ты или не поедешь, решаешь ты. С ней и будете говорить, где твоё место дислокации и где тебе будет лучше, - на последних словах Бакуго даже притих, прожёвывая рис. Кое-что болезненно ныло внутри - это ощущение промаха, поражения. - Не уследил я за тобой, короче.. Снова повисла эта крутящая тишина, в минуты которой Тодороки с откровенно вымораживающей жалостью смотрел на своего опекуна и всё сомневался что-то сказать. Вновь захотелось гаркнуть на него за такую неуверенность, но не успел этого сделать, как ребёнок всё же подал голос. - Я хочу остаться с тобой, - уверенно ответил Шото и неумело взял в руки ложку. - Я люблю Фуюми, но не хочу домой, - под заинтересованный взгляд ученика он начал мешать еду с характерным стуком. - И ты хорошо следишь за мной, просто я проблемный. - уже более тускло добавил мальчик, перед тем как хлебнуть бульон. Не думал Кацуки, что может испытать такое облегчение и такую тревогу одновременно. Вообще, он может выкинуть мальчишку на улицу, может сплавить его к сестре или к Деку, который уже успел написать по поводу своего предложения, но он словно не мог избавиться от какой-то вредной привычки. Он не мог выносить детского лепета и этих слёз, нытья и придурковатости, но он будто захотел стать гарантом спокойного детства Шото - тем, чего у него не было. И пусть этот двумордый ничего не вспомнит, - а Кацуки на это надеялся - но сейчас и с ним он станет настоящим героем. - Ещё какой проблемный, - усмехнулся юноша. - Не смей больше давать дёру, я еле долетел до него. Половину города разворотил. - Ради меня? - воодушевлённо изумился ребёнок и ожидаемо облился горячим супом. - Мать твою, - зашипел ученик, уже нагибаясь через весь стол к мальчику с салфеткой. - Двумордый, ну ты и рукожопый. Ради тебя, ради тебя.. Ради твоей жизни, придурок мелкий. Я вроде герой, как никак. Непривычное чувство - очередное поражение мозга и нервной системы рядом с таким обезоруживающе честным и открытым Тодороки. Смущение от своих же слов подловило на повороте, нагоняя краски на самых кончиках ушей. - Ты герой. Мой герой. - Шото слабо растянул губы в прямой улыбке, но разные глаза говорили многим больше, чем это выражение лица. Мой герой.