Я подарю тебе заботу

Дальше, как по накатанной. Дерьмоволосый уже дрожит от истерического смеха, сгибаясь в три погибли. Плосколицый к нему липнет, как скотч - удивительно - и тоже в диком ржаче кабана заходится, еле на ногах держится - за Эйджиро он держится. - Что у тебя с волосами? - Завалитесь оба, животные! - зубы скрипят, странно, что не ломаются от того, как он челюсть сжимает. - Лак пропитал все волосы. Полоумные только сильнее смеются, а Бакуго рычит и ёрзает на стуле, желая размазать оболтусов по стене. Скальп потеет так, что квирк сам решает - хватит с его хозяина. Жёсткие локоны подрываются вверх, топорщась с новой силой. На этот фокус-покус одноклассники сами по себе взрываются - Кацуки тут не при чём. Хохочут так сильно, что оба падают на парты, тыча пальцами в личную драму Бакуго. Практика у Джинса - сущий ад. Он выбрал его, ведь тот один из лучших: своё стабильное агенство, жуткий контроль причуды и нет мерзких улыбок или неуместных шуток. Спокойный, ровный парень. Но кто же знал, что у него бзик на прилизанные волосы и обтягивающие джинсы? И тем более, что этот поехавший герой взял пса на перевоспитание? Жаль не видно было из-за костюма, где конкретно его подбородок, ведь хотелось время от времени про-герою заехать в челюсть. Тоже для профилактики, как ему семь кругов ада с клоунской причёской. Лучше бы Аояму туда впихнули, ей Богу. Пока Бакуго разрывается и орёт всеми ругательствами мира, в классе становится прохладнее. Глаза сами собой мечутся ко входу и цепляются за ту рожу, которую он бы век не видел. Конечно, у него было время и на подумать и отпустить, но ученик предпочёл углубление в материал, постоянное ошивание в офисе и каждый день кидать зайца в окно, а потом спускаться и забирать - разминка такая. Рутина. Но мысли сами отпускали - со временем становилось спокойнее и возвращалось на круги своя: никакого беспокойного сна от чьего-то присутствия, нет готовки завтрака, обеда и ужина, выбора фильма или программы 12+. Всё стало проще, чище, просторнее - короче, пустота. Кацуки ругался на себя, когда оборачивался на шаги в доме; мысленно проклинал, когда во время тренировки косился в гостиную через стекло; шёл на виселицу, если не мог заснуть, не обняв подушку. Привычка и не более - успокаивал он себя, но на подкорке сознания грызлась мысль-паразит, что необратимый процесс запущен. Что за процесс? Лучше бы процесс самоуничтожения. Со стороны Тодороки - привычное молчание. Ни тебе не звонка, не сообщения, не письма с голубем. Не то чтобы Бакуго этого ждал, скорее надеялся на обратное и верил в точности наоборот. Его каждый день крутило, как на карусели - ещё немного и он вылетит с качели. Доказывать самому себе, что всё нормально, было также тяжело, как и нужно. И подросток упрямо вторил себе с самого утра одну простую фразу: - Давай, разнойся ещё. Это работало: чёткий механизм перемалывал под шестерёнками даже крошечную идею того, что он может скучать. Он не скучает, не жалеет, не надеется - мантра изо дня в день, что он не какой-то слабак. Страдать из-за половинчатого? Придумали тоже. Было бы по кому сопли пускать. И всё же. Сердце решило взять перерыв в их отношениях - затормозило при виде поделённых волос. Предатель, а не орган - такое ещё важное место занимает в теле, что не вырвать. Кацуки тут же отворачивается к учебникам: история? Удивительный предмет! Поинтереснее всяких двумордых будет. Там хотя бы что-то написано в отличие от их чата. Да у них даже чата не было - ни единого, мать вашу, сообщения. Ни привета, ни минета. "Спасибо" ему уже не упёрлось. И общение тоже в задницу послано. А воспоминания? Пусть подавится ими, как собой своей холодной - сраной. Только Кацуки почему-то тут давится, пытаясь поглубже в горло пропихнуть всё невысказанное и вымученное за эту неделю. Даже больше. Даже больше недели! Отлично, он ему поесть готовил, сопли вытирал, чуть ли не жопу мыл, а ему в ответ игнорирование. Тодороки невыносимый и беспросветный олух - неблагодарная скотина. Бакуго уже не знает: он на него больше злится или на себя. Может, на того ребёнка? Ну нет, на него он точно не злится - по нему он прям волком воет. Наверное, пора родителям намекнуть, что одному в семье быть не весело - ответственности ему, видите ли, не хватает. Мозгов ему, знаете ли, не хватает - половинчатых. - Бакуго, - рядом с партой звучит голос. Такой, как и всегда - равнодушный, спокойный. А Кацуки так бы и съездил по этому спокойному лицу кулаком. - Мы можем поговорить? Он сейчас удавится. Упорно смотрит в учебник и знает, что похож сейчас на мину за секунду "до". Не наступайте - он бешеный. А полумордый не просто наступил - с разбега обеими ногами длинными своими сиганул. Повзрослел мальчик, уверенности поднабрался. Молодец, Шото, герой! После событий в норе под прикрытием папиного агентства сидел и ни слуху, ни духу, зато сейчас - полный вперёд. Лучше бы не возвращался. Не таким способом - эта мысль тоже не выветривается ни в одно окно, а тихонько гниёт в развалинах заместо мозгов Кацуки. Последние крохи здравомыслия точно вылетели при штурме дома. - Нам нечего обсуждать. - пролаял блондин, но на однаклассника голову поднял. Его самолюбие жалобно тёрлось о ноги придурка, потому что с цепи сорвалось. Как и Кацуки. Идиот молча смотрит, без подрагивания ресниц, губ, зрачков - просто пялится. Ничего на этом холсте бездарности не видно, ни единой эмоции гетерохромные глаза не выдают. Только плечи напрягаются. И Бакуго от этого сам свои опускает. То есть до этого он был расслаблен? Пока шёл до роковой парты на расстрел? А как же вечная боевая готовность? Или встреча с Пятном все зажимы сняла - говорят, после столкновения с чем-то действительно страшным, к остальным ужасам жизни проще относишься. - Пожалуйста. Так легко с его губ просьба срывается, что у Бакуго всё разрывается. Спокойно, плавно произносит - не громко и не тихо; не приказывая, но взывая. - О, Тодороки, я рад, что ты с нами, - Киришима, мать его, очень вовремя, - Теперь я могу говорить, что во-от таким тебя помню? - он помахал в воздухе рукой, указывая рост маленького Шото. Тумбочка по сравнению с этим шкафом-купе. Кажется, Тодороки не догоняет, но плечами неоднозначно дёргает. Значит, правда не помнит? Иначе бы знал, что два придурка решили устроить ему забег по дому. Ну ладно, один из придурков - второй по умолчанию такой. - Выйдем. Резко все в классе стихли и каждый посчитал своим долгом подсмотреть, как блондин ретируется из кабинета, угрюмо ссутулившись. Он был очень зол, но больше расстроен озабочен. Как будто живое напоминание вновь пиликнуло перед лицом, оповещая: Кацуки, всё зря было. А что было зря? Чего ты хотел, что ждал? Ничего он не хотел, но всегда просил, чтобы ребёнок об этом молчал. Вот он и смолк - выполнил обещание. - Что хотел, двумордый? - школьный коридор не пустует, а окно кажется надёжной перегородкой, на которую можно опереться. - Надеюсь, не поведать о том, как хорошо провёл лето. Смотрит и молчит. Молчит и смотрит. Сейчас окно вылетит из стены вместе с рожей этой пресной. Он как живой, но сука не живой - терпения на него не хватает, а оно у Кацуки и так напрочь отсутствует. - Я хотел сказать спасибо. - так серьёзно и пафосно это произнёс, что корона его величества потолок поцарапала при падении. Кто вообще так благодарит? Морда кирпичом, весь натянут, как струна - сейчас в лицо блондина лопнет - и глаза эти. До этого преданно раскрытые глаза сейчас таили в себе какую-то эмоцию на семи замках. Глядеть хоть часами, а не видно. Даже брови не намекают: не поднимаются и не опускаются - ровные. До фестиваля он хотя бы хмурился часто - понять можно было: не лезь, убьёт. Сейчас тишь, да гладь - опасность на дне океана. В этом случае Тихого океана. - Ха, за что? - невозможно не морщиться в присутствии такого Тодороки. Эмоций через край понимания: себя, его, всего. И опять молчание. Бакуго ощущает, словно пишет запрос при плохо работающем интернете: поисковик грузит целую вечность. А по лицу напротив видно, что там что-то, да загружается. Разные брови медленно, но верно ползут к переносице, как полоса загрузки на экране. - Не понял. - это претензия или вопрос? Или перед фактом решил поставить? Кто-нибудь, притащите сюда спутниковую тарелку, этот компьютер не ловит связь вообще. - Чё не понял? - Бакуго и сам удивляется, как спокойно это произносит. Потому что правда сам не понимает процесс перед собой. Спрашивает, не усмехается. - Ничего не понял. Застрелиться можно. Кацуки первый в очереди. Зовите целительную бабку, у него нервы в тикающем глазу сейчас разорвутся от перенапряжения. - Блять, ты издеваешься? - больше спокойного вопроса не получалось. - За что ты меня благодаришь, придурок? Как же глухо в этой академии, раз оператор не тянет такого потока. В глазах напротив скатывается айкью, как и весь Тодороки. Стоит прямо, а потом чуть выгибается вперёд, как в недоумении и молча, по-рыбьи глазами хлопает. Бакуго, конечно, умный, но невербально общаться пока не умеет. Ну точно не с этим человеком. - А ты не знаешь. - да он спрашивает или констатирует факт? Дайте ему словарь хотя бы, раз эмоции забрали. В висках болит от попыток разгадать этот код Да Винчи. - Половинчатый, ты реально сейчас в окно вылетишь, не беси меня с утра пораньше. И тут неожиданно в глазах мелькает что-то. Подсветка откуда-то из спутанного сознания двумордого - осознание. Взгляд становится каким-то решительным на мгновение, а потом отдаляется. Нет, серьёзно, он весь отодвигается, и в цветных радужках кружочек загрузки исчезает. Вообще всё пропадает - тут-то Кацуки понимает, что было что-то до этого. Не бездушной машиной он к нему припарковался, а с мыслью какой-то личной, но вообще непонятной и незаметной. - Извини, - и плечи широкие опускаются его. - Я хотел поблагодарить за то, что ты следил за мной. Мне всё рассказали. И за- - Забудь, - Бакуго нахмурился по-особенному задумчиво и сразу вперёд двинулся, распихивая себе путь плечом. Не нужны ему эти благодарности уже. Всё встаёт в норму; всё, как по сюжету - не нужно в его жизни филлерных сцен. - Я вообще не хочу об этом вспоминать. Но будет об этом вспоминать. Не хочет, но образы сами всплывают при каждом удобном случае. Причуда, кажется, и на него подействовала, раз воспоминания слоями накладываются на настоящее. Сравнение и оценка действий Тодороки теперь тоже часть его нормы. Вот он остался стоять в коридоре - маленький Шото бы истерику ему закатил или с места сорвался. Тут он равнодушно разглядывает хвостатую, пока та делится впечатлением о новом фильме - маленький Шото бы глазами искрил и придвинулся, чтобы лучше слышать. Деку ему вопросы сыпет за воротник, а он отвечает только на последний - маленький Шото бы стушевался, умоляюще бы брови домиком сложил и отвечал бы на каждый в великой растерянности. Бакуго это выводит из себя, но им же и игнорируется - он устал об этом думать. Мозги плавит. Не от его квирка, не от силы Тодороки, а просто - плавит. Он краем глаза разноцветную макушку замечает и ведётся каждый раз, оборачиваясь, а там не ребёнок, там холодильник на колёсиках. День, два - раз глянет, другой: Шото здесь нет. Ребёнок не болтает ногой, пока пишет конспекты; вопросов не задаёт; хвостиком за Кацуки не плетётся ни в столовую, ни на занятия. Тодороки прекрасно существует и без чужого присутствия - даже не замечает вгляда красных глаз на себе. Туда сходил, то сделал, у доски постоял - редкое событие - и на тренировке всем раздал. И всё таки - либо у Бакуго полностью мозг вытек, либо его одноклассник мягчает. Он почти не хмурится, в зрачках не горит табличка с надписью: "я вас в порошок сотру" - а черты лица выглядят.. Как сказать-то. Свежо? Живо? Да, именно, что живо. Витрина разморозилась - теперь по нему можно было сказать, что он спокоен. Действительно спокоен, а не отрешён. В разномастных глазах не плескалась ярость, там завывала печаль - он постоянно о чём-то думал. Не бубнил, как Деку, а реально молча обрабатывал информацию. Всю информацию. Ел - думал. Шёл - думал. Сидел - думал. В этой цветной голове процесс не прерывался ни на секунду. И Кацуки очень хотелось спросить: о чём, блять, он всё время думал? Думал ли о предстоящих тестах? Беспокоился ли о них? Наверное, нет. Весь из себя умник, а шнурки завязывать не умел. Кацуки больно клацает себя по языку. Он запретил себе вспоминать светлый образ их прошлого - пора признать, что это выдумка больного мозга и не более. Приятное псевдовоспоминание. Такой Шото был когда-то очень давно и он не был с ним знаком. План по сравнению двух половинчатых - вот бы их соединили - провалился с треском на последней тренировке перед тестированием. Только это был не план, а искреннее желание осознать, что ребёнок растворился в воздухе - его тут нет, он не вернётся, нечего ждать. Когда двух "гладиаторов" ставят в пару, то у сердца Кацуки очередной приступ - личная трагедия. Как же так? Бить двумордого? Ужас, никогда такого не делали. Ещё как делали. Бакуго лично чуть на органы в заморозке не разложил того на спортивном фестивале. Не вспоминает уже об этом, не фыркает на это, но эпизод жизни присутствовал. Что же изменилось? А ничего не изменилось. Такой же непроходимый придурок с отсутствием здравого смысла. И что, что он теперь весь из себя нежное, но молчаливое создание? Стараниями Деку такой, между прочим! И Пятно постарался - ай, молодец. Больше причин на то не было. - Тебе конец, половинчатый. - хрипит и с места подрывается. Прошлое его научило действовать более непредсказуемо - а с задротами так и надо, иначе начнут хвастать своим анализом боя. Поэтому не левой, нет, даже не правой рукой - Кацуки бьёт ногой прямо по колену. Он успевает услышать болезненное шипение и отслеживает обход Тодороки сбоку - будет бить лоб в лоб? Как бы не так. Шото тоже не пальцем деланный - в ближнем бою многим хуже него, но тоже собака бешеная. При повороте локтём заезжает и на блок попадает, но отходит дальше. Они поменялись местами. Прямо не бой на кулаках, а бальные танцы. Удар в живот - Тодороки блокирует. Второй рукой прямо по скуле мажет - и тут парня ведёт. Блондин хочет дожать, ведь адреналин вновь принуждает сердце биться, как и прежде. Они скачут вокруг друг друга и сил не жалеют: все приёмы выученные, судя по всему, вспоминают. Потому что Кацуки всё ещё злится, а Шото.. Он, кажется, тоже. Поэтому не щадит себя - игнорирует и попадание в челюсть, и о солнечном сплетении, что дышать не даёт, забывает. Нападает первым чаще, чем когда-либо, а уворачивается предусмотрительнее, дабы на кулак стёртый не напороться. И всё же не хватает сноровки: Бакуго двоечку ему прописывает в подбородок и уже совсем рядом - прыгнет и повалит. Но Тодороки принимает стойку отточенно скоро. Оба кулака надо головой, нога одна чуть впереди, колени - одно отбитое - полусогнуты. У Кацуки дыхание участилось и на барабанных перепонках осело густым туманом. В мгновение удара детское лицо перед глазами стоит во дворе их дома и светится, как маяк во тьме настоящего. - Можно с тобой? Это базовая стойка, но он именно её маленькому Тодороки и показывал - с неё начинал. Поэтому перед глазами образ плывёт - не даёт всю силу вложить в удар. Все предохранители внутри вылетают и кто-то в управлении тащит рычаг на себя, чтобы затормозить. Рука отклоняется в бок и мажет, проскользнув разжатыми пальцами по светлой коже. Всё ещё не грубая, не задеревенелая - такая же мягкая, как было тогда. Смешно - Урараку он уработал без угрызений совести, а здесь ударить не смог. Секундным замешательством противника надо пользоваться, поэтому Тодороки тут же ногой в грудь рушит и сверху бросается, прижимая безвольные руки к полу. Бакуго Кацуки здесь тоже нет - его отключило и стёрло, как чужое прошлое. В голове ещё гудит, пока он смотрит на нависающее сверху лицо. Глаза разные и чистые - широко распахнуты в неподдельном удивлении. Конечно, Кацуки и допустить ошибку? Бред сумасшедшего. Только он и является тут настоящим безумцем. - Бакуго? - низкий и хриплый голос прямо над ним, прямо из широко раскрытого рта вместе с воздухом выходит. Может, это скрытый талант Тодороки? Может, он применил третью до этого неизвестную никому причуду? Подставил вместо своего лица нежную щёку ребёнка, чтобы сбить с толку. Знал, что ученик не причинит ему боль. - Бакуго. - уже более настойчиво повторяет одноклассник, вжимая запястья крепче в пол. Он меняется во взгляде: опускает веки, челюсть сжимает, а кадык дёргается с громким звуком. - Слезь с меня уже, придурок. - кнопка включения найдена, поэтому сопротивление вернулось, пытаясь сбросить с себя немаленький балласт. - Это за спортивный фестиваль? - Что?! - Это, - он трясёт чужими руками. - За спортивный фестиваль? Прямо камнем по голове, ведь она раскалывается со звуком разлома ядра Земли. Бешенство вернулось, силы от того тоже. Бакуго кривится от ужаса и сдавленной ярости, резко приподнимается и со стуком врезается лбом в нос напротив. Тодороки тут же сползает, держась за сломанную перегородку и шипит, как кот, которому на хвост наступили. Не плачет, не ноет, но гетерохромные глаза с силой жмурит, пытаясь справиться с болью в лице. - Я тебе не поддавался, полоумный, - гортанно прохрипел блондин, поднимаясь с земли. - И ты нихера не выиграл. - Фактически, победа моя. - как он вообще говорит с подбитым носом? - Бакуго! - к парочке уже вышагивает тёмная фигура учителя. - Я всё видел. Ты проиграл, так что этот удар исподтишка вне занятия. Объяснительную мне на стол к концу дня. Тодороки, ты как? А поражённый только ладонь в крови поднимает вверх, мол, нормально с ним всё, но с пола не встаёт. Конечно, у него то от этого удара в ушах звенит, а у Тодороки должен быть целый оркестр из колоколов. - Подняться можешь? - на это уверенный кивок. - Бакуго, я в курсе событий, но- - Да никак это ни с чем не связано, Боже! - Кацуки прячет руки в карманы и уже на полпути от места событий. Поединок окончен, а значит пора в раздевалку. - Просто рожа его взбесила сверху, вот и получил. Так, кстати, в объяснительной и напишу. Ничего такого он в объяснительной не написал. Ершиться то ершится, но Айзава страшный человек - уважаемый им, но страшный. Единственный, наверное, кто может его приструнить, кроме матери. Поэтому Бакуго послушно листок сдал, мрачно осмотрел удаляющуюся спину широкую с цветной макушкой и решил, что просто времени мало прошло. Не хватило часов, чтобы совсем уж мальчишку забыть. Хотя, а зачем вообще помнить? Он сминает на кровати игрушечного зайчика и губы поджимает, чтобы с вещами не начать разговаривать. Хотя, лучше уж с вещами, чем с Тодороки - толку больше. В стену затылком упирается и вздыхает так тяжело, будто с вахты вернулся, а не из душа. Глупо и нечестно всё это - подселили к нему чувства, а инструкций не выдали. Как справляться с тоской по тому, кого он даже не знал? Почему он вообще так зациклился на этом образе? Пора звонить психотерапевту, ведь он точно поехал головой. Он даже не знает, что конкретно чувствует по всему этому поводу - знает только, что вместо ледяной глыбы должен быть тёплый свет. Может, он даже есть внутри, но не прорывается. Как Кацуки с таким справлялся во время их боя? Прорывал льдины. А сейчас? Сейчас в этом нет смысла - не его дело, да и победы никто за это не присвоит. Он сам себя в этот угол загнал, а от Тодороки с потерянной памятью и требовать то нечего. Что он ему скажет? Прости, Кацуки, не признал друга детства, я всё ещё считаю тебя своим другом и героем - ты для меня не пустое место. Бакуго аж дёргается весь от внутреннего диалога и фыркает в пустоту - от бессилия и растекаемого под кожей отвращения. К самому себе. Как же жутко понимать, что ему нравилось быть признанным, не пустым местом для двумордого - это честь, это почёт, это приятно. Просто хорошо было от осознания, что человек, держащий всё в себе и всех на дистанции пушечного выстрела, мог положиться на кого-то, кто Кацуки. В противоположности опору найти, прильнуть к ней и показать всем, что и в этом Бакуго отличился. А теперь, даже после всего пережитого, они вернулись в изначальную точку. Кацуки ведь меняться начал, а ему весь прогресс в помойку выбросили и сказали, что этого не было. - Урод. - сокрушённо шепчет подросток, уткнувшись носом в игрушку. Вздыхает, но запаха знакомого тут уже нет. Надо как-то смириться, что не было ничего такого. Пора уже перестать хвататься за образы и надумывать себе несбыточные сценарии. Оно ведь хорошо, что Тодороки ничего не помнит, разве нет? Ведь как смотреть в глаза человеку, которого ты не успел спасти? Теперь Бакуго знает.

***

И Тодороки об этом знает. Привычным ходом запускается время: тесты, лагерь, тренировки. Всё, как всегда, но по-другому. Никакой тайной слежки - первое правило. Второе правило - двумордый, какой есть. Третье правило - Шото не существует; не в этом времени точно. И Кацуки придерживается этих правил отлично: никакого особого отношения, никаких взглядов украдкой, не попыток выглядеть присутствие того ребёнка - ничего. Перед ним только Тодороки - мне вообще на всё плевать - Шото. Теперь подросток сосредоточен только на нём. Но постойте, нет! Он так-то сосредоточен на учёбе и себе! В беге до лагеря вообще мозги прочищаются, когда нужно показать себя - взорвать земляных монстров и всего-то. Он чувствует дух соревнования, жажду победы и ненавязчивое присутствие рядом. Тодороки просто есть - сражается на расстоянии вытянутой руки и не лезет. Эффект резинки вновь сработал, сталкивая их телеги на общей дороге. Бакуго, конечно, грозится его уделать и вообще не мешать, но это больше для приличия. Резинка схлопывает их и во второй раз, когда нужно ложиться спать. Мало, кто хочет ложиться рядом с бомбой замедленного действия. Кроме Киришимы - конечно, ему-то не страшен удар в лоб с зарядом ядерного взрыва. И кроме Тодороки. Чего? Футон лежит себе рядом с футоном подрывника и на нервах играет. Прям лежит и бесит. У Кацуки внутри тикает в нарастающем темпе, вот он и срывается. - Двумордый, тебе места в комнате мало? - Нет. Ответ достойный нобелевской. Хочется уже весь мозг недоумка изрыть и докопаться, какого чёрта из каждого закутка пространства он выбрал именно угол здесь, но сил на это нет. Терпения, кстати, тоже. Они весь день дрались и бегали до лагеря, поэтому уже нет разницы - пусть хоть на голову ему ляжет, лишь бы своими тупыми глазами не смотрел. А глаза реально тупые, там вопрос застыл: Кацуки, ну ты дурак совсем? Видимо, правда дурак, раз за логическим мышлением одноклассника не поспевает. На это Бакуго только фыркает и рушится на футон и тяжёлым вздохом. Устал, всё - мозги не трахайте. На следующий день после адских тренировок он снова видит футон рядом, но уже ничего не говорит, лишь подозрительно щурится на вымотанного одноклассника поперёк. Он поперёк и у Кацуки поперёк горла. Но разбираться не будет - у него сегодня все потовые железы чуть ли не наружу вылезли, а ладони уже так покромсало с предплечьями, что болит до скрипа в зубах. Гаркает для того же приличия, но спать ложится, как есть. И всё же как-то странно вновь лежать рядом с двумордым на расстоянии вытянутой руки. Не то чтобы не уютно, но уже не привычно. Кацуки крутится на футоне: то потолок изучает, то на храпящего Киришиму злостно пялится - он толчком перевернул его, чтоб не храпел - то на, ну.. На Тодороки. На последнем пункте блондин особенно виснет, ошарашенно оглядывая повёрнутое к себе лицо. Глаза раскрыты, но не широко - не так уж он удивлён, просто отчего-то спокоен и наоборот. Мажет красными глазами по светящейся от луны коже и будто заново познаёт. В темноте не видно особо ничего, но зрение привыкает и подсказывает, что его сосед ёрзает, ресницы дрожат, а брови чуть сдвигаются к переносице - дёргаются в напряжении. Сон плохой снится что ли? Он головой вертит - проверяет, чтобы никто этого не видел - и полностью на бок поворачивается, дабы разглядеть разномастное лицо. Позор наяву, но об этом никому не прознать. У Кацуки самого брови гнутся, когда прерывистое дыхание ловит. Опять сердце учащенно постукивает - переживает. Желание вылететь прямо сейчас через окно становится навязчивой идеей, но подрывник только крепче хватает подушку и морщится от своей уязвимости. Подумать только - его осенило прямо в этот момент: уязвим к эмоциям половинчатого. Теперь Вселенная может схлопнуться. Привычка или желание быть первым - какая теперь разница, что к этому привело, если его ведёт каждый раз, когда Тодороки проявляет своё скрытое нутро? Бакуго взорвал сегодня котёл для готовки, когда увидел улыбку Шото сбоку от себя. Взрослый Тодороки не улыбается очень широко и открыто, но так нежно и по-особенному, что хочется повеситься прямо на этой дуге тонких губ. Кровь в жилах стынет - это его первая улыбка с поступления. Здесь и сейчас, среди них всех. Кацуки очень хотелось спросить, почему, но он предпочёл вспотевшие ладони направить на попытку разжечь огонь. Переусердствовал, конечно, зато не нарвался на диалог и - что важнее - не спугнул. Бакуго нахмурился сильнее, пытаясь разглядеть ответ в чужом лице - его там не было. Вроде как всё пришло в норму, правила работают, так почему любое проявление эмоций на уже не таком безжизненном лице побуждают знакомое чувство привязанности и восхищения? Он готов поклясться, что чувствовал себя также, когда маленький Шото ему улыбнулся с фигуркой Всемогущего в руках. Обезоруживающий жест, который привёл к краху личности блондина. Ладонь медленно тянется к бледной щеке - бесшумно, даже без попытки дышать. Большой палец практически невесомо ложится, касается огрубевшей кожи у шрама и тут же отскакивает. Тодороки морщится сквозь сон и роется головой в подушку, но не просыпается. Кацуки поехавший. Пора с этими уже смириться. И он так и делает, вновь прикладывая руку к чужому лицу. Шото хмурится глубже, желает отстраниться, но замирает. Он подсознательно всё напряжение сбрасывает и шумно выдыхает. От этого губы подростка дрожат, ведь нечему тут улыбаться и радоваться. Но Тодороки автоматически тянется рукой к чужой футболке и сжимает её на груди. Знакомый жест. Всё таки Бакуго улыбается. Сохраняет в памяти, как и всё остальное когда-то, так вот - он не придумал это себе. Маленький Шото существует: он теперь где-то далеко в запутанном сознании половинчатого, но всё ещё здесь. Этого становится достаточно, чтобы существовать и дальше. Им вновь предстоит убиваться тренировками, и ещё, и ещё - только теперь сон недалеко от Тодороки не кажется чем-то странным. С той ночи - это необходимость. Бакуго больше не трогал его, даже не поворачивался, а одноклассник к нему не прижимался, но было спокойнее, было привычно. Эффект резинки работает в очередной раз, стравливая "весёлую" парочку на испытании страхом. Кто-то сверху явно забавляется от того, как играет ими. Бакуго кривится, рычит и причитает, что хватит уже везде его сталкивать с двумордым - это никогда не было смешно, а сейчас тем более. Ему вообще эта затея не нравится - лучше бы причуды повыгуливали дополнительно. А Тодороки всё равно - он молчит. Так они и скрепляются паровозиком со взрывоопасным веществом в лесополосу. Что ещё делать? Идти с кем-то другим тем более не хочется; хотя Кацуки искренне пытался поменяться, но судьба - злодейка, а его одноклассники - шутники хромые, раз забавляются их тандемом. - Будешь его за ручку держать, как в старые добрые. - мерзко хихикает виноградная башка, а Кацуки мысленно сок из фрукта этого давит. За ручку? Ещё чего? Да, конечно, три раза уже! Он ещё будет ему слёзы вытирать, если тот заплачет - бумажные платки взял, ну мало ли. - Мы быстро пройдём. - в тишине леса его голос звучит, как замах топора. - Не надо меня успокаивать, двумордый. Иди молча! - Тебе же не нравится. - Нравится, не нравится, какая тебе разница? Молча, двумордый, молча. И Тодороки молчит. Издаёт несколько звуков с Бакуго на пару, пока чья-то голова из под земли отсвечивает, но это максимум. Что и ожидалось от половинчатого - никакого испуга. Все свои страшилки он оставил в глубоком детстве. Дальше, как в тумане. Причём правда в тумане. Ночь была не такой тёмной, как до этого, но воздух сгущался и душил. Тишина перестала быть тишиной - гремело, как из каждого угла. Это предчувствие колотило во все двери, заставляя Кацуки ёрзать, как от холода. Он глянул на мельком на Тодороки и столкнулся со сосредоточенным взглядом гетерохромных глаз. Он не один это чувствует. Он не один видит отрезанную руку на земле. Не похоже на муляж. Не похоже это всё уже на школьную поездку. Желудок бы вывернуть, но не успевает: видит нечто над человеческим мясом склонившееся. Акт каннибализма - на его то глазах. Короткое замешательство, но инстинкты пружиной вырываюся в омрачневший в одночасье мир. Теперь это игра на выживание - и он в ней не один. Его отгораживают ледяной стеной от нападок злодея. Всё-таки полезное разделение на пары вышло - можно делать, что душе угодно, а Тодороки идеально скрывает уязвимые места за толщей льда. Драться с ним - одно удовольствие, а драться с ним на пару - ещё лучше. Главное, не терять Тодороки из виду: глаза сами по себе постоянно смотрят по сторонам, чтобы убедиться - он здесь. Потом спешка. Телепатия, тёмная тень, побег. Им помыкают, как хотят, но нутро затыкается, ведь происходит что-то важное и по истине страшное. Что-то, чего не было в учебной программе: как и на уроке по природным катаклизмам. Мерзкое и липкое чувство беспомощности накрывает с головой - Бакуго уже видел, на что способна Лига. Тот Ному был потрясением - осознанием, что не всегда он может помочь и даже справиться в одиночку. Сейчас же, он ещё и мишень. Он - уязвимое место. Кацуки старается игнорировать собранный взгляд на себе, ведь Тодороки постоянно на него оборачивается в их колонне неудачников. Мысленно ему благодарен, что там нет беспокойства и сочувствия, ведь Деку смотрит так за всех сразу. Не может просто забыть, что подросток ещё здесь. И всё же отвлекается - этого хватает. Рука тянется к нему - он почти чувствует это тепло вновь, почти цепляется за неё сам. Бакуго уже жалеет, что не каждую ночь прикасался к беспокойному однокласснику. Почти.. Животный ужас, разочарование, злость - это последнее, что он замечает в разных глазах. Он там видит абсолютно всё: каждую малейшую эмоцию на вечно бесстрастном лице. Этого выражения он не наблюдал даже у маленького Шото. Но подумать об этом ему не дают - темнота скрывает красные радужки последним делом. Тодороки знает, какого это - смотреть в глаза тому, кого не успел спасти.