Я подарю тебе заботу

За последнее время в Мусутафу шли проливные дожди, агрессивно настроенные против планов школьников, но сейчас было сухо. Слишком сухо. Воздух мог царапать горло, которое требовало жидкости. И успокоительного. Ветра практически не было, а его остатки были тёплыми, как лёгкие ободряющие прикосновения. Эти невидимые ладони мягко скользили по коже и цепляли углы нового, ещё не смятого ничем, плотного конверта. Так тепло на улице, но вечер леденил кожу, взывая к мурашкам на загривке - или это делали гетерохромный глаза, наблюдающие рядом с воротами дома. Ни в сером, ни в бирюзовом отблесках не находилось и капли осуждения или злости. Там не было разочарования и обиды, но была ощутимая печаль - скорбь по разлуке. Но в мурашках был виноват ветер, точно он. - Спасибо тебе за всё, - на выдохе произнесла Фуюми, поклонившись аж до уровня пояса подростка. Её рука всё так же твёрдо держала белый конверт, на который у Бакуго уже тикал глаз. Он детонатор и отсвечивает красным миганием секунды до взрыва. - Мы очень благодарны за помощь и рады, что больше не будем докучать тебе и твоей семье. На Бакуго острым подозрением косились со стороны дверного проёма. Мицуки целый день практически не видела сына, ведь тот сидел с Шото в комнате и даже ел там, не отпуская ребёнка ни на шаг. На её возгласы слабо огрызался, переполненный чем-то другим: хмурость бровей выдавала с поличным. Зато сейчас её ребёнок хмурился иначе - эта лёгкая смена морщинок, заметная лишь немногим, кто решил на своё горе начать разбирать конструктор подвижной психики Кацуки. Сейчас он не думал - лишь негодовал, молча. - Не нужны мне ваши деньги, - фыркнул блондин и сунул руки в карманы с такой силой, что удивительно, как ткань вообще осталась на его теле. - Убери конверт. Фуюми вся дёрнулась и выпрямилась под взором недоверчивых глаз. Яркая радужка практически вся скрывалась за прямыми ресницами - не разглядеть и половины эмоций, которые тревогой били уже, сигналкой орали и скандировали неозвученное. - Бакуго, - у машины раздался неприятный бас. Оглушительно громкий для их улицы, - Это всё наша ошибка, ты жертва обстоятельств, поэтому прими деньги. - не просил - приказывал. Рядом с Шото стоял виновник вообще всего несчастья мира. И Бакуго уж постарался одарить Старателя самым красноречивым взглядом, на который был сейчас способен. Челюсть предупреждающе щёлкнула, желая зайтись в громогласном крике: во-первых, нечего ему указывать; во-вторых, вот кто-кто, а старший Тодороки сейчас должен помалкивать и дальше виновато кидать взгляды на своего ребёнка. - Тебя забыл спросить, - утробно заурчал голос ученика по собственной воле. - Не буду я брать деньги. Если новости не читал, то в работе осечка произошла. - Я виноват, - испуганно выпалил Шото, весь закрутился рядом с отцом, как отмёрз от земли, стоя до этого всё время неподвижно. - Я сам на улицу вышел тогда. Придурок. Какой же придурок. Честный, самоотверженный и привязанный придурок. Внутренности выворачивало от свежих воспоминаний: как Шото слабо поджимает губы в подобие улыбки от новости; как он просит, чтобы их между растянулось до приезда семьи; как он делает вид, что читает комикс, а сам просто плотнее прижимается спиной к медленно вздымающейся груди. Страницы не переворачиваются в течение часа, пока двое сидят в полной тишине и просто запоминают момент, как нечто личное, интимное. Кацуки кривит душой, думая что только этот день был таким. Предчувствие чего-то неизбежно плохого скребётся изнутри черепной коробки, упрашивает выпустить вместе с фразой: ты не должен уходить, раз хочешь остаться. Но Кацуки присекает подобное на корню, душит даже отголоски такой мысли, ведь это правильно. Так нужно, необходимо - так и должно всё закончиться. Тодороки должен вернуться - они же ещё не стали героями, не вставили палки в колёса друг друга. И неважно, что этим занимался только Бакуго. - Тебя тоже не спрашивали, - блондин подошёл ближе, присев напротив ребёнка. - Моя вина, раз я такое допустил. Всё это допустил. Преданные глаза широко смотрели в ответ, говоря так много и так громко, что заглушали всё остальное вокруг. И правда ведь - двумордый всегда мог молчать так, что перебивал всех остальных. Плотный воздух не смог задержать ладонь, ложившуюся на цветные волосы. Вместо потрёпывания, чтобы перепутать все пряди, он пригладил их. Мягкие. - Скучать тебе не придётся. Скоро станешь самим собой. - А разве я не я? - грустно усмехнулся ребёнок, не смея сводить взгляд от рубинов напротив. - Потом как-нибудь расскажешь. И он ушёл прочь от этих сентиментальностей. Подальше, чтобы не слышать, как нервно дышит Шото, залезая в машину. Не ведись, не видись на это, стой на месте. Глупая привычка героя, который получил своё первое признание в детских глазах. Даже не верится, - просто не хочется в это верить - что именно половинчатый стал первым, кто увидел в нём героя. Всё скрылось и оборвалось за тонированным окном автомобиля. Пора заканчивать эту историю, но кое-что не давало покоя. - Как отменить причуду? - хрипло успел произнести блондин, прежде чем единственный ответчик успел уйти к машине. Ветер подхватил белые с красным локоны, вторя словам молодого человека - ухватил за самые концы, удерживая на месте. - Просто.. - неуверенно. - Ребёнок его коснётся и всё. Спина девушки не была столь занимательной, чтобы разглядывать её всё это время, но Кацуки смотрел. Смотрел, как дёрнулись плечи, как шатнулась голова в порыве повернуться - не повернулась. Фуюми явно не желала смотреть ему в глаза. - Ты врёшь, - он добавил словам веса, набросив на них тяжёлый голос. - Почему ты врёшь? Как её отменить? У неё не было иного выхода - только повернуться лицом к вопрошающему. Столкновение с режущим красным отдалось еле заметной дрожью, но он всё видел. Предчувствие вновь закопошилось в сознании, выпрашивая волю хозяина. - Причуда.. - она замялась, уже откровенно. И боялась отвести взгляд, как от призрака, который мог напасть, если его проигнорировать. - Спадёт при сильном воздействии травмирующего события. Вроде как, мозг реагирует на что-то масштабное и стирает слои, ведь человек это всё ещё помнит. Границы этого квирка рушатся изнутри. В голове Бакуго летят вспышки чёрно-белых кадров с фестиваля прямо под похоронный марш. Коридор, ведущий на арену; Мидория и Тодороки, что так тупо решил поговорить наедине. Самое травмирующие событие в его жизни? Осознание напало на него в одночасье, высвобождая и предчувствие и жгучий ужас. Вакуум заполнился нитроглицерином и разорвал сам себя звенящим фейерверком. И в ушах звенело - на барабанных перепонках щёлкало, как на кончиках пальцев. - Вы совсем долбанулись?! - взревел парень, уже делая выпад в сторону Фуюми. - Нет! На удивление подрывника, она не дёргалась больше. Хмурилась и с вызовом ныряла в красную магму радужек. Значит, чаша её терпения лопнула? - Что нет то?! Это единственный способ, который снимет действие- - Нет и точка, ёбнутая сука! - выплюнул он раньше, чем та успела договорить. - Кацуки, как ты разговариваешь? - Мицуки оживилась с порога, подобралась и, благо отцу, не добралась до него, чтобы оторвать уши. Да хоть руки с ногами, он своим ядом готов сейчас удушить сестру Тодороки. - Вы охренели? Вы что, ребёнка кипятком обольёте? - у двери послышался встревоженный вдох. Теперь то мать его поймёт: сама была свидетелем последствий дурного воспитания, - Вернёте воспоминание, с которого он с катушек и слетел? Это бесчеловечно! Он и так настрадался, а вы заново хотите лишить его всего? Напомнить, почему он так не в востороге от жизни?! Шото! Шото! - из машины никто не выбежал. И не дай Бог его там держат насильно. - Говори адрес или открывай мне чёртову машину. - Бакуго, никто не собирается его поливать кипятком, - испуганно залепетала девушка, яро мотая головой в отрицание такого предположения. - Мы лишь воссоздадим тот отдельный момент. Реконструкция события даже является частью психологии. Мы бы ни за что не пошли на увечья Шото. - О-о-о, а Старатель? Этого придурка, надеюсь, предупредили о таком? Или он ради веселья живой грушей для битья обзавёлся? - слушать дальше он не хотел, направляясь прямо к чёрному авто. Ему мешали: отец с матерью держали за плечи, - и им очень повезло, что он их любил - а Фуюми преграждала путь, утыкаясь руками в воздух между ними, как в стену. - Папа не будет участвовать. Это.. Это сделаю я. - лучше бы она молчала. - Вы сумасшедшие, - неверяще прошептал парень, на пару секунд перестав сопротивляться. - Каждый из вашей адской семейки. Не смей его трогать, иначе я- - Мне тоже не хотелось бы повторять то, что было! - в серых глазах скопилась влага и от переполненности века стекала по бледной щеке. - Я не хочу его пугать и ранить! Шото... Он был так счастлив здесь, с тобой, он улыбался мне! Но.. Но это не его настоящее. Ты был прав, мы не можем начать всё с начала, словно этого и не было. Мы не можем перевоспитать его - это неправильно, он не наш второй шанс. Неправильно и вновь заставлять его проживать ту боль, но это один, единственный способ дать ему возможность вернуться. Внутри этого Шото есть взрослый - он всё ещё там и ждёт, когда его вернут. Он как бы спит, и ему должен присниться кошмар, чтобы вновь бодровствовать. Помимо того, что это была самая эмоциональная речь Фуюми за всё время их знакомства, это были самые колючие слова для Бакуго. Да, нужно вернуть сознание двумордого всеми возможными способами, потому что ему это тоже нужно - он хочет чувствовать себя нормально, стабильно на своём поприще. Кацуки жаждет привычных прериканий и громкого молчания в стенах класса. Ему бы в зону половинчатого отчуждения, где он способен вальсировать часами и не терять равновесия. Но обрести вновь своего одноклассника - означало лишить того улыбки. Лишить ребёнка всего остального. Разве можно спокойно наблюдать за ним со стороны и игнорировать застывший ужас в разных глазах? Просто отвернуться от ребёнка? От его надежды и непоколебимой веры, что он - Кацуки - будет драться за него до победного? Вновь топтать детское доверие? Позволить исчезнуть таким способом? У Бакуго разорвётся сердце, если он позволит Тодороки вновь разочароваться и обмануться. - Да к хренам мои слова! И план этот засуньте себе в задницы! Чёрта с два я позволю вам над ним так издеваться! Это не психология - это моральное насилие. Вы вообще видели его в школе? - материнские руки грубее ухватили его за шею. - Я вот наблюдал и не понимал, почему наделённый такой силой человек может так беспечно к ней относиться. Он же.. Не знает, для чего эта сила! А так у него хотя бы есть шанс узнать. У него есть шанс понять себя. Я не хочу, чтобы тот Тодороки исчез, но если цена за него очередное предательство, то я не намерен в нём участвовать! Мицуки с силой дёрнула сына на себя, не давая продвинуться хотя бы ещё немного - она знала лучше остальных, что если Кацуки почувствует движение вперёд, он уже не остановится. - Прости. - сдавленно зашептала женщина, но хватку не ослабляла. И как её материнское сердце только не настукивало статьи приговора? Переполох был в пользу семьи Тодороки - Фуюми тут же ринулась к автомобилю, выдёргивая дверь. Секунда. Нет, меньше секунды. Но на эту кроху времени из салона показалась рука. Когда-то она безжизненно висела у похитителя, а сейчас рьяно старалась дотянуться до своего спасителя. Он сопротивлялся. Он ждал его. Даже кончики тонких пальцев скрылись за хлопнувшей дверью. Мотор заревел в такт рычанию Бакуго, пока шины оставляли свои мерзкие следы на тротуаре. Сорвались с места так, словно похищают собственного родственника. Вообще, так и было. - Да отпустите вы! - взвился подросток, отталкивая родителей по сторонам. Потом извиняться будет. Сейчас ему необходимо догнать машину, чтобы там ему было перед кем извиниться прямо сейчас. - Кацуки, успокойся сейчас же! - рявкнула женщина. Звук резкий, острый, как сталь холодного оружия, но с лёгким недочётом. Выемкой на острие в виде дрогнувшего от волнения голоса. Блондин поддался этому незнакомому тону, может даже внутренне испугался, пряча всю свою натуру от более внушающей фигуры. Не то чтобы крики в их семье были делом редким, но так на него голос ещё не повышали. Пошарился алыми глазами по лицу матери, но не смог воссоздать картину у себя в голове: детали уползали от него на бешеной скорости. На такой скорости он должен сейчас нестись за Тодороки и разносить по доскам их дом, лишь бы не дать ребёнку коснуться того отчаяния, что он уже когда-то испытывал. Это как обмен: жизнь за жизнь - только Бакуго готов был рискнуть и спасти сразу двоих. - Кацуки, посмотри на меня, - встревоженная, но Мицуки на него давила. Он же смотрел в точно такие же глаза, а она просила смотреть на неё. - Приди в себя и поговори со мной. С нами. - Да как вы, - его же голос звучал слабо, как разорванные лоскуты, что еле держатся нитками. - Да как вы не понимаете? Пока я тут стою, они увозят его, чтобы.. Чтобы.. Все слова спрятались за эмоции, как за щиты - сколько не бей, а не попадёшь, и буквы не поймаешь. Кацуки тонул в собственном сознании и отчаянно задыхался - ему нужен ингалятор со вкусом бергамота. Кислород уже не подходит для жизнеобеспечения. - Я знаю, знаю, - на плечах был вес. Давно он там был? Материнские ладони крепко сжали плечи ученика, потому что ему не нужна её мягкость и ласка. Ему нужна оплеуха или выстрел дробовика прямо в голову. - Я слышала, что ты сказал и слышала, что сказала Фуюми. Она тоже очень переживает за своего брата. Отец за него переживает. Поэтому с Шото всё будет хорошо. - Ничего хорошего с ним уже не будет! - а вот и выстрел. Бакуго скинул с себя руки, яростно сжимая футболку на своей груди, - Ты не знаешь, а я знаю - я знаю, что шрам ему оставила мать - хотя какая она после этого мать! Я в курсе, как его это сломало! Мам, его сломали. Перемололи в труху, всё желание выбили. Этот шрам, - руки слушались отвратительно, но смогли выудить телефон из кармана, чтобы показать родительнице общую фотографию класса. Она была у него в галерее под паролем. - Они ему оставили эту отметину. Он из-за этого такой. Я клянусь, он ни разу не улыбнулся после поступления. Ни разу! Он не говорит с людьми, потому что его не научили - он их даже не понимает. Боже, он даже программ детских не знает, только про героев и тактики боя - обучалки сраные. И детство у него тоже было сраное! Зато здесь, со мной он впервые комиксы читал, конструктор этот блядский, чёрт его, собирал. Тут, только тут у него это детство и было - я его обеспечил, а не огненный мудак и полоумная сестрица. Не мать, которая знать не знает, что она второй раз станет фигурой для насилия. Улица замолкла: ни шума машин, ни голосов соседей - только звенящая тишина. Бакуго необходимо перевести дух, собрать свою броню заново, чтобы развязать полномасштабную войну. Может, раньше он и не понимал, насколько ему важен покой ребёнка, гарантия счастливых воспоминаний, но сейчас его душили собственные амбиции и дробили рёбра. И Кацуки взаправду задыхался. - Ты же мать, - вышло злее, чем он того желал, - Неужели ты бы позволила кому-то снова напасть на меня в подворотне, если бы это вернуло меня такого?! - он замолк, чтобы вновь выровнять дыхание. - Должен быть другой способ, я уверен. Без этих жертв. Как я этому придурку в глаза смотреть буду, если дам ему опять разочароваться? Тодороки через это прошёл уже много раз, а я обещал, что такого больше не повторится, я.. Ты что делаешь? Слушать этот вой подбитой мамы-медведицы было уже невыносимо. Ещё вчера Мицуки поняла, что сына замкнуло - неизвестная ошибка, сбой в процессоре. Что бы кто не говорил, а Кацуки не был бездушным. Наоборот. Он был слишком добрым и потому относился к этому с такой же ответственностью и осторожностью: не давал воспользоваться этим, не давал себе принимать каждого с распростёртыми объятиями. Ещё с детства стало ясно, что он боится своей этой черты - с ней он как под микроскопом. Та самая уязвимость сравнимая со слабостью. Но сейчас он взял всё без остатка и признался в том, от чего столько лет бегал. Как его родители могли такое игнорировать? Да, Тодороки вызывал сочувствие, но главным принципом для них был их же сын. - Завожу машину, - твёрдо пояснила женщина, открывая дверь сильным рывком. Она стрельнула яркими глазами на стихшего ребёнка. - А то ты ещё все улицы разнесёшь по дороге. Смотря на мать Кацуки осознавал - он это и так знал - что он её точная копия. Губы нашлись в хищной ухмылке, пока он быстро ретировался к автомобилю. - Гони, старуха. Адрес то знаешь? - он с нетерпением сжимал переднии сидения по бокам от себя. - Мы же не позволили бы жить у нас чужому ребёнку без какой-либо информации. - голос Масару был тихим, но заводящим. Как мотор под железом. Отец уже вбивал адрес в навигатор. - Первый и последний раз едешь не пристёгнутым. - фыркнула блондинка, выруливая задним ходом со двора. Движение машины сопровождалось свистом колёс и скрежета асфальта. Семейная поездка мечты прямо: на высокой скорости, а пункт назначения дом Тодороки Шото. Весь путь Бакуго даже не шелохнулся, только крепче хватая сиденья для опоры - казалось, что он готов был вылететь через лобовое. Глаза чётко смотрели вперёд на дорогу и только, пытаясь уловить запомнившийся номерной знак в редком потоке машин. Но знака не было ни за поворотом, ни у светофора, ни на главной улице - он будто существовал только в его воображении. Тодороки точно зря времени не теряли, понимая что за ними по пятам точно полетит один неадекватный герой. Вряд ли они сразу будут проводить шоковую терапию. А если будут? Нет, нет, нет, никакой паники. Проще относиться к свои позывам непреодолимой нежности, как к первой миссии. Злодеи похитили ребёнка и будут пытаться провести эксперимент - как будто результат не ясен был и до этого. Эти двое отдают себе отчёт, что делают? А Кацуки то отдаёт себе отчёт в том, что делает? Нет, не отдаёт - он срывает погоны и бросает шляпу вверх. Раздул сцену из-за испуга Шото, будто его не заверили, что никто не пострадает. По сути, Бакуго ему никто и звать его никак, а там родня - так себе, но близкие люди. Они в праве вернуть своему человеку сознание, забрать из чужого дома, чтобы привести в свой. Ничего противозаконного не происходит, ничего глобально ужасного, но сердце колотится, как ненормальное - оно само по себе сейчас вылетит через лобовое. Наверное, это не правильно - вся эта погоня и мать в роли гонщика форсажа. То, что Бакуго вообще считает свой голос чуть ли не решающим во всей истории. Ему бы валерьянки таз, а лучше транквилизатор прямо в лопатку. И всё же была мысль, что не только это событие могло сподвигнуть изменения и во всех смыслах рост. Ну быть просто не может, что именно это событие. Их же было много. Может.. Может Старатель просто замахнётся и Тодороки, как по волшебству, станет прежним? А что? Он отца и так ненавидит, одним испугом больше, одним меньше. Только даже эта идея бурно критиковалась в светлой голове его же натурой. Нутро билось и рекошетело по организму, как шарик для пинг понга за безопасность маленького Шото. Как можно ему вообще причинить боль? Он же святая наивность и олицетворение невинности. Даже замахнуться на него - преступление против всего человеческого. Бакуго не думает, он делает. Обычно думает, пока делает. Как и сейчас. Пережёвывает информацию - аж сплюнуть её на коврики в салоне хочется, так как гадость редкостная. Всё таки позже подумает, после взятия дома штурмом. С визгом шин машина то ли паркуется, то ли влетает у забора имения. Встретили их тепло, даже горячо - поставили главного босса у ворот. - Постарайся не крушить всё подряд, - Мицуки развернулась к заднему сиденью в последний момент. - Это не твоя забота изначально, поэтому сначала обсуди, а не как обычно. Он смерил мать недовольным взглядом, но ничего не сказал. Ей это и не было нужно - знает, что послушает её. Дверь в такой тишине звучала оглушающе, как выстрел снайперской винтовки. Пыль с дороги поднялась чуть ли не до колена от сотрясённого воздуха. Глаза в глаза - руки в карманы. Глубокий, но очень тяжело дающийся вздох. - Предусмотрительно вы. - усмехнулся подросток, медленно вышагивая ко входу. Он торопился до боли в кончиках пальцев, но крался, как хищник в кустах. - Ты так вопил во дворе, что вряд ли бы оставил, как есть, - Старатель и мускулом не шевельнул. Куда уж герою номер два шугаться от студента. - Бакуго, едь домой. - Ещё ты мне тут указывать будешь, - фыркнул блондин, останавливаясь напротив главной преграды. - Что, роль хренового отца всё таки привычнее? Дальше играть решил? - Это необходимость, чтобы вернуть Шото в его привычное состояние. Я знаю, что ты воспринимаешь его, как кого-то другого, но там два сознание. Одно - настоящее; другое - сплошь воспоминания. Не нужно цепляться за прошлое. - Ага, конечно, ведь его прошлое такое дерьмовое. - брови могут переползти ниже переносицы? Крупная фигура лишь покачала головой. Ему этот щенок, как второсортный злодей: один пламенный кулак и ему придётся лично нести Бакуго до исцеляющей девы и выслушивать нотации от Айзавы. И всё же нельзя списывать нечто непредсказуемое со счетов. Он ведь не ожидал, что подросток согласится носиться с его сыном. Тем более не ожидал сопротивления по его возвращению. От Старателя требовалось лишь тянуть время. Десять минут и всё вернётся, как было - руки грубо впиваются в собственное предплечье. Никакого волнения, но животная ярость, что ошибки прошлого повторяются. Сейчас это необходимость. Родной дом не кажется уже безопасным местом - в воздухе витает присутствие чего-то неизбежного. Кожа леденеет от ощущения, что что-то нехорошее точно произойдёт. Поворот головы влево, вправо - темнота знакомых коридоров. Шото весь сжимается от непонимания, что его ждёт, но цепляется за фразу в машине: - Мама дома, поэтому мы тебя забираем. Это такая ценная фраза, что он перестаёт вырываться из машины - он забывает о ревущем Кацуки, который звал его по имени. Ему уже неинтересно, почему тот кричал. Он скучал по маме, по её обжигающему теплу и прикосновениям - это единственное, что у него было. И если бы он не был так взволнован предстоящей встречей, заметил бы, как у Фуюми трясётся нижняя губа, как она сжимает ткань на брюках, смотрит виновато и старается выровнять дыхание. На кухне кипит чайник. - Должен быть другой способ, - практически упрашивает Бакуго. - Другое действие, воспоминание, не знаю. Это всё психологическая туфта, да ведь? Ну направьте его к мозгоправу, он вытащит его. - Шото нужно пережить этот момент. - Какая кому разница? Нашему мозгу вот вообще всё равно: он не отличает воспоминание от происходящего и переживает каждый раз одно и то же. Поройтесь на сайтах, а свою клиническую тупость отключите. - Ты же понимаешь, что мы ничего выливать на него не будем? - грозная фигура шелохнулась, изучающе сверкая этим мерзким бирюзовым. В этих глазах не было ничего. Абсолютная пустота и нездоровое свечение. - Фуюми просто плеснёт водой в сторону. Максимум, что пострадает - мебель. - Психика его пострадает, урод, - нечего церемониться с таким твердолобым. План переговоров провалился, пора выносить дверь с ноги. Прямо, как на спортивном фестивале, подумать только. - Ты ещё и дочь заставил в этом участвовать. Сначала мать ему мозги вынесла, теперь сестра - чудесно. - Ты не понимаешь, о чём говоришь, - голос стал громче, а пыхтение заметнее. Старатель сам уже кипит. - Не лезь не в своё дело и едь домой, Бакуго. Асфальт зашуршал при рывке, как больно сдираемый пластырь. - Оно с самого начала стало моим! - Кацуки понёсся прямо на вход, игнорируя героя, будто и нет того здесь. Будто никто его не остановит. Свист чайника в такой глухой тишине вызывал странную панику. Шото не знал почему, но протяжный звук заставлял его сердце заходиться так, словно он опять в лапах злодея. Пот рекой по спине, руки дрожат, а несгибаемые ноги несут к кухне. Он хочет остановиться и выбежать на улицу - воздуха в лёгких нет. - Мама?.. - еле шепчет ребёнок, прикосаясь к двери и пугаясь от этого. Заглянуть за угол и ему больше не придётся волноваться. Голова болит - её крутит вместе с желудком. Свист раздаётся везде: в доме, в ушах, в мозгах. Вибрация от звука трясёт его тело, иначе почему он так дрожит? Концы пальцев немеют, как будто контроль над телом больше не в его власти. - Мама? - Отойди, ублюдок! - Бакуго царапается, делает выпады вперёд, уклоняется от захвата и рвётся к воротам, ныряя чуть ли не рыбкой под руки противника. Его кидают в сторону раз за разом: перехватывают за талию, руку, даже шею - больно отталкивают подальше. Взрывы уже не слушаются - шипят под ладонями, пытаясь вырваться в лицо напротив. Нельзя. Его цель не хорошая драка, а что-то действительно стоющее. - Ещё раз вы швырнёте моего сына и я перееду вас на машине! - родной озлобленный голос в стороне. Как вовремя. В ушах стоит свист из дома - секундомер реагирует на истекающий срок. Хвала Мицуки и её стали в словах, ведь Старатель тушуется всего на мгновение - но и такого достаточно. Небольшая взрывная волна - толчок вперёд. Ещё одна, чтобы перелететь ворота. Сносить их уже верх безрассудства - снизить риски последствий после. Он слышит, как ревёт сердце, как по сосудам несётся нитроглицерин. Нет никакого крика отца позади, жара огня и треска деревянной конструкции. Имеет значение только шум кухни и женский вскрик. Испуганный шёпот сквозь стены. Кацуки на долю секунды парализует прямо в воздухе, пока голова оказывается ближе к земле. Крутой поворот, моментально уходящий в бег. Дверь вырывают так, что странно, как она осталась на петлях. Ему бы пару секунд, совсем немного для спасения. Потом разберётся, потом объясняться будет за всё: за развороченную землю, за гарь в воздухе и за чужое волнение. Бакуго беспокоят только разные глаза и светлая улыбка, которой он никогда не видел. Может, взрослый Тодороки тоже так умеет: неестественно освещать комнату лёгким, но широким изгибом тонких губ. Не как по-дурацки улыбается Деку, не как по-акульи скалится Киришима, не по-девчачьи наивно и открыто - по-другому. Совсем иначе: мягко, нежно, уязвимо. Под громкий топот собственных ног признаёт, что этой улыбке он готов простить все грехи мира. Она стоила каждого события до, каждого скрипа его души и всех допущенных им ошибок. Стоит выговора и гнева Старателя; стоит так дорого, что вселенную по сравнению с этим можно купить за гроши. За весь бардак Тодороки ему улыбнётся - и они в расчёте. Только он не успел. Осознание рушится целым зданием на голову и рёбра, припечатывая к полу. Свет кухни кажется тусклым, как смазанное воспоминание. Кацуки не слышит теперь ничего, не чувствует руки на своём плече и не видит причитающую Фуюми на полу. Она тоже не видит его - только заходится бессвязными всхлипами, глуша их о голое плечо. Потом видит: испуганно отползает подальше. Он бы посмеялся, если бы заметил. Глаза скользят сначала по утихшему чайнику, перевёрнотому на полу. Взбираются к луже воды у стены. Влажные разводы медленно стекают вниз, преображая краску новым цветом. - Видишь, ничего не случилось. - вздыхает голос над ухом. Старатель отставал от него всего на половину секунды, а Кацуки.. Кацуки не успел ровно на одну. Дыхание прерывается, как пульс на экране - с таким же звуком перестаёт дёргаться в попытке существовать. Он мажет стеклянным взглядом по оголённым сильным плечам, по выпирающим костяшкам загривка и перемешанным волосам. Веки дрогнули раз, второй - изогнулись в гримассе сжирающей боли. Как если бы лезвие ножа проворачивали в районе груди и заставляли смотреть. Наверное, так оно и было - отчего иначе могло быть так болезненно. Он не шёл - волочил свои ватные ноги, а те предательски тонули в песке. Каждый шаг был новым испытанием и отдавался в голове разочарованием. Тодороки выглядел не лучше: часто дышал, склонив лицо к полу. Рот открыт, глаза распахнуты, как забыли свою изначально овальную форму. Разные радужки дрожат, сотрясая суженные зрачки внутри - не глаза, а шар предсказаний. Вместо ответа там выпадут слова: я здесь. Он здесь, правда здесь - прямо на полу, осевший на коленях, оглушённый подсознанием, дрожит, как тонкий лист на ветру и глубоко вдыхает с подавленным кряхтением. Бакуго не чувствует, как отпускает контроль и рушится. Падает на колени и со страхом, со всем присутствующим стыдом прижимает к себе дёрнувшиеся плечи. Возможно, это первое движение в комнате, на которое Шото вообще реагирует: трясётся ещё больше, но больше не двигается. - Прости, - сипло шепчет блондин недалеко от его уха, крепче цепляя широкие плечи. Он словно хватается за ледяную статую, свисая на ней. - Я не успел. Слова слышны со стороны, тут же растворяясь в воздухе. Не даются слуху посторонних - они только для того исчезнувшего ребёнка. Статуя в горячих ладонях оживает - Тодороки вновь вздрагивает и начинает по правде дышать. До этого кислород был разряжен: входил в лёгкие, но не питал тело. Шото чуть ведёт головой, с ужасом разглядывая Фуюми. Сестра зажимает ладонями рот, но опускает их, чтобы одними губами произнести нежное и короткое "Шото". - Бакуго? - потерянно произносит разномастный и косит зрачки в сторону блондинистых волос, что приятно покалывают щёку. Он впервые так близко видел своего одноклассника. Будь он до конца в сознании, смог бы почувствовать запах пыли на коже и горечь пережжённой карамели. А как же.. Тодороки слабо уткнулся в ухающую чем-то грудь ладонями, желая оттолкнуть подростка от себя. Призывая отпустить его. Это всё? Писк на панели тянулся вечность - пульса больше нет. Что тогда стучит в ушах и горле? Почему так горит лицо, но не краснеет? Щипает в носу и под нижним веком, заставляя то еле заметно подрагивать. Бакуго слышит этот голос через толщу воды, распознаёт толчки у грудной клетки и неверяще отклоняется прочь. Ошарашенно вглядывается в бледное и такое же непонимающее лицо напротив. Он носится взглядом по разным глазам, прилипшей цветной чёлке ко лбу, сухой коже неровного шрама, ресницам, что с возрастом стали одной длины, но всё ещё отличались цветом. У взрослого Тодороки всё ещё были мягкие щёки, но уже не такие большие, перетекая с течением времени в скулы; слегка осунувшееся лицо всё также светилось изнутри, но глаза были уже не те. В гетерохромных радужках не было той наивной раскрепощённости и хрупкого доверия - там было непонимание, испуг, отчаяние и капля леденящей злости. Хрусталик застыл внутри и отравлял душу подрывника быстрее мощного накротика. И отходняки наступали также скоро, знобя покалывающее тело. Плечи не выдержали этого, опускаясь ниже - не напряжённо, просто никак. Всё его тело обмякло в момент, глубинно изнывая от своего бессилия. Шото больше нет. Никаких больше очаровательных улыбок; никакого поглаживания лоснящихся прядей; никаких отчаянно нужных объятий и никаких фигурок Всемогущего только для Бакуго, как для самой важной детали их будней - ничего между ними не было и не будет. Всё стёрлось в прах из крематория и разметалось по дороге. Так и должно быть. Но не обязано же быть так больно. На негнущиеся ноги Кацуки встаёт, исступляюще пялясь в пустоту перед собой. Кажется, он смотрел на одноклассника и его чуть хмурые брови. В ложбинку прямо между ними, не веря что он и раньше всегда так смотрел на него. Того двумордого больше нет: ни в памяти, нигде не отыскать - он стёрся, превратился в пыль. Нет преданного взгляда и Бакуго там тоже нет. Нелепо резко развернувшись, подрывник в привычном темпе просто устремился прочь - и теперь никто его тут не держал. Взгляд бирюзовых глаз полный сочувствия в спину ему не нужен. Ему вообще от этой семейки больше ничего не нужно. Сам виноват, сам ввязался, сам упустил - сам и забудет. - Кацуки? - у машины всё ещё стояли родители. Мицуки обеспокоенно разглядывала сына и старалась всей своей волей смотреть без сожаления, напуская укор. Только не получалось, когда опущенные плечи приближались к дверям иномарки в пустом молчании. Без возмущений, ухмылки, злости. Её сын был где угодно, но не здесь. Растворился при взрывах. - Домой поехали. - не узнаёт своего голоса. Надломленный и тихий; лишь привычная хрипотца даёт напоминание, что говоит он, а не кто-то другой. Никто его ни о чём не спрашивает, не ворошит бедную память до самого дома - до его комнаты с разложенным на полу футоном. Его не утешают, не поддерживают и не упрекают. Иногда молчание - лучшая опора, чтобы оттолкнуться. И Бакуго отталкивается. Конструктор летит в стену, разбиваясь на все драгоценные детали, искря разнообразием цветов в воздухе. Футон тлеет от удара, а детские вещи летят практически неразобранной коробкой в окно. Кацуки с подорванным дыханием сжимает плюшевого зайчика и хочет пустить тоже в полёт, но только глядит на него и тихо ненавидит. Проклятый заяц - ужасная игрушка. Двумордый, которого он знал, никогда бы не стал таскаться с такой тряпкой. Двумордый, которого он знал, всегда его укрывал одеялом тоже. И от этого понимания так отчаянно обидно. Горит под кожей, кипит в гортани и всё не может вырваться. Мысль "а чего ты хотел?" оседает на плечи и придавливает к полу. Он поддаётся, врезаясь в паркет с глухим стуком и держит игрушку, как хочет разорвать её на чёртов плюш. Каждый день. Каждый божий день он напоминал Тодороки, что это только между ними. Каждую ночь он надеялся, что, повзрослев, он не вспомнит о руках подростка в своих волосах и влажном дыхании у уха. Мечтал поиздеваться над потерянной памятью, придумывая сценарии, какие расскажет половинчатому с глазу на глаз: как тот описался от страха или как он боялся Кацуки до икоты. Этого не было, но он бы придумал, чтобы измываться и равнять ледяную маску с землёй. А теперь кажется, что он вообще всё это придумал. Как удобно было игнорировать немую просьбу в каждом своём жесте, чтобы Шото ничего не забывал. Мольбу улыбнуться ему при встрече, чтобы у Кацуки вновь координация нарушилась. Он даже не знал, насколько это всё имело для него значение. Не может быть такого, что он придумал отморзку привычку чаще жевать левой стороной; его явное желание прикасаться к Бакуго даже кончиком волос, ведь так спокойнее; смущение от правдивого комплимента; глупое доверие в каждом жесте - да быть не должно так, что это выдумка. Какая-то призрачная галлюцинация, за которую он схватился, как за первое место в рейтинге. Первый спасённый ребёнок? Как же. Тодороки никогда не нужна была его защита. С тихим стуком зайчик полетел в стену у кровати, падая прямо в неё. На место. Кацуки бы проспаться и убрать погром - стереть все следы чужого присутствия и сосредоточиться на наступлении практики, а не сопли на кулак наматывать и сидеть посередине комнаты, пряча лицо в мозолистых ладонях. Он такой жалкий. А Шото такой взрослый. Настолько, что не в зоне доступа и досегаемости. Как раньше. Взрослый Шото под обломками льда на фестивале, в гуле гласса разрастается тишиной, в громком молчании и взгляде разных глаз со своими тупыми одинаковыми по длине ресницами. Надо принять, как данность, свою слабость и побороть её. Никаких сожалений и никакого желания распознать в нём того ребёнка - это всего лишь пережиток чужого прошлого, который никак его не касается. Гори адским пламенем, Тодороки - да пошёл ты, раз ничего не помнишь - Шото. Тебя это тоже не касается. То, что было - только между ними.