Я подарю тебе заботу

Хрупкий мир - пузырь малой вселенной с отростками противоречий наружу. Истинное умиротворение и бесконечный свет. Чужое молчаливое присутствие, редкие прикосновения, которые преследуют тебя даже во сне: фантомные, как и собственное дыхание. Ты сливаешься с атмосферой, тонешь в ней, как в самой тягучей сладости и стараешься не смотреть в зеркало, чтобы не наблюдать этих изменений. Чтобы ни в коем случае их не видеть. Отрицать собственное спокойствие и постепенно смягчающиеся шаги. Не признавать порывы прикоснуться к разноцветным волосам, как будто это нормально. Как будто так было всегда. Но пальцам так привычно скользить по мягким локонам, что ты уже списываешь это на мышечную память. Дни бежали неумолимо быстро и тянулись внутри вакуума настолько протяжно, что у Бакуго перехватывало дыхание, как от перепада температуры рядом с собой на постоянной основе. Но он уже привык. Именно, что привык ко всему: к тихому десткому голосу, к редким улыбкам, - они были обращены только ему - к тренировкам в качестве наставника, к совместным приёмам пищи, к постоянной помощи кому-то, к объятиям в полной темноте. Тяжесть на его спине - этот груз был практически невесомый; пока он читал, а ребёнок ютился повыше, свисая головой с плеча, абсолютно молча разглядывая материал, который ещё не знает. Он был так безмятежен и при том уважителен к Бакуго, что в сосудах взрывались тромбы от щекотливого "Кацуки". Ребёнок никогда не отвлекал единственного взрослого, не начинал первым разговор, ведь знал, что тому проще подавать, чем принимать слова. Не просил лишний раз о чём-то, но Бакуго и так выполнял каждую немую просьбу, не придавая значение постоянному присутствию Шото подле него. Фуюми заходила через день, приносила еду, слова благодарности и забирала покой. Женщина забирала у Бакуго разноцветную макушку, перетягивая одеяло на себя. Они в основном сидели в гостиной, пока тот тренировался во дворе и злобно, скорее обеспокоенно, зыркал сквозь стеклянные двери. За пределами дома в такой день неожиданно распогодилось, а на душе Бакуго тянулись тучи. Это было неправильно. Вечное присутствие ребёнка рядом, глупое желание не упускать его из виду. Сердце заходилось в подступающей панике, если Шото отходил на него больше, чем половина часа. Это, определённо, ненормально. Хочется попросить Тодороки вместо очередного конструктора собрать мозги Кацуки - прошлые он точно вышиб. - Полиция ещё не нашла ребёнка, - устало шепчет старшая Тодороки, когда её брат не слышит. - Проверили все школы, но нет никого с такой причудой. Есть похожие, но тесты ничего не дали. Даже отец начал независимое расследование, ведь не верит в силы правоохранительных органов в этом вопросе, слишком долго. Кажется, они после его похода в участок, начали работать усерднее. Кацуки на это лишь усмехается в кружку, не сводя красных глаз с ребёнка развалившегося на ковре. Насколько же ситуация патовая, если такой твердолобый мудак, как Старатель, подсуетился, надавив на полицию званием героя номер два? В голову лезли неприятные мысли по поводу и без. Страх медленно пробирался под кожу ученика, ведь каникулы уже подходили к своему каноничному завершению, практика у Бест-Джинса стучалась и по почте, и на звонках, а у него в руках ночью жался Шото. Вдруг это надолго? Вдруг двумордый так и останется таким? Начнёт расти заново. Бакуго не сможет оставлять его вечно, не будет растить под своей опекой ребёнка - он сам ещё ребёнок, как минимум. Как максимум, это не его зона ответственности и вообще ему это не нужно. Да, ему вообще-то, если никто не забыл, это не нужно! Соответственно, такой юный Шото вернётся домой, а дальше что? Для него время обернётся вспять и всё будет иначе. Тодороки уже будет совсем другим; а когда пойдёт в юэй, то Кацуки уже давно его окончит, будет героем номер один, но без сильного соперника раздражающим фоном. Одна мысль об отсутствии Шото - взрослого Шото - наносила ноющую боль и тупые удары в грудь. Это эгоистично и безумно, но Бакуго, сколько не хотел рушить их мир, ровно также жаждал возвращения этого отморозка в школу. Он ждал их совместной тренировки; ждал в гуле класса еле слышного шёпота; ждал его несуразных попыток говорить что-то стоящее и тупого взгляда, будто сквозь оболочку прямо до печени. - Кажется, что это затянется, прости, - выдохнула Фуюми, уткнувшись лбом в горячую чашку кофе, который она им сделала, - Поэтому я поговорю с отцом, чтобы он.. Чтобы мы.. - Кацуки чётко видел даже краем глаза, как дрожат напряжённые пальцы на керамическом изделии. - Я буду заботиться о нём столько, сколько потребуется, - практически утробно прорычал Бакуго, словно оскорблял сам себя своими же словами, - Он ко мне слишком привязался, - он тоже. - И это ваша чёртова вина. У Кацуки разрыв всей сердечно-сосудистой системы, у него воспаление мозга и опухоль на языке, нарывы на ладонях и выжженые глаза - иначе объяснить всё происходящее в течение полутора недель в этом дома нельзя. По-другому его нежелание отпустить Шото домой невозможно. Сплошной аморальный поступок в пользу обладателя взрывной причуды. - Отец начал им интересоваться, - после недолгой паузы добавила Фуюми, убрав кружку от лица. - Он правда беспокоится и винит себя в произошедшем. Считает, что это неправильно, раз Шото живёт у незнакомца. Со спортивного фестиваля он от тебя не в восторге. - Как будто я от него в восторге! - Бакуго, - она смотрела на него уже предельно серьёзно и это добивало остатки гордости, потому что Кацуки мысленно уже ползал на коленях перед девушкой и молил о законном мире в пределах этого дома. О мире не для него, а для маленького Шото. Содрогался в приступах тошноты и желании испепелить самого себя за сплошное унижение, но продолжал ползать. - Нам придётся его забрать. Ты же сам всё понимаешь: Шото должен быть дома. Даже если в ближайшие сроки найдут обладателя причуды, не факт, что ребёнок хорошо её контролирует и сможет отменить. Он понимает это лучше всех, отчего ночью спать спокойно не может, разглядывая лицо ребёнка. Он знает уже наперёд весь худший расклад, как-то ностальгически смотря запись спортивного фестиваля, где он палит самым мощным ударом по остолбеневшему в момент Тодороки. Ему кишки хочется выдрать себе без обезболивающего, ведь это не будет критичнее потери противника, которого он воспринимает, как угрозу. Мидория и Тодороки единственные, кто мотивируют его работать ещё усерднее, чем он мог бы. Раньше он преследовал цель быть лучшим, но после того, как увидел их силы, появилось жгучее желание быть лучше их. Он получал доходящее до тахикардии удовольствие, если мог превзойти обладателя сразу двух причуд. Упивался одной мыслью, что он, в отличие от половинчатого, свой потенциал не скомкает и выкинет в мусорку. - Этот ублюдок ни черта не смыслит в детях, - тише, чем он ожидал, выплёвывает Бакуго, встав лицом к собеседнице. Он тоже настроен серьёзно, - Как я смогу называть себя героем, если отдам в его лапы этого придурка? Чтобы он снова искалечил ему психику? Знаешь, что твой брат вообще по дому не скучает? А? По маме конечно, да, но не по дому. А мы с тобой прекрасно знаем, что его долбанной матери там нет и не будет. - его сейчас вырвет. Тишина звенела в голове колоколом, точно такая же окружала: Фуюми молча смотрела на него с некой незаконченной нотой оскорбления и даже злости. Чтож, кажется, за несколько встреч он довёл её - он это умел, а иногда даже стремился. - Ты переходишь все границы. - единственный ответ, что у неё находится. - Сложно этого не делать, когда Шото находится на моей границе. Вы его отдали, как драного кота и, имея кучу возможностей вернуть назад, отказывались от каждой. До начала моей практики, я тебе клянусь, он отсюда не выйдет. Он не поедет домой ни сегодня, ни завтра. Так хочешь вернуть его в ад раньше времени, значит этот дом, весь блядский квартал, я обещаю тебе, взлетит на воздух. Эгоизм и геройство находятся на тонкой грани одной и той же сущности. Добавьте упрямство Бакуго и у вас получится настоящий алмаз, который не крошится даже под прессом. Это неправильно, Кацуки знает, точно знает, как своими же руками переплетает нити детской привязанности в настоящий канат, но не может остановиться. Он убеждён, что в его силах помочь Шото устоять, хотя больше всего он страшится копии его одноклассника. Жалкого подобия взрослого Тодороки. Потому что со всей своей напускной невозмутимостью, грустью в разных глазах, жестокостью и непомерно глупой добротой одновременно он был идеальной версией себя. Раздражающей, туповатой, предсказуемой и поражающей, но идеальной. В этом и был весь он. Все его недостатки заставляли Бакуго злорадствовать и двигаться напролом, чтобы доказать ему, самому себе, что он лучше. - Бакуго. - предупреждающе начала сестра, но её тут же прервали. - Да боже, вы, блять, гляньте на него, - злостно фыркнул парень, указывая сквозь всё пространство на ребёнка. - Откуда вы вообще можете знать, что причуда не испарится вот сейчас? - он потряс рукой в направлении Тодороки, но чуда не произошло. Это уже Шапито. В главной роли клоуна лично Кацуки Бакуго. Скачет тут, несёт несносный бред и сам с себя всё в большем шоке пребывает. Его главный номер - истеричные удары головой о стены. Чёртов попрыгунчик. - Я тебя поняла, - тяжело, скорее удручённо, вздохнула Фуюми, уже который раз за разговор. - Меня радует, правда радует, что у Шото есть такой заботливый друг. Тревога. Тревога, сигнал бедствия, Годзилла уже крушит все последние нервные клетки. Они не друзья! Что этот мелкий говнюк успел наговорить своей сестре? Заботливый?! Бакуго то?! Вовсе не так. Он просто лучший, даже в заботе. Кацуки в этот момент трясёт остатки своей былой гордости, как умалишённый. - Только не тебе решать, что будет лучше для него, а что хуже. Да, я рассказала тебе, что сделало Шото таким, каким сделало, но это не даёт тебе право ополчиться на нашего отца. Не могу также сказать, что тебя вовсе не касаются дела нашей семьи, ведь ты ближе, как никто другой сейчас, но, - он это "но" готов вместе со всей речью Фуюми смыть в унитаз. - Мы его семья.. Бакуго, мы его семья, не ты. И мне тоже страшно, что причуда не исчезнет, но отец меняется и, быть может, всё будет по-другому. Катастрофа десятого уровня - природный катаклизм, не иначе. Рёбра сами заходили, перебираясь друг на друге с мелодией глухого рычания. Нахер семью Тодороки. Старателя нахер. И Фуюми тоже нахер. Такой Шото, им что, второй шанс? Да что вы?! Это бесчеловечная бредятина, которая уцепилась за в начале отрезвляющую речь. Теперь хоть малейшее желание вернуть миниРоки в дом отчий испарилось, как любая влага на его левой стороне. Не ребёнок, а проект по спасению прямо. - Вы все ублюдки, - грозно, сквозя открытой ненавистью, подытожил Кацуки. - Срать я хотел на вашу семейную идиллию. Как можно было прожить с ним под одной крышей столько лет и так и не понять, что он за человек? Мне хватило недели. Наверное, я, блять, поэтому не собираюсь раньше срока выдавать его за порог вашего дома? - Раньше срока, - глухо повторила Фуюми, поджав губы. Вот кого-кого, а её точно колола совесть и последствия ранее принятых решений. Она одним своим видом показывала, что жалела о сбросе ответственности на Бакуго. Жалела и благодарила. - Обещаю тебе, что с Шото ничего не произойдёт потом. Я буду очень стараться, чтобы его жизнь была другой. Не ради себя и семьи, а ради него. Плиты в земной системе Бакуго с грохотм сдвинулись, но виду он не показал, всё также наливая кровью и без того алые радужки - пускал её туда, как через игру капельницы. Возможно, одного упёртого человека хватит, чтобы не допустить новых ошибок; а он был уверен, что даже мягкая Фуюми была упёртой, как баран, ведь это, чёрт их дери, адская семейка Тодороки. И Шото был непробиваемым, иначе как объяснить его веру в собственные принципы, которые сдвинуть можно, только заранее подорвав. Как хорошо, что у Кацуки именно такая причуда. - У меня ещё три дня. Если ты или, не дай бог, старикан заявитесь мне на порог до этого момента, столкнётесь с человеком во много раз смертоноснее, чем я. Фуюми глупо проморгалась и вопросительно пожала плечами: казалось бы, куда хуже Кацуки. - Моя мать. Слушать лепет о скором возвращении родственников Бакуго не собирался: и так его скоро ждёт похоронный марш и присяга в одном лице, ведь что-что, а "завести" ребёнка в отсутствие родителей дома какой-то иной уровень бунтарства. Они, конечно, это обсуждали, как лично с Фуюми, так и через Бакуго, но старики отнеслись к этому скорее, как к "друг поживёт" в их отсутствие. А столкнуться с реальностью им предстоит чуть позже, хотя они уже нервничали: Мицуки орала в трубку вдвое больше. - Половинчатый. - Кацуки навис над бедствием размером с коллекционную куклу и чуть пихнул того в бок. Шото тут же перевернулся на полу, сплетая белые пряди с, насколько это возможно, белым ковром. И он вновь широко улыбнулся, изгибая овальные глаза в смешном прищуре. Зрелище достойное всего того лая с его сестрой ранее. Даже гордость подсобралась хотя бы в единую массу, приосанилась и ткнула в это олицетворение успеха тяжёлой психиатрии или, иными словами, в успех Бакуго. Что-то Шото не радует Фуюми такими лыбами, сдерживается. А как обратиться к Кацуки, так парад "мисс Вселенная", только ручкой помахать. - Я снова оставил тебе фигурку Всемогущего. - радостно прощебетал ребёнок и поднял игрушку вверх. Блять, это противозаконно.

***

- Хватит носиться по дому! - Бакуго рявкает так, что кирпич на стенах сыпится. - Вы, придурки, не в гостях! Ещё раз я услышу твой слоновий топот, дерьмовая голова, и кремирую одним щелчком! Как он это допустил? Его, конечно, уговаривали, но не настолько, чтобы Кацуки располовинился с апокалипсическим хлопком и образовал новую чёрную дыру. Это больше было похоже на хитроумный идиотский план Деку: как же забавно обводить ему друга детства вокруг пальца уже в который раз. Вопрос в лоб о посещении Тодороки поддался жёсткой критике, как журналы во времена советского союза, но до расстрела у стенки так и не дошли. Ведь Мидория заручился поддержкой Киришимы, который точно ходил на собрания клуба по контролю агрессии, а ещё был твердолобым настолько, что причуда его держалась лишь на упёртости. Слово за слово, парочка "Баку-бро, мне нужна помощь с английским" и "мне жуть, как интересно, насколько Тодороки маленький" - хуяленький - и Кацуки сжалился над этими уморышами, благосклонно пропустив их в свой дом, но ружьё от виска не убрал. Ещё не ясно, у чьих висков оно находилось: их или Бакуго. Теперь в конце уравнения в доме было плюсом два оглоеда и один напуганный Тодороки. Стоп. Напуганный? Шото по дому вообще не носился, не играл ни в прятки, ни в догонялки - скорее, он даже не знал об этих играх, ведь с таким папашей можно было только пулять друг в друга огненные шары вместо мяча. А сейчас мчался так, будто он сбегает от ужасной смерти с лицом сплошной конвульсии. Красная и, очевидно, дурная башка неслась следом, расставив руки, чтобы схватить ребёнка. Киришима, ну и придурок, раз решил, что Тодороки с ним играет. - Кацуки! - истерично крикнул ребёнок, врезаясь в опекуна на полной скорости. Холодные от страха ладони мёртвой хваткой вцепились в майку. У Бакуго и самого всё внутри похолодело от такого непривычного тона ребёнка. Он ответно подхватил Шото в неком подобии объятий и тут же завёл его за спину, создав не просто преграду, а военную крепость. Из окон стены могли сбрасывать бомбы - искры в вытянутой ладони были тому подтверждением. - Ой-ой-ой, Бакуго, только не пали, - это, блять, подействовало. Киришима затормозил на ходу, поднимая руки в безоружном жесте. - Больше не буду бегать, чего взрывать то сразу? - К-каччан, Киришима очень хотел развеселить Тодороки-куна, - заика подал голос где-то со стороны, жестикулируя до головокружения быстро. - Мы с уважением относимся к твоему дому, п-просто Тодороки-кун показался таким грустным- - Потому что вы ввалились, придурки! - руку подросток не убирал, предупреждая каждого, что даже один шаг в их сторону будет стоить кому-то сожжённых бровей. - Он не грустный, он спокойный! А из-за вас у него будет инфаркт! Ты, - Бакуго угрожающе махнул в сторону друга, чуть сдавив ткань футболки Шото, - Ещё раз за ним погонишься, я взрывной волной тебе все зубы выбью. А ты, - он повернулся уже к Мидории, оголяя свой самый жуткий оскал из запаса. - Будешь бубнить, полетишь с крыши второго этажа, но вместо батута будет ядерный гриб. Ещё какое-то время в гостиной стояла тишина, ведь как вообще двинуться после столь серьёзных угроз. Даже Киришима напрягся, хотя кто-кто, а он то точно мог выдержать взрывы Кацуки. Не раз доказывал это, влезая в самое пекло. Наверное, только он и сенсей имели управу на такого взрывного человека. С тыла пошевелились: это Шото подал признаки жизни, вылезая из "укрытия" без особого сопротивления. Разномастные глаза с открытым удивлением пробежались по гостям и, заметив отсутствие каких-либо движений, намекающих на продолжение погони, их обладатель окончательно встал на равне с Бакуго. Хватка на чужой футболке чуть ослабла, пока Тодороки уже с интересом рассматривал нарушителей покоя. - Тодороки, - Деку ласково улыбнулся ребёнку и тут же облегчённо вздохнул. - Извини, что напугали тебя. - Обычно дети сразу начинают играть в догонялки, - еле размыкая губы, в оцепенении вымолвил Эйджиро и аккуратно подошёл к паре неразлучников. Взрывоопасная рука опустилась, но владелец причуды был всё ещё напряжён и готов был сорваться: это читалось в стойке и напряжённых плечах. - Ты не любишь играть в них? Наверное, ребёнка кольнула совесть, иначе откровенное замешательство на его миниатюрной мордашке не описать. Шото не уверенно, но отрицательно покачал головой, поближе встав к единственному знакомому лицу в комнате. - Мы неправильно начали, - всё ещё с улыбкой сказал Изуку, тоже подойдя ближе. Юный герой опустился на корточки и протянул свою руку в знак приветствия. - Я Мидория Изуку, твой одноклассник в школе ЮЭЙ, приятно вновь познакомиться. Красные глаза, как из тени, следили за каждым движением подростков, но больше, конечно, за реакцией половинчатого. Вдруг он снова испугается этих оболтусов? Тогда Кацуки моментально пожалеет, что впустил их сюда, и вышвырнет, только дай повод. Из под длинных ресниц он мог видеть, с какой надеждой и осторожностью на него смотрит ребёнок и точно чего-то ждёт. Неосознанно Бакуго кротко кивнул ему, как призыв к действию. Эти двое, конечно, не то чтобы в списке любимчиков, особенно Деку, но и вреда они не принесут, особенно маленькому Шото. - Я Тодороки Шото, приятно, - он вложил свою ладонь в чужую шершавую и потресканную, добавив чуть тише. - познакомиться. - А я Киришима Эйджиро, - наконец красноволосый вышел из ступора, улыбаясь своей акульей рожей. Он также подошёл ближе, присаживаясь на корточки рядом с бесполезным. - Ещё раз извини, что я тебя напугал. Знаешь, ты не из пугливых. Это точно. Половинчатого засранца можно было обозвать по-разному, но трусом язык не поворачивался. Как и слабаком. Хотя, Кацуки называл его и так, и так: для этого лично у него есть все основания. Тодороки был закрытой скорлупой, где внутри копошились все его страхи и не давали верных решений; заставляли уходить от того, что действительно его может задеть. Это сплошь противоречие могло броситься под пулю за друга, но не могло свободно использовать левую сторону, избегая части своей сущности. Бакуго уже задавался этим вопросом: чего боится его одноклассник? Ответ пришёл неожиданно, когда миниШото уже в который раз ютился у его груди под куполом ночи и решил поведать подробнее о том, почему он не хочет спать один. Маленький Шото боится отца, а взрослый боится самого себя. - А ты говори больше. - фыркнул блондин и, всунув руки в карманы, недовольно ссутулившись, рухнул на диван. - Во что ты любишь играть? Мы пришли тебя развлекать, а то твоя нянька вряд ли тебя балует хоть чем-то, что несёт позитивные эмоции. Голова Киришимы будет хорошо смотреться на двери его комнаты. - Кацуки со мной играет, - немного обиженно пролепетал Тодороки. - С ним весело. Двое уставились на ребёнка, будто он какой-то новый вид зверя. В неком роде так и есть. Слова "Кацуки" и "весело" в одном предложении их явно смутили. Нет, конечно, с ним было весело, когда он спокоен: только спокойствие составляло около двух процентов его жизнедеятельности, а остальные девяностно восемь грань безумия и ярости. Обычно с ним было, как помягче выразиться, захватывающе. Да, настолько, что у тебя сердце пульсировало где-то в горле, а холодный пот струился от лица до пяток. - Не сомневаюсь, - громко, придурок, усмехнулся Киришима и обратил своё внимание на хозяина дома, - Тодороки называет тебя по имени и считает весёлым. Удивительно, как мило ты с ним поладил. - дважды придурок. - Это не двумордый, - недовольно и привычно громко нашёлся Бакуго, подперев щёку рукой. Его глаза впивались лишь в маленький силуэт, что о чём-то весело переговаривался с Деку. Ну конечно же ребёнок не устаял против этих дурацких веснушек и обнадёживающей улыбки. - Он ведёт себя абсолютно иначе, поэтому я не считаю, что это тот ледяной мудак. - Ну да, а дело только в этом, конечно. - На что это ты намекаешь, дерьмо в голове? Киришима вместо ответа лишь неоднозначно пожал плечами и опять увлёкся ребёнком. Несомненно, эти двое тоже чувствовали колоссальную разницу между двумя образами и в какой-то мере опасались этого. Для тактильного Эйджиро было вообще большим удивлением, что постепенно Шото не пытался уйти от чужого прикосновения, а начинал под них подставляться: двумордый из их класса либо никак не реагировал на нападки одноклассников, либо молча выворачивался из их лап - хотя, мало кто решался потрепать эту принцессу за плечо. Было ощущение, что если его тронуть, то ты умрёшь от обморожения. Даже мёртвого разговорят, ведь Шото уже охотно шёл на диалог - по большей части в роли слушателя. Однако, на все вопросы подростков отвечал, иногда поглядывая на Кацуки для знака одобрения, а тот, как болванчик, автоматически качал ему головой. Вообще, подрывник ощущал, будто привёл одноклассников полюбоваться на нового домашнего питомца и те умилённо скакали вокруг котёнка, а не разноцветного айсберга. Странное и не то чтобы приятное чувство, но Шото уже чувствовал себя среди них свободно, а поэтому сущность неожиданно возникшего за это время защитника глухо порыкивала и садилась на цепь. - А вы смотрели новый мультфильм про монстров? Недавно по телевизору крутить начали. - Дерьмоволосый, тебе пять? Ты что смотришь вообще, заняться нечем? - Да я не.. - Киришима очевидно замялся, но тут же добродушно заулыбался. - Какая разница? Ты за ребёнком следишь, так что точно показывал ему мультики. Вы же не смотрите только передачи про героев? - Только это ему и показываю, чтобы совсем мозг в кисель не превратились. - самодовольно усмехнулся Бакуго. - Мы не смотрим мультфильмы, потому что это трижды дерьмо. О, как. В полном недоумении все в комнате тот час же умолкли, ошарашенно пялясь перед собой в никуда. Кажется, у Мидории вся жизнь летела перед пустыми глазами, а у Киришимы осколками летел образ их идеального одноклассника. - Ой, - спохватился Шото, прикрывая губы рукой, испуганно поглядывая на всех присутствующих. - Извините, я не знаю.. Как так.. Но кому было весело - это автору столь красочной цитаты. Кацуки заливался громким и надрывным смехом, катаясь по дивану, как юла. Он то пытался держаться за живот, то за мягкую обивку, разрываясь от громких приступов. - К-каччан, это плохо! - взвыл Изуку, быстро махая перед разноцветными глазами. - Тодороки, забудь это слово и не говори его при Старателе и сестре, пожалуйста! Каччан, хватит, это не смешно. - Это охуеть, как смешно, - сквозь истерический хохот выдавил из себя блондин и ткнул в сторону ребёнка, будто это самый смешной анекдот в его жизни. - Боже, двумордый, скажи это ещё раз! - Тодороки.. - сокрушённо промычал Киришима, закрыв нижнюю часть лица в настоящем ступоре. - Каччан, прекрати! - Нет, нихуя, не указывай мне, как выражаться в собственном доме, - грозно ткнув в сторону лузера, Бакуго вновь глянул на разномастную макушку. - Я научил его слову "дерьмо"! Он моё протеже! Смотрите, я и перевоспитать его могу. Ужас подкрался незаметно. Бакуго тут же ошарашенно уставился на миниатюру Тодороки, как на восьмое чудо света. Точнее, как на уничтожение этого чуда. Нет, Кацуки подозревал, что чёртова семейка может его переделать, но почему-то Бакуго совершенно забыл, что и он может его перекроить. Откровенный мрак и неподдельный кошмар: перевоспитать Тодороки? Нет. Нет, нет и нет. Это определённо не то, чего хочет ученик. Он уже смирился с мыслью, что хочет защищать этого идиота, пока есть возможность, хранить всю окружающую безмятежность, как можно дольше; но переделывать? Только не это. А что, если спустя год Тодороки вернётся в свой возраст, в школу, но он перестроится под новый лад, который ему задал Бакуго? Может, он вообще берёт его в пример? Может, у него в точно таких же разноцветных мозгах поселилась мысль, будто Бакуго - это то, к чему нужно стремиться? Господи, он об этом не думал. И чем больше думает, тем больше разрастается его тревожность. Ещё немного и у Кацуки начнётся первая и последняя в короткой жизни паническая атака. - Я больше не буду, - почти выпалил Шото. - Мама расстроится, если услышит. Всё таки Кацуки начинает забывать, кто на самом деле имеет вес в чужой жизни. Он не пример для подражания, не главная фигура и не самый травмирующий опыт. Тодороки может стать своим слабым отголоском былой личности, но точно не будет его копией. Почему-то от этого легче. - Предлагаю забыть об этом, - нервно вклинился Деку, перетянув внимание всех присутствующих. - Тодороки, ты вроде говорил, что рисуешь, покажешь?

***

Шум телевизора больше был приятным фоном, ведь Шото ещё час назад перестал понимать, что происходит на экране. Они начали смотреть какой-то фильм, который опекун провозглосил "бессмертной классикой", а Тодороки просто не хотел засыпать один. Он, безусловно, оценил ночник, который ему подарила сестра: с белым тёплым светом в форме любимого героя -, но даже свет не мог успокоить его так, как это делало биение чужого сердца под ухом. Оно всегда звучало глухо, в медленном темпе, напоминая рокот. Самая лучшая колыбельная. Даже сейчас мерное сердцебиение раздавалось прямо под ухом, принуждая ближе прижиматься к источнику звука. Шото готов был тереться головой о широкую по сравнению с талией грудную клетку щекой и мурчать от тесного контакта с горячим, как и его левая сторона, телом. Он даже не понимал, как так вышло, что ему было позволено зарываться в Кацуки с головой, топиться в карамели и задыхаться этой сладостью днём и ночью. Не то чтобы ему дали зелёный свет и официальное разрешение, но это было ясно и без слов. С Бакуго в принципе всё было так - без лишнего сотрясания воздуха. Когда он не возмущался и не кричал, вокруг была только тишина. В доме не играла музыка, только изредка в наушниках подрывника, пока он занимался на заднем дворе. Готовил он тоже в тишине и в тишине пил кофе. Делал записи только под стук шарика ручки о бумагу - ни одного лишнего слова. По сравнению с двумя сегодняшними гостями, блондин мог олицетворить слово "спокойствие". Шото очень понравился Мидория: с ним было приятно разговаривать, даже интересно, а эти веснушки, что он считал милыми - за это выражение Кацуки обещал поджарить его ужин - всё время хотелось потрогать пальцами, но мальчик не осмелился просить о такой наглости. А Киришима точно друг Кацуки, это было заметно; либо он просто бесстрашный, раз нарушал некоторые запреты хозяина и говорил с ним на равных. Только он очень много говорил, как и Мидория. Они так много говорили, что у маленького Шото болела голова: он не привык к длинным диалогам, постоянной смене тем и за последние полторы недели о своей настоящей жизни слышал от силы предложений пять. Столько информации черепная коробка просто не помещала - внутренняя память на диске была переполнена - поэтому к концу встречи он уже не слушал болтовню, пусто пялясь перед собой. В его собственной тишине Бакуго разобрал немые посылы и выпроводил гостей вон. Ему хватило пары взглядов на поникшего ребёнка, чтобы понять причину возникшего молчания. И Шото был благодарен ему ещё больше. Только куда больше того, что было? Он даже не мог поблагодарить его нормально за всё, что тот для него делал; поэтому и прижимался к кипящей коже и надеялся про себя, что и этот немой жест Кацуки сможет растолковать правильно. Увесистое движение на голове отдавалось приятной дрожью и являлось самой большой похвалой. Отчаянно хотелось прицепиться к источнику тепла навсегда, стать частью чего-то действительно важного для себя, ценного и несокрушимого. Вот так, лёжа на диване, прилегая лицом к твёрдому телу с тихим хождением сердца, Шото чувствовал себя в безопасности. А безопасность для него и есть истинное счастье. - Шото, ты спишь уже? - скрипучий шёпот раздался над цветными волосами, чуть сдувая прядки и вызывая щекотку. Он отрицательно помычал, вертя головой. От этого он воплотил в жизнь идею потереться о Бакуго щекой. - У тебя глаза закрыты. Тодороки чуть нахмурился и разлепил сонные веки. Только сейчас он смог увидеть, что фильм, оказывается, выключили, а в отражении чёрного экрана плазмы на него направлены рубиновые глаза. Даже через покрытие телевизора передавалось алое свечение. - Но я не спал, - под этим хищным взглядом Шото тоже уже чувствовал себя в безопасности. Даже не так, в центре необходимого внимания. Поэтому вновь прикрыл гетерохромные глаза и поудобнее переместил ладони на выступающих рёбрах. - Мне просто хорошо. Мелкая дрожь. Не его. Звук за стеной под ним стал более чётким, ритмичным, и Тодороки бы точно удивился, но даже такая ускоренная дробь была убаюкивающей и звучала откровеннее любых признаний. Важнее всех слов, ведь слова Кацуки Бакуго чаще являлись звуком по инерции, не имели особого значения и веса, хотя могли ранить больнее ножа. Пришлось чуть вытянуть тонкую шею вверх, когда на макушке ощутилось тяжёлое дыхание. Желание быть ближе к его памятнику умиротворения, к этому обелиску, переходило все их личные границы, но казалось таким правильным, что у Шото не было сил на сопротивление. Теперь он чувствовал как его волос еле касаются чужие губы и врезается острый нос - он методично царапает скальп из стороны в сторону, сопровождая движение маятника мурчащим дыханием. - Я хочу к маме, - заскулил ребёнок, морщаясь от свежих воспоминаний. - Но я не хочу домой, ты прав. От чего-то качающие прикосновения, наполненные интимной теплотой, прекратились. Может, Кацуки не ожидал услышать именно это и именно сейчас, но Тодороки не мог врать этому человеку, словно не слышал часть его спора с Фуюми. Ему не нравилось слышать и тем более делать вид, что он не слышит. Так больно от всего и сразу. Грустно от своей привязанности - Кацуки называл её нездоровой, но он не понимал, что это значит. Если эта привязанность - болезнь, то Шото не хочет её лечить. Да и как можно заглушить таблетками и сиропами от кашля стоящий в голове запах гари и сладости? - Я люблю сестру, я не хочу её расстраивать, но если мамы нет дома, то мне не нужно домой, - от чувства утраты в горле образовалась плёнка, перетягивающая всю гортань, глуша голос и не давая свободно вздохнуть. - Мне нравится быть с тобой. Я чувствую себя в безопасности и.. Я не знаю, что взрослый я тебе сделал, но я уверен, что даже такому мне ты не навредишь. Содрогания под собой сбивали с толку, заставляли волноваться. А вдруг Бакуго просто сдерживает приступ смеха? Неприятная мысль озарила тёмным светом и Тодороки приоткрыл глаза, пытаясь приподняться на твёрдой груди. И тут же рухнул назад. Его притянули чужие руки: они обвили всего ребёнка, бережно сплетаясь с его волосами на затылке. Сбитое дыхание грело каждую частицу тела, словно его обладатель дул в мольбе между строк распаляющим дыханием на нежную кожу. Отражение - копия действительности, возможность взглянуть со стороны. И Шото смотрел: он мазал разноцветными глазами по картине из телевизора и зарывался носом в крепкую шею. Там, сквозь телевизионный экран он видел сильно зажмуренные глаза, подрагивающие губы и брови, что тянулись вверх в до того неизвестной эмоции. Кацуки о чём-то его просил, а может и не его вовсе. Он молчаливо умолял кого-то и обнимал Тодороки, словно тот рассыпался в его руках на молекулы. А Тодороки чувствовал, что это именно так: он сыпется на частицы и заходится в дрожи, общей вибрации. Он тоже его просит о чём-то, сам ещё не в курсе, о чём конкретно. - Шото, - сдавленно шепчет блондин и окончательно скрывается всем лицом в гладких волосах. - Не смей, блять.. Он не понимает. Он абсолютно не знает, что ему надо делать, что сказать, чего от него сейчас ждут. Ему не ясно, почему Кацуки дрожит, почему он так рвано и тяжело дышит, как подбитый зверь. И видимо это именно он в него выстрелил. Ему жаль, он не хотел. - Что? - да он и сам скулил, как тяжело раненый и не мог найти причин для этого. Ни одной. Не единой причины задыхаться и сотня причин умереть сейчас от удушья. - Ты просто невыносим, - выдохнул Бакуго, оглаживая ровный череп большим пальцем. - Но обещаю, я буду тебя защищать, что бы не случилось. Ах. Вот чего хотел Шото. Вот, что он просил в тишине. Сам не знал, каких слов ждёт, но услышав их, заметно расслабился и повёл носом по напряжённому горлу. Чужой кадык дёрнулся, задевая его всего на мгновение. - Я всегда буду рядом, - переплетая слова с воздухом, неосознанно ответил Тодороки. И он точно сделал всё правильно, раз Кацуки перестал дрожать. - Обещаю.