Я подарю тебе заботу

Пытки бывают разные - ощущения от них одинаковые. Знать, что ты окружён злодеями: шаг вправо-влево и ты мёртв - одно. А знать, что ты сам себе помочь не в состоянии - совсем другое. Бакуго же юный герой - это то, к чему он готовился почти всю свою жизнь. Он шёл на риск с самого рождения и готов жизнь положить на адреналин ради собственного превосходства. Потому что у Кацуки есть принципы и убеждение, что человек, рискуя своей жизнью ради других, является лучшим - это и есть совершенная форма, к которой он стремится. И именно такой фактор злодеи не учли. Удушающая темнота и холод помещения не давали ориентироваться, а на руках оковы против взрывов. Он бы и так не смог ничего взорвать без потовых выделений в таком дубаке. Лига предусмотрела всё, кроме его личности. Сделать ставку на его характер? Как опрометчиво, ведь это самая постоянная переменная. Тёплый свет в помещении сильно контрастирует с атмосферой: старый и потёртый бар, где собралась не самая розыскиваемая группировка, а какие-то бездари. Словно старые знакомые перекрикиваются между собой и не видят паникующий взгляд красных глаз. Да, они бездари, но смогли его похитить, обездвижить и скрывать всё это время. Да, они не идеал согласия и взаимопонимания, но каждый готов спустить у его виска курок. Внутренности сжимаются в тугой узел отчаяния. Бакуго силён, проворлив и достаточно умён, но он не хочет умирать. В такой момент снизошло озарение. До этого он не сталкивался со смертью, как-то обходилось без жертв - особенно с его стороны. Случай в USJ лишь мельком приоткрыл завесу мрака, но по большей части подросток не воспринял это так близко к сердцу, как остальные ученики. А тут тревожно задумался. Страх не знакомое чувство, но оно вгрызается в кожу. Больше смерти он боится, разве что, разочароваться в себе. Только по этой причине, когда с него спускают поводок, он рвётся в бой - даёт сопротивление гнусным козням противников. Лучше он умрёт героем, чем будет жить злодеем. Страх разочарования сильнее остальных. Хоть мысль о том, что все его тщетные попытки может россыпать одно прикосновение Шигараки, и будоражит в неприятном ключе - нужно сделать хоть что-то. Во время взрыва фоном пархают воспоминания, как встревоженные бабочки, такие же яркие: глубокое детство, проявление причуды, Деку в слезах, который тянет ему руку. Чёрт, он вновь тянул к нему перебинтованную руку. Не только он. Кацуки носится из стороны в сторону и шипит, не давая вновь набросить на себя намордник. Краем сознания помнит о руке в последний момент. Дерьмо. Тодороки не переживёт, если по его вине он здесь и сгинет. Хочется отправить этому придурку весточку, что это не его оплошность, что настоящие виновники с ним здесь и сейчас в затхлой комнате. Даже если его тут придушат, он бы не хотел, чтобы половинчатый страдал об этом больше, чем собственные родители. Он знает, какого это - столкнуться со своим промахом лицом к лицу. Но хорошо, что не знает, какого, когда кто-то из-за тебя умирает. Голова гудит от ужаса, лёгкие сводит в предсмертной конвульсии - ему плевать, что говорят недоноски. Кацуки хочет домой, хочет дальше учиться и становиться лучше каждый день. Он хочет и дальше ставить Деку на место, шугать наглых одноклассников, готовить к тестам Киришиму - этот придурок без него не справится же, ему точно надо выбираться. Желательно живым и с большей частью конечностей. До потери пульса хочется сейчас орать на кухне что-то матери: неважно что, достаточно её присутствия. Он их когда-нибудь обнимал? Не помнит, а значит не умрёт, пока не обнимет родителей ещё раз. Никакая смерть здесь - в этом засратом и убитом месте - не станет причиной, почему он снова не сразится с Тодороки плечом к плечу, как было вчера. Или сегодня? Ему не давали взглянуть на часы - он не знает, сколько прошло. Знает только, что не смотря на все недопонимания и скопленную злость, двумордый хороший напарник, который будет переживать его смерть, как личную трагедию. Придурок закроется в себе, уйдёт назад в тень и наткнётся на тупик из знакомой и слепой ярости. Если Кацуки не справится, он не только себя погубит - всех ко дну пустит. Бегает прищуренными глазами по скопищу незнакомцев и план в голове прикидывает, ищет пути отступления и чтобы быстрее. Он бы каждому ядерной дробью по лицу зашёл, но это будет месть. Когда-нибудь, только не сейчас. Потом вернётся лично с подкреплением и за всех страдать заставит, каждого за решётку отправит, если не на тот свет. С другой стороны, какой им ещё свет? Их ждёт только тьма. Шумно сглатывает и руки позади выставляет, готовясь маневрировать в небольшом пространстве. От Шигараки надо держаться за версту просто, а вот Даби - заноза настоящая. Надо ходячий труп прямо тут и похоронить, иначе гореть Бакуго в адском пламени. Стыдно признаваться даже себе, но ему страшно. До холода дрожащих пальцев и сбитого дыхания он в ужасе. Но отступать и сдаваться - точно не для него. Как Шото будет смотреть на него, если его герой перестанет таким быть? Хотя, Шото бы умолял вернуться живым и неважно, героем или простым человеком. - Пицца! Чего? Бакуго испытывает невероятное облегчение, когда видит Всемогущего, а стены клетки разлетаются по кирпичикам. Кулаки невольно разжимаются и опускаются ниже из боевой стойки. Вокруг неразбериха и хорошо, что никто не видит, как часто он дышит, как дрожат суженные до предела зрачки. Через дыру в стене так бы и сиганул, но надо держать лицо и ждать, чтоб их, указаний. Только чуда не случается и он чувствует, как из глубины его тела поднимается нечто зловонное и мерзкое. Грязь не даёт дышать и его бросает в очередное воспоминание с тем монстром, у которого он был в заложниках. Старшая школа крутится перед глазами, пока образы расплываются. Он весь растворяется в воздухе. Всё это из-за него. Вся погоня, все сопутствующие жертвы и дикий ступор посреди незнакомых развалин. Он крутит головой и хочет сорваться на бег. Будь проклят Даби - уж ученик отлично запомнил имя того, кто сжимал ему горло. Запомнил обещание, данное злодеем и секундное замешательство в разномастных глазах. Даже меньше секунды, ведь утрата и бессилие далее накрыли Тодороки с головой. Бакуго не хочет, чтобы его последним воспоминанием о сильном сопернике - было отчаяние, сковывающее тело на земле. И спасение приходит оттуда, откуда не ждали. Ему вновь протягивают руку и на этот раз он хватается - к чёрту гордость. Вздымается в воздух с оглушительной мощью под собой и уже не чувствует, как трясётся земля. Он чувствует, насколько лёгкое тело становится, пока он летит вверх и цепляет чужую грубую ладонь. Ухмыляется этому жесту и тому, что он уже далеко от событий снизу. Не ясно, чему он рад в этот момент больше - тому, что не будет мешать Всемогущему или тому, что он жив. - Придурки! Благодарность его окутывает с головой тёплыми покалываниями в теле и он ни за что не отпустит друга сейчас. Глаза провожают с дрожью вид ледяного трамплина вдалеке и дыхание тут же выравнивается. Он тоже пришёл. Неважно, от чувства вины или по-своему желанию, но он не оставил Бакуго в беде. Унизительно чувствовать себя спасённой принцессой из башни, но он подумает об этом позже. Сейчас только вперёд с поля боя и первым делом домой, к родителям. Он не потянется для объятий, но они сделают это за него - от этого становится легче. - Бакуго, ты как? - когда компания уже без прикрытия несётся по ночному городу, Тодороки подбегает чуть ближе и смотрит с такой надеждой, таким невысказанным облегчением, что Кацуки готов согласиться здесь со своим сердцем. У него и так в голове хаос: пару минут назад он боролся за собственную достойную жизнь, а теперь в толпе обычных людей носится, как будто они с одноклассниками просто нарушили пару правил и гуляли в клубе до глубокой ночи. Прикиды у них, кстати, подходящие. - Тц, чувство вины душит? Нормально всё со мной, только отцепись. - он не замечает, как всё ещё держит Киришиму за руку и сжимает её сильнее. Разные глаза указывают на этот жест, но Шото ничего не говорит. Он вообще-то.. Улыбается. Губы невесомо и легко тянутся в нежной улыбке, адресованной только ему - Кацуки. В этот момент подрывник уже готов вырвать руку дерьмоволосого с костями из плеча - он не готов смотреть на такого двумордого, особенно сейчас. Потому что блондин готов разораться в это плечо под тупой жилеткой напротив. Потому что не готов сейчас отпустить руку Киришимы. Его преследует чувство, что это хороший сон и если он упустит хоть деталь единения, то телепорт опять схватит его за каждую свободную конечность. Тодороки набирает в рот воздуха, чтобы что-то сказать, но его перебивает табло прямого эфира. Там разрушенные здания, там Все За Одного, там Всемогущий летит на него из раза в раз, а его рушат обратно. Сердце бешено стучало с самого лагеря, но теперь остановилось и колом встало в горле. Всё таки Кацуки подстрелили в висок. Он тянется с одноклассниками в густую толпу и отчаянно хватается за чужую руку, за экран красными глазами. Быть не может. Хороший сон по всем сценариям превращается в кошмар.

***

- С вами, идиотами, я здесь жить не собираюсь! - рычит Бакуго со сжатой челюстью, разглядывая их общую гостиную. Их. Общую. Гостиную. - Бакуго, но ты уже здесь, - дерьмоволосый приободряюще хлопает того по плечу и как-то смущённо улыбается. Ещё не отошёл от жеста доброй воли Кацуки в виде денежных средств, потраченных на его-то спасение. Бакуго Кацуки в долгу не остаётся. Чтоб в моду не взяли жертвовать ради него чем-то. Ему это, вообще-то, не надо. - Будем жить в мире и согласии. - Никакого мира и согласия в этом псих диспансере не будет! - блондин прям взревел, стряхивая с себя надоедливую руку. После возвращения с плена он много чего ожидал: журналисты у дома - ну конечно; тысяча сообщений от Деку - да, пожалуйста; крики матери после семейного воссоединения - в первую очередь. Чего он точно не ждал, так это возвращение в совсем иной мир. Первая земная платформа прежних устоев провалилась под ним с треском всего геройского сообщества. Символа мира больше нет. Фактически, он есть - Всемогущий жив, хвала ему и их молитвам. Только Всемогущий теперь не такой уж и всемогущий. А всё из-за чего? Из-за недостатков Кацуки. Он просчитался - сам за собой не уследил. Итогом послужила миссия по спасению его шкуры, где случилась настоящая бойня. Такое редко увидишь, ведь символ всем напоминал - номер не пройдёт. Обязательно прилетит герой от волны Детроидского удара - как в спину Бакуго на занятии врежется до перелома позвонков - и всех спасёт. А теперь не прилетит. Чувствовал он себя паршиво - хуже некуда. Надо было сразу в окно вылететь, а не по Шигараки лупить. Надо было к Тодороки вытянуть руку, хоть к тупому задроту - они бы плюс ультра очередной включили и с земли взлетели на одном энтузиазме. Надо было по сторонам смотреть в лесу, а не злиться на абсурдность своего положения. Много чего надо было, да поздно уже об этом думать. Мысли в таком ключе спать не давали, крутили кишки в форме виселицы и подзывали уже горло туда просунуть. Кацуки на зайчика ночью смотрел - в глаза бусины - и с ума сходил. Он уже готов был сам игрушку по ночам прижимать: у Шото же кошмары сразу отступали. Только это не бредовый сон - это реальность. Вторым потрясением было общежитие. Из родительского дома его выталкивали палками и тряпками. Конечно, похвально, что Мицуки верила всё ещё в силы академии и бывшего героя номер один, но могла бы и отказать в преждевременном выселении сына. Делала вид, что рада отъезду Кацуки, а сама уже сообщения строчила гневные, мол чего трубку не берёшь. Третьим ударом, особенно по самолюбию, стал Деку. Не конкретно он, хотя Бакуго уже сомневался, а фраза сквозь экран в его сторону. Кацуки не дурак, он всё видел и кожей чувствовал, что-то важное происходит. Пазл складывался под рок судьбы и картина ему эта не нравилась от слова "совсем". Тодороки тоже не дурак, но всё же придурок - на спортивном фестивале направление мысли задал, только не докрутил. Сам накрутился в семейных шелках и, видимо, на них и повесился. Или повесится, раз рейтинг героев будет теперь открывать его папаша. Вот, кто точно уход Всемогущего в отставку переживает больше, чем Бакуго. Каждый день с чувством вины и глубинного непонимания становится очередной пыткой. Бакуго варится в этом, как в кислоте, и никакой отдушины найти не может. Сидит вечером при свете настольной лампы и конструктор собирает медитативно - тот, что о стену разбил. Это ни капли не помогает, но он упорно пытается восстановить душевный баланс. Окунается из одного воспоминания в другое и захлёбывается окончательно. Фигурка Всемогущего кажется ему практически священной, поэтому он часами её в пальцах крутит, пока детали, как мысли, упорядочивает. Бог сам конструктор разломал с названием - жизнь Бакуго Кацуки. Собрал криво без важной детали и вновь сломал, кроша сам фундамент. Но надо делать вид, что живёшь дальше. Будто нет того ужаса и рушимых принципов. Особенно, сейчас. Это не только ему необходимо. Общежитие, кстати, неплохое - даже хорошее. Чисто, просторно и светло, а бонусом все удобства. Главным удобством для него является, конечно, спортзал прямо в кампусе. Просто блеск - он сегодня же его разнесёт по кусочкам, потому что раздражает его это всё. Особенно, его бесили сочувствующие взгляды из каждого угла. Приковали свои взоры так, будто он и сейчас может в телепорт нечаянно запрыгнуть. С таким пристальным вниманием он и сам готов на быстрый созвон поставить Курогири. - Бакуго, - серьёзный и не такой воодушевлённый тон старосты не предвещал ничего хорошего. - Ты в порядке? - Буду, когда вы оставите меня в покое. Ещё одной речи его мозг не выдержит - сдетонирует прямо в глазеющую толпу. Блондин уверенно провернулся на пятке и пошёл до спален. Нечего ему идей для раздумий подкидывать: он и сам справляется на пять баллов, а ещё вещи разбирать. У него так-то режим: остатки былой нормализированной роскоши. - То, что произошло, не должно повториться. - задумчиво и уверенно тянет Деку, глядя куда-то в пустоту. - Ну ты этим и займись, задрот, раз такой особенно чуткий. - практически в себя фыркает, но шага не сбавляет. С ним он тоже обменяется парой ласковых. - Мне жаль, что я ничего не сделал, - ещё и птица эта заговорила. Встал на пути и клювом своим щебечет. - На твоём месте мог оказаться я. - Их целью изначально был я, не надо мне проводить здесь дружественную терапию анонимных неудачников. - По большей части вина на мне, - а голос не дрогнул. Слова проплыли по стихшему коридору. - Если бы я успел схватить Бакуго, ничего бы этого не было. - Не говори так, Тодороки, бро! - и Эйджиро подскочил, тут, как тут. - Тодороки-кун, это точно не твоя вина. - запречитала Яойорозу, поражённо прикрывая рот. Команда спасения, ну правда. - Двумордый, ты мне мозги не делай этой хуйнёй, - на этот зов Кацуки прямо подорвался, резко подходя к стене, у которой половинчатый придурок и развалился. Как этого хорошего мальчика только староста не ругает, раз тот грязным кроссовком в стену опирается. - Меня не спас, ну прям трагедия. Я никогда и не нуждался в твоей помощи, не обольщайся. В гетерохромных глаза мелькнуло что-то недоброе - пронеслось пламенным вихрем. Веки опустились в предупреждающем прищуре - плохой знак; после этого жеста обычно всякие Серо Ханта в глыбе льда размером с Титаник застревают и получают обморожение третьей степени. Но вместо потасовки в первый совместный день проживания, Тодороки только челюстью повёл и голову чуть опустил, чтобы практически исподлобья смотреть в глаза рубиновые. Значит, лично что-то говорит, только для Кацуки акцент делает, вызов бросает. - Не спас, - медленно выходят слова, гипнотически удерживая на месте, - Получается, 1:1. В коридоре наступает абсолютное молчание. По большей части из-за непонимания. Кажется, кто-то задаёт вопрос о значении фразы, но Бакуго не слышит. Ничего сейчас не слышит, даже сердце заткнулось. Снаружи плотная мембрана - ни звуки не пропускает, не воздух, не мысли. Он как в землю врос и на месте сгнил, только пялится ошарашенно в разные глаза напротив и не двигается, даже моргнуть не может. Не зря так сказал, не просто так Тодороки этот выпад сделал в стиле прошлого двумордого - задеть захотел, как при нападении. Он его слишком хорошо знает, чтобы мимо ушей пропустить. А в ушах этих гул и противный писк прерванной линии жизни. Вызывайте скорую помощь, теперь серьёзно. Спина напрягается, когда от загривка капля пота катится промеж лопаток и ожить заставляет. Кацуки моргает несколько раз, из ступора не выходя, и пытается выудить мысленно подтверждение своим догадкам. 1:1 Практиктически загробно звучит чужой рокот в голове. Там же и мысли в хаотичном движении проносятся и всё, что до этого гложило, на второй план отступает. Подонок. Ублюдок. Он всё помнит. Хочется стену цветной макушкой пробить, зайтись громогласным криком и заставить судорожно объясняться. Стереть интонацию, с которой напоминание прилетело - прямо по разномастному лицу и промять. В груди уже салют во всю от гнева с каждой частички тела пускается, но само тело не слушается - оно застывает от мысленной приморозки к полу. Может, его одноклассник всё таки использовал причуду? Холод ведь прямо сейчас пронизывает насквозь. Окоченение спадает только, когда спина широкая от стены отрывается и удаляется по коридору. Блондин в праведном шоке смотрит молча и с места не двигается. Пару минут так стоит, пытаясь совладать со всеми эмоциями сразу. Не знает просто, с какой начать дурь из половинчатой головы выбивать. - Бакуго, что он имел ввиду? - к нему только Киришима и решается подойти. Знакомый голос окончательно все задвижки срывает. И голову Бакуго тоже срывает от этого. - Сука, я понял. - ревёт он вслед двумордому, хотя знает, что тот уже не слышит. Он по лестнице взлетает, как на собственных взрывах, безошибочно ухватывая придурка с хрустом чужого плеча. За него тоже цепляются, но сил перед яростной мощью не хватает. Бакуго того в дверь чуть ли не швыряет, по инерции на пол роняет с диким грохотом и руками вниз прижимает. Дышит рвано и сдавленно, но громко, чтобы по половинчатым мозгам заехало. Тодороки на него широко раскрытыми глазами смотрит и видно там всё по радужкам серо-бирюзовым. Каждую скрытую эмоцию выпускает погулять. - Ты, сука, знал? - кричит прямо в лицо, чтобы наверняка дошло до получателя, и трясёт куклу эту безвольную за плечи. - Весело было крутить мною, как хочешь? Делал вид, что нихера не было? Смешно? Блондин не знает, на что конкретно так злится, но причин на то достаточно. Тодороки ему не сказал, что помнит своё детское забвение - это первое и основное. Дальше по сценарию любовных драм: из-за отсутствия нормальной коммуникации. Обманул, получается; вокруг пальца обвёл и этим пальцем у кацукиного виска покрутил. Ещё и при всех; ещё и спутал их сценарии - смотри, Бакуго, не я один лажаю. Маленького Шото помнишь? Он ручкой тебе машет. - Ты всё время говорил с надеждой, что я не вспомню, - одноклассник под ним хмурится и начинает дёргаться, за руки хватать, чтобы отпустили. - Я не хотел, чтобы тебе было неловко. - Зато теперь охуеть, как ловко. Пошёл нахер! - у блондина сейчас пена изо рта полезет. - Я, блять, тебя даже стукнуть на тренировке нормально не мог, а ты всё это время помнил обо всём! Урод! Ублюдок! Тут намечается драка, потому что Бакуго уже не отдаёт себе отчёт в своих действиях, просто трясёт парня так сильно, что затылком о пол пару раз прикладывает. На мгновение отпускает одно плечо, чтобы замахнуться и его тут же перехватывают, на пол перекатывают и сверху садятся. Тодороки не пытается ударить, а как тогда - на тренировке - запястья напряжённые с кулаками к полу прижимает. На этот раз со всей силы, аж концы пальцев немеют от отсутствия кровообращения. - Слезь с меня, иначе я взрывом откачу тебя назад в эволюции! - Ты просил не говорить лишнего. - методично вдалбливает каждое слово Шото и пытается не упасть от брыканий под собой. - Заткнись. - Ты взял с меня обещание, что всё, что было между нами остаётся только между нами. - Замолчи. Я брал обещание не с тебя. - пот градом от частых движений, он сейчас рванёт сам по себе. - Мы один человек. - почему-то Тодороки при этом выглядит удивлённо, чуть ли не жалостливо. - Ни капли, двумордый. - Ты врёшь, - вся дрогнувшая нотка испарилась под весом стального голоса. - Я знаю, что у тебя невероятная прозорливость и наблюдательность. Кто угодно бы заметил разницу, но ты то знаешь, что это не так. - Тот ребёнок ни за что бы не стал скрывать от меня такое. - первое, что приходит на ум, вылетает из пасти, а Кацуки уже забывает сопротивляться. Только смотрит с открытой ненавистью и затравленностью во взгляде. - Я не скрывал. - А что же это по-твоему? - он практически пищит от количества негодования и в словах захлёбывается от возмущения. Руки театрально разводит без скованной хватки, как бы намекая на ситуацию. - Недопонимание. - Боже, блять, сдохни уже, - у Бакуго болит голова; у него и без того проблем тьма тьмущая. Он думал, что конкретна эта проблема решена. Принял правила игры, что ничего не было. - Это у тебя недопонимание, а я понял, что мне нужно. Зря только со всей дури не влепил тебе на занятии. - Так сделай это сейчас. - совершенно серьёзно и удивительно - ничего для него удивительного - спокойно изрекает половинчатый. - Что? - тут Кацуки совсем теряется и недоверчиво смотрит в бесстрастное лицо над собой. - Ударь меня. - Мазохист нашёлся? Что, дерьмовое детство раскрыло в тебе тёмные наклонности? Конечно, Кацуки только усмехается и брызжет ядом такой просьбе, а что ещё остаётся? Бить? Когда его об этом попросили? Нет, даже приказали, внушили, поставили перед фактом. Может, ему бы и стало легче - влепи он разок-другой, но а стало бы? - Ты не бьёшь, потому что всё ещё волнуешься за него. За меня. - голос в конце его предательски надламывается и что-то у подрывника шевелится под рёбрами. Но не сердце, нет, оно барабанное соло там играет. Это нечто резкое и сильное, до этого сдержанное и подавляемое. Обида. Колючая, вся истерзанная здравым смыслом обида. Это чувство - трансформированная злость, сжатая пружина внутри человека. Выскочила сейчас, как чёрт из табакерки и больно хлестнула по разуму. Когда Тодороки оттолкнул его в отчем доме - Бакуго злился. Когда Тодороки не написал ничего - Бакуго злился. Когда в школе Тодороки обнулил всё, что было - Бакуго тоже злился. Только ничего из этой злости не преобразовывалось хорошего, ничего путного, никакой адекватной претензии на ум не приходило, поэтому нужно было глушить бурю эмоций, чтобы не дать слабину. Ну и спрашивается, а теперь что? Теперь Бакуго обижен - до красноты щёк и покалывания в носу, до глухоты и слепоты обижен. Очень глубоко, практически черепно-мозговая травма у него от обиды этой. Терпеть пытливый взгляд сил больше нет, потому что Тодороки не понимает, что не так сделал. Да Кацуки сам не понимает, как ему надо. Нужно только, чтобы отвязались от него все разом. Первым делом поэтому безаппеляционно руки чужие сбрасывает с себя и тело нависшее отталкивает. - Бакуго, я пытался понять, нужно ли тебе это в первый день, но ты сказал, что не было ничего, за что тебя благодарить, - словами хлещет, не вымаливает прощения или ещё чего-то. - Я подумал, что тебе это не нужно и сделал вид- - Сделал вид, - Кацуки сдавленно усмехнулся, ретируясь к двери. - Какой благородный. Солгал, потому что я чего-то там не хотел слышать. - Это недопонимание. - Тодороки сзади поднялся на ноги и затылком чувствуется буравящий взгляд. - Это ложь, это трусость, это скрытие фактов, - тихо шипит блондин, разворачиваясь у двери. Глазами красными впивается в секундно растерянное лицо, но не ведётся, - Между нами и означает между нами, мудак ты такой. У меня до сих пор твой заяц сраный лежит, а ты жил, как прежде, и делал вид, что память отшибло. Мало ли Бакуго не хочет знать, мало ли то, это, - он угрожающе ткнул в сторону одноклассника. - С каких пор тебя такое вообще волнует, мистер прямолинейность? Как чушь какую-то нести, так пожалуйста, а как с повинной прийти, так ты в нору прячешься! У тебя было столько возможностей поговорить со мной и ты ни одной не воспользовался. - Бакуго. - мрачно отозвался виновник всех бед за последний месяц жизни. - Ах, нет, ты выбрал именно тот момент, когда нужно было уколоть больнее! Что я мозги себе делал, раз не успел твою шоковую терапию прервать? На секунду! И ты не успел на секунду! Секунда за секунду? 1:1? Пошёл ты нахер, Тодороки. Слова горько вышли под конец разочарованным вздохом. Бакуго устал. Вселенски устал от всего происходящего. От их недомолвок, от своего жалкого положения, от злодеев - от всего. У него нервный срыв и стопка нерассортированных проблем, которые надо решать. На решение этого конфликта он уже не пойдёт - ему уже не нужно. Ему и не было нужно; только бы осознать, что он с ума не сошёл, что правда всё было и было по-настоящему. Что Тодороки хранит в себе эти светлые воспоминания также бережно и трепетно, как новую часть собственного прошлого. Уже неважно. Дверь тихо закрывается за ним, оставляя источник тупой боли в пустой комнате. Никто оттуда не рвётся и не бежит остановить его или продолжить дискуссию на ходу. Кацуки позволяют уйти зализывать раны и разрабатывать саднящие запястья. Он сам себе позволяет это, покидая этаж.

***

Стук часового механизма отдаётся мигренью и Тодороки дёргается каждый раз, тяжело вбирая в лёгкие воздух. Последний час он чувствует, что тело его не слушается, в горле всё сохнет, а мозги в кисель превращаются. Глаза периодически на часы поднимает, мычит что-то нечленоразборное и опять в стакан воды глаза впивает. Слизистая тоже сухая - моргать больно. - Шото, - взволнованно зовёт его родной голос. Он чувствует, как его хватают за руку и поддерживающе сжимают. - Попробуй лечь спать. Мы завтра всё обсудим, тебе нужно отдохнуть. Тодороки сам не знает, что его так гложет, но руку из нежной хватки забирает и поплотнее в плед укутывается. Последние пару часов он сидит на полу только под этой тканью и рушится изнутри: точно ощущает, как мысли беспорядочно расставляются в библиотеке воспоминаний и новые материалы подбрасывают на полки. Он каждый раз несдержанно дёргается всем телом, когда перед глазами образ блондина рисуется. Сначала чётко, а потом смазывается с привкусом разочарования на языке. Бакуго. Это единственное, что он произнёс неподвластным ему голосом с момента "пробуждения". Больше ничего так и не смог сказать. Двигаться тоже не мог. И не давал к себе прикасаться, словно у него везде болезненные переломы. Думать не получалось вовсе, но парень продолжал упорно пытаться и сдавленно мычал от нового приступа головной боли и жара. Он никогда не принимал наркотики и не лежал в коме, но теперь знал, какое это состояние. Хотя, чем это не кома? Отсутствие и присутствие одновременно. - Шото, - отцовский голос, как новый порез на мозговой коре. - Ты сейчас всё равно не поймёшь, что мы тебе говорим. Тебе надо встать и идти отдыхать. - Я не, - голоса своего не узнаёт; такой слабый и хриплый. Связки режет острым лезвием, потому Шото хватается за горло и заходится в кашле. Наконец-то силы находит жадно выпить воды и со стуком стакан опускает. - Я не понимаю, что происходит.. Или понимаю. Этого тоже не понимаю. Фуюми шустро подливает воду из графина и губы поджимает со стыдом. - Это всё действие квирка того ребёнка, помнишь? - в ответ лишь отрицательное качание головы, сопровождаемое болезненным шипением. - Ты встретил ребёнка на улице, пока шёл к маме в больницу. Он использовал на тебе свою силу, ты стал.. Как это сказать. - Причуда способна двигать временные петли, - громко заканчивает Старатель где-то позади и наконец приближается ко столу, чтобы осесть рядом. Он вожидающе смотрит на сына, но больше обеспокоенно. Незнакомо. - Очень мощная сила. Ребёнка ждёт большое будущее. - Мне плевать, - как же больно говорить, поэтому Тодороки жмурится дрожащими веками, - Какое там у кого будущее. Если временные петли, то.. Меня отправили в прошлое? - он приоткрыл глаза и разглядел утверждающий кивок. - Физически? - Не совсем, - глава семейства опустила широкие плечи и голову, задумчиво разглядывая что-то перед собой. - Физически твоё тело находилось всё это время здесь, но оно было из прошлого, как и твоё сознание. Проще говоря, ты стал ребёнком, как телом, так и душой. Какой же это всё бред. Может всё же пойти спать? Виски стреляют по очереди и не дают концентрироваться на словах. Шото стоит больших усилий быть в сознании, но воспоминания летят перед глазами скоростным поездом, причём по-кругу. Чувство, будто он подглядывает за чьей-то жизнью сквозь плотный тюль. И ему за это глаза выжигают. - Причём тогда Бакуго? - этот вопрос не давал покоя с самого начала. Он помнил, как пришёл в себя и что этому способствовало. Горячее прикосновение к голой коже и сбитое дыхание у уха. Чужое присутствие было таким явным, что заставило отреагировать. Нельзя было проигнорировать тепло, расползающееся по всему закоченевшему телу вместе с раздирающей болью. - Так вышло, - Фуюми постаралась ободряюще улыбнуться, мягко убирая прилипшую чёлку брата со лба. С разных глаз сошла дымка и впервые они смотрели на неё, а не в сторону, со всей ясностью. - Что первым, кого ты встретил, был он. Чудо на самом деле, что именно он. Бакуго привёл тебя в участок, там мы и встретились, а дальше- Вспышка очередной боли с ярким светом озарила Тодороки. Он судорожно замотал головой, призывая сестру замолчать на этом. Широко раскрытыми глазами молил умолкнуть. Потому что в его затылок с дробящей силой прилетело осознание. Хронология событий новым витком закружилась, как на детской карусели. В ушах стояли разговоры из прошлой жизни: хриплый тембр голоса и его собственный шёпот. - Я вспомнил, - не веря самому себе произнёс Шото, отчаянно прокручивая головой по комнате. Он будто видел помещение впервые, хотя прожил в этом доме всю свою жизнь. - Господи, я вспомнил. Он задыхается - что-то давит на грудь и заставляет дышать чаще. Дым и пыль дороги врезаются в рецепторы с карамельными нотами и он практически хватается за мозолистую руку в своём сознании. Его сейчас стошнит. - Тише, тише, тебе надо успокоиться. - кто говорит, уже непонятно. Ощущение, что это говорит блондин. Тодороки не знает, что он выглядит со стороны, как безумец, крутящий головой в поисках фантомного голоса. Бросает из стороны в сторону; то знобит, то жарит - всё вместе. Позывы тошноты сдерживать уже невозможно, потому что плохо. Как при отравлении и температуре под сорок градусов. Благо Фуюми реагирует оперативно, подставляя под рвотные массы какую-то тару. Шото бы не смог встать, чтобы дойти до туалета; он даже еле повернулся в сторону, чтобы его не вырвало прямо на стол. - Голова.. Раскалывается.. - сипло, между вдохами еле выговаривает он, сплёвывая кислотную слюну. - Побочный эффект, - устало вздыхает Старатель и идёт рыться в аптечке. - Сейчас лучшее, что мы можем сделать, это дать тебе успокоительного, чтобы ты поспал. Если причуда работает так, как я предполагаю, то сейчас твой мозг перегружен. Ты сейчас не способен реагировать на внешнюю среду: слишком большой выброс кортизола. Лучше всего помогает сон. Возможно, это поможет восстановить картину событий в подсознании. Тебе будет казаться, что это всё приснилось и легче восприниматься. - Так в этом уверен? - глухо отзывается Шото, сжимая слабые кулаки над ведром. - Я ни в чём не уверен, - Старатель возвращается с нужными таблетками, вываливая их прямо на стол. - Уверен только, что ты вернулся и тебе нужно поспать. Здесь подросток уже не возникал. Всё же было слишком плохо, чтобы перечить отцу: а очень хотелось. Потому что Тодороки вспоминал каждый фрагмент прошедших дней, но что-то упускал. Вспоминал и тут же забывал; заходился от этого тупым отчаянием, ведь не чувствовал причастия к собственной жизни. Интересно, себя так чувствуют люди, из которых экзорцист изгоняет демона? То самое "после". Он глотает горсть таблеток и всё жадно запивает, стараясь почувствовать ноги. Встаёт не без помощи старшей сестры и медленно по стенке ползёт до комнаты. На все попытки его вести только руками машет, ведь это единственное, что не даёт заново увлечься мыслями о том, что происходило. Потому что, пытаясь копнуть глубже, он всё больше тонет в зыбучих песках и голову нагревает до температуры плавки металла. Несколько дней реабилитации проходят, как в предсмертной агонии: тело всё время ломает, а голова трещит при малейшем шевелении. Сны беспокойные и обрывистые; повторяются каждую ночь и забываются под утро. Тодороки помнит только красные глаза, преследовавшие его всюду. Кацуки презрительно выглядывал из каждого угла, как неспокойный призрак. Один раз его образ проплыл по кухне к раковине, как живое воспоминание, и Шото выронил тарелку с едой прямо себе под ноги. Он чувствует, как теряет рассудок. Тодороки глотает успокоительные каждый день: с утра до вечера, но они превращают его лишь в состояние овоща, а сердечный ритм остаётся таким же рьяным, как пойманная куница в клетке. И всё же постепенно становилось легче: сон, который теперь составлял большую часть дня - стабильные пятнадцать, шестнадцать часов - давал заново прожить скитания по разуму ребёнку. Боль постепенно стихала, но Шото всё время мёрз, обессиленно кутаясь в одеяло, так как использовать сейчас причуду глупо - он не уверен, что случайно не сожжёт дом до тла. После возвращается физическая активность - задубевшее тело просится хотя бы размяться и от этого обряда на каждый день тоже становится лучше. Фуюми вечно ходит с виноватым лицом и боится приблизиться ради разговора о произошедшем - первые дни вовсе понимает, что Шото не может обрабатывать новую информацию. Но подросток сам позже подходит и молча просится вступить с ним в хоть какой-то диалог, просит не винить себя за случившееся и понимающе соглашается с каждым обстоятельством. Про Бакуго он ничего не спрашивает: с ним точно надо разговаривать лично. Только Тодороки не уверен, что его однокласснику это нужно. Блондин ни раз ясно давал понять, что это нечто слишком интимное, ранимое и хрупкое - предназначенное не взрослому Шото, а той его глубинной части. Наверное, чтобы двигаться дальше, его мотивируют только красные огоньки на финишной прямой, ведь надо хотя бы узнать, как справляется с этим Кацуки. Кацуки. Имя с особым трепетом всплывает само по себе каждый раз, когда Тодороки порывается написать однокласснику. Он никого прежде не называл по имени, кроме брата и сестры. Это тоже кажется чем-то личным, поэтому он каждый раз закрывает их пустой чат и сокрушённо выдыхает. После всего, Бакуго заслуживает живого диалога - Шото этого заслуживает. Ни одно даже самое красноречивое сообщение, на какое он способен, не заменит той светлой благодарности, которую он испытывает. Никакое слово не заменит ярких эмоций в острых чертах лица напротив. Ему позволяют выйти на практику, но в первый день от передозировки информации, Шото падает в обморок прямо при допросе на месте преступления. Злодей что-то мерзко хихикает про слабого новичка, но Старатель грубо суёт тому кляп из какой-то тряпки, призывая заткнуться. Второй день ощущается многим лучше, кроме попыток разглядеть в толпе копну непослушных пшеничных волос. Наваждение его пугает, но Тодороки яро игнорирует потребность в чужом присутствии. Сейчас точно не время ошиваться у агентсва Джинса и просить Бакуго к нему снизойти для душевного трёпа. А затем это становится не первостепенно. Бой с убийцей героев потрясает сознание так, что всё чётко встаёт на свои места. Старатель его после побега с патруля тоже грубо сотрясает за плечи - это же какой Шото умный, раз побежал по координатам в своём-то состоянии. Чудом жив остался, молитвами отца и желанием не сгинуть до разговора со своим спасителем. Он искренне хотел помочь Мидории, но двигаться в узкой подворотне его заставлял хриплый голос призрака прошлого. Наставления по бою, как из прошлой жизни, чётко стреляли в висках при каждом повороте туловища. Дожил всё таки до дня "икс". Странно, что он день возвращения в академию красным маркером в календаре не обвёл. Сразу устремился к Кацуки, уже чувствуя как тот по-родному запускает в его волосы грубую ладонь. Только Бакуго не разделял подобных эмоций, нервно и злостно фыркая на попытки воссоединения. Шото чувствал себя идиотом. Наверное, впервые в жизни усомнился в трезвости ума. Потому что он глазами намекает, что хочет поднять волнующую тему и ближе в рубиновые глаза вглядывается, а отдачи никакой. Как со стеной разговаривает. Шипастой и толстой стеной, которая на него рушится с болезненным пониманием. Ну конечно, Бакуго это не нужно. Волшебство кончилось вместе с причудой того мальчика. Кацуки не обманывал, что взрослый Тодороки ему точно не друг - в лоб говорил, и не раз. Тогда, чего гетерохром ждал? Объятий? Точно нет. Слов о том, что было, но прошло - возможно. Чего-то, что дало бы возможность убедиться в здравости ума. Иначе это кажется больной фантазией, порождённой близостью болезненной смерти. Выдумкой, чтобы окончательно не свихнуться в аду этих дней. Чтож, это, пожалуй, грустно. Тодороки не смог завоевать доверия у ворчливого блондина, не стал ближе и, видимо, не оправдал чужих ожиданий, раз так нагло посмел напомнить о событиях столь далёких. Внутри теплилась надежда, что это какая-то недомолвка, что Бакуго хотел обсудить их новую связь, которая лопалась от каждого движения. Тодороки нежно оберегал этот слабый огонёк до подходящего климата; раз не сейчас, так потом - он готов ждать и десятилетия, потому что упёртый. Только они два сапога пара и друг друга стоят - упёртее только Старатель и горный баран. Резинка натягивается и щёлкает, и Бакуго ему по носу щёлкает лбом своим твёрдым. После такого сомнения закрадываются в разноцветную голову - больную. Одержимость прошлым же ни к чему хорошему не приводит - ему это Мидория в красках рассказал и показал. Отец примером ярким отсвечивает. Так значит, надо бросать эту затею? Ну Тодороки и откладывает её аккуратно на потом когда-нибудь. У него вообще-то кошмары детские вернулись, и голова каждый вечер так гремит от мигрени, что ни одно обезболивающее не помогает - а у него теперь их целая коллекция - спит он того хуже, вертится на футоне, как будто по наждачке катается. В лагере только отпускает. Совсем не много, но лучше становится. С придурковатостью предположения он просто смиряется, на пробу пытаясь поспать рядом с Кацуки. Сам себе не верит и подзатыльник мысленно прописывает, ведь это настоящее дно, если нормально спать будет рядом только с Бакуго. И ну.. Это дно. Тодороки разочарованно водой умывается и практически хныкает от бессилия. Да, взрослый он здесь и сейчас, но зуд подсознания не утихает ни на секунду. Какая-то новая потребность организма, которую игнорировать не получается. Хуже бессонницы и голода - морально истощает. Надо как-то с этим бороться, но Шото сдаётся после первой ночи и дальше ложится рядом, чтобы банально поспать. Новый паттерн на поведение, отлично. Только этого его травмированной психике не хватало. А господу показалось, что недостаточно ему мучений, раз на стену не лезет и не воет волком. Учебная поездка становится гонкой на выживание. А Тодороки сам, как гоночный автомобиль. Только каждый раз на пит-стоп сворачивает, потому что Бакуго бешеный. И это бешенство заразно, ведь голову срывает, стоит лезвиям закружить вокруг юного героя. Он лёд свой готов разбросать уже просто вокруг одноклассника и там его запереть, но Кацуки птица вольная: пархает с гулом взрывов из стороны в сторону и слушать никого не хочет. А приходится. Когда мысленно доносится информация о том, что Лиге он и нужен, у Шото нервные клетки в щепки разлетаются, потому что проще друга - он так всё равно считает - своего в смирительную рубашку просунуть, чем с боевых действий за шкирку выставить. Панику подросток запихивает, куда подальше, потому что тут только с холодной головой. Он вообще ко всему так относится. Эмоции - лишняя трата драгоценного времени. Видимо, у Бакуго этого времени навалом, раз он брыкается, как вольный жеребец и всем раздаёт совестно. Но идёт. Позади него идёт. Тодороки через десять шагов поворачивается постоянно, с красными глазами сталкивается и выдыхает аккуратно. Тяжело нести человека на спине, а крутиться с ним и подавно. Но он упёрто повторяет действие, потому что Кацуки - приоритет. Отвлекается ровно на десять шагов и этого хватает, чтобы упустить его. Шум сердца стоит в ушах, а гетерохромные глаза ищут одноклассника, не с телом точно связанные. Так себя подросток чувствовал, когда ребёнок сбежал? Мерзкое и отвратное чувство: пожинание плодов своей ошибки. Тодороки не готов терять блондина, так и не узнав, о чём тот думал тогда; чем руководствовался, пока таскался с ним по дому. Да даже не в этом дело. Он в принципе не готов потерять Бакуго. Жизнь считает иначе, скрывая красные глаза в тёмном портале. Шото практически не слышит голоса Даби, а лишь свой внутренний крик отчаяния, когда не дотягивается до его руки. Теперь время паниковать. Теперь время выть и сокрушаться, потому что Кацуки нет. По его вине нет. На глазах исчез. Находится неизвестно где, что с ним, жив ли он вообще? Шото готов всё отдать, лишь бы рядом быть - он это, между прочим, обещал. Хватается за любую возможность исправить ошибки, потому что действительно головой тронется, если Бакуго прямо здесь не окажется. Он готов из академии вылететь, гнев папаши пережить, хоть собственную смерть, только бы не видеть, как красный цвет тускнеет в безжизненном взгляде. А если его пытают? Мысли стучат по черепной коробке, но Шото их игнорирует - и боль игнорирует. У него раньше ничего не было. Только мама и тёплые воспоминания о ней, не омрачающие её образ даже под гнётом событий. А теперь есть новые воспоминания - свежие, настолько же ценные, согревающие. Появилась причина самому себе улыбаться в одиночестве, потому что человек рядом располагал. Эту их связь неокрепшую и нарушенную он хранил, как якорь в настоящем. За него же цеплялся и дальше двигался. И сейчас движется неведомо какой силе. В самое пекло лезет и мысли не допускает, что может не успеть. План в полуха слушает, потому что при первой возможности готов с места сорваться и ценой самого себя Кацуки вытащить. Благо Иида его с Мидорией держит у стены и не даёт на поле выскочить, потому что он готов прямо сейчас ледяную стену возвести и прикрыть Бакуго, как он его от ночных кошмаров. Всё же Мидория хороший друг и гений в своём роде, раз под ситуацию план подстраивает. Мысленно Тодороки в самом низком поклоне перед ногами друга находится и дышит облегчённо, сорванно, потому что впервые так волновался за кого-то. Ему не знакомы сомнения или эмоциональная уязвимость, но за пару дней познал и, как нечто само собой разумеющееся, принял. Хлоп ладоней он слышет чётче, чем собственный сердечный ритм, хотя находится на недосягаемом расстоянии. Бежит оттуда не потому что страшно и нужно, а потому что хочет увидеть Бакуго живым и в сохранности. И видит. Радуется до обмякшего состояния, хочет сказать, как он счастлив видеть Кацуки живым. Но ему снова не дают договорить. Не дают и права съехать из дома. Тодороки практически дерётся с отцом за жил-площадь и это абсурдно. Сам понимает, какой бред несёт и как остервенело хватается за возможность быть ближе к блондину. Потому что обещал быть рядом. Он помнит - вспомнил и больше никогда не забудет. Мир трещит по швам - мир Шото же в руинах уже давно. Единственная причина его душевного равновесия это относительное равновесие и нарушает. Грубо так, как пощёчина. А это, знаете, как последняя капля в сосуде - посудина трескается вместе с маской спокойствия и яд на волю пускает. Воздух вокруг отравляет, потому что злость верх берёт. Он не злился на Кацуки за отложенный разговор, а тот, видно, крышей набекрень от этого и съехал. Просчитался ты, Тодороки, раз намерения истинные не разглядел. Как глупо из-за этого ссориться - они никогда не ссорились так. Никогда Бакуго тихо на него не шипел, окутанный искренней яростью. Не осадить, не перекрыть прорвавшуюся плотину. Тодороки теряется, путается в мыслях и о них же спотыкается. Внутри чувствует стыд за много чего совершённого, но больше за то, что смелости когда-то не хватило. Он опять надумал причин и выбрал длинный путь - на такой путь у Кацуки терпения нет, и он же знает об этом. Если Бакуго - это здесь и сейчас; то Тодороки - это когда-нибудь потом. Долгосрочный план на фундаменте чужого характера? Фатальная ошибка. И всё же он идиот. Бакуго, кстати, не лучше.