То, что всегда с тобой

Утром над Журавлиным полем поднялся густой туман. Он долго не развеивался, кутая место будущей битвы молочной пеленой. В тумане почти неслышно, как призраки, двигались конные и пешие полки, занимая свои места. Под покровом тумана тихо и незаметно скрылся в лесу Засадный Полк, в ожидании решающего часа. Стук копыт, ржание коней, бряцание оружия, негромкие голоса воинов, прощающихся перед битвой, - все это звучало приглушенно, как будто сквозь подушку. Ордынского войска вовсе было не разглядеть, лишь смутные тени маячили вдалеке. Но вот подул ветер, и будто невидимая рука отдернула туманную завесу. Да, она стояла здесь - Орда, сто сорок лет беспрепятственно давившая сварожан, выжимавшая из них кровь и золото, погубившая неисчислимое множество людей. И теперь она пришла. чтобы, как встарь, убивать, сжигать дома, угонять в плен людей, а уцелевших разорять непосильной данью. Вот они - всадники в кожаных доспехах, темные и мрачные в едва разгорающемся утреннем свете. Солнце светило в глаза сварожской рати, озаряло ее, сияя на стальных доспехах, а ордынское воинство казалось им черным. Лишь передовые тумены у чжалаиров были поголовно одеты в железные доспехи, у менее значимых частей они доставались только военачальникам. Но и доспехи ордынские были черны: считалось, что облаченный в черное воин внушает противнику больше страха. Лишь позади войска, на холме, остался стоять целый тумен воинов, у которых под кольчугой виднелись багряные халаты. Там же развевался восьмихвостый бунчук, окрашенный в синий цвет - знамя чжалаиров, их сульдэ, зримое воплощение воли Богов. - Знамя боевое, и очередная стража там же; надо полагать, и сам Улзий там, на холме, не суется вперед, - проговорил старый князь белозерский вместе с сыном бывший в середине войска, возле осанистого всадника в богатых доспехах, сидевшего на рыжем великокняжеском коне. - Вот бы и Лютобору Тихомиричу поберечь себя... - Прекрати, Истослав Родославич. Великий князь знает, что делает, - Мстиша заправил бороду за стальной воротник кольчуги, чтобы не было заметно, что она у него русая, а не черная, как следовало бы. Для всех, кроме немногих посвященных в тайну людей, он был сегодня великим князем, живым знаменем войска. Его нынче видят издалека и свои, и враги. К нему станут обращаться взоры воинов в бою - жив ли еще их государь, стоит ли знамя?.. И теперь Мстиша безумно боялся - до ледяных мурашек по коже, до дрожи в коленях - если бы не сидел верхом, у него наверняка подгибались бы ноги. Нет, он боялся не скорой битвы, хотя понимал, что к нему станут рваться чжалаиры в первую очередь. Сильней всего он опасался не справиться со своей задачей, выдать себя чем-нибудь, так что враги узнают слишком рано, что он не великий князь, и кинутся искать настоящего Лютобора Тихомирича. Ни за что на свете Мстиша не мог позволить, чтобы по его вине что-нибудь случилось с его государем и другом детства, с которым был рядом без малого всю жизнь. Он взялся за древко знамени, сам сорвал кожаный чехол, прикрывавший его. Мощный порыв ветра развернул знамя - и огромное, ослепительно-яркое полотнище взмыло над сварожской ратью. Изначальный лазурный цвет полотнища почти терялся среди золотых языков пламени, горящих на утреннем солнце настоящим яростным блеском, точно знамя было охвачено пожаром. Но над пожаром поднимался, раскинув крылья, алый, как кровь, феникс, торжествующий над жестокой стихией. Вот оно - знамя Сварожьих Земель, что княгиня Росава вышила в подарок своему мужу! Ликующий пронзительный крик пронесся над сварожским войском - казалось, сам феникс подает голос. родившись из пламени. И одновременно со стороны ордынцев донесся грозный боевой клич и вой, непристойная брань. Оба строя качнулись навстречу друг другу. но пока еще остались на месте. И те. и другие чувствовали, что чего-то еще не хватает для начала битвы. Прежде должно произойти нечто необычайное. Ордынский боевой клич еще не успел отзвучать, когда из их рядов стремительным галопом вылетел всадник на огромном и мощном вороном коне. Сам он, в длинной и тяжелой вороной кольчуге, отливающей тусклым блеском, в закрывающем лицо шлеме, на котором развевался конский хвост, тоже казался могучим и несокрушимым, под стать своему коню. Когда он смело приблизился вплотную к рядам Передового полка, сварожане могли оценить его рост и ширину плеч, а также ловкость, с какой он одним лишь движением колен правил свирепым жеребцом. Почти каждый сварожанин, разглядев могучего чжалаира, про себя качал головой: попробуй справиться с таким великаном... А между тем, Товрул-нойон (это был, конечно, он), приподнявшись на стременах, дерзко крикнул таким голосом, что его услышали все до единого: - Есть ли среди свархов настоящие воины? Коназ Лютобор, если ты мужчина, я вызываю тебя на поединок! А если ты трус и подлец, пусть хоть один из твоих воинов осмелится выйти против меня! - с этими словами, выхватив саблю, Товрул закрутил ею над головой так, что булатное лезвие запело, рассекая воздух, точно крылья стрижа. Глаз едва успевал следить за его упражнениями. Все взоры скрестились на Мстише, считаемом за великого князя. Он выдвинулся чуть вперед, но не подъезжал ближе к чжалаиру, чтобы тот не узнал его. Ответил, как было условлено на такой случай: - Я - великий князь медведицкий и брониславльский, и ордынские нойоны не ровня мне. Я мог бы вызвать на поединок только самого Улзия, но мне не польстит одолеть человека его возраста. А воины мои - как пожелают! Получив такой ответ, Товрул сплюнул, но тут же, не очень разочарованный, принялся вновь ездить вдоль сварожских рядов, вызывая на бой: - Ну, кто из вас осмелится? Вас ждет большая честь - умереть от рук величайшего воина Великой Орды! Ну, выходите же, трусливые свархи, не позорьте свои знамена! Я вижу, как бледнеют ваши лица, как мечи падают из ваших трясущихся рук! Все вы - рабы, откуда же среди вас взяться мужчине? Но вот ряды сварожан чуть раздвинулись, и навстречу ордынскому батуру, сыплющему оскорблениями, выехал одинокий воин на белоснежном коне. Изумленный шепот сопровождал его движение: на воине не было ни доспехов, ни щита, голову его не прикрывал шлем, и лишь светлые, чуть волнистые волосы красиво падали ему на плечи. Одна только белая льняная сорочка прикрывала его ладное тело, и сварожане, залюбовавшись витязем, признавали: ростом и статью тот не уступит великану-чжалаиру. Но зачем же без доспехов-то?.. Даже Товрул удивленно сощурил глаза, увидев своего соперника. - Тому, кто бьется со мной, надо иметь на себе побольше защиты, - хвастливо заметил он. Светловой поглядел на противника без всякой злости или высокомерия. У него был вид человека, стоящего настолько выше суетных людских страстей, что они уже не вызывают в нем никакого отклика. - Пусть Боги пошлют победу правой стороне, - произнес он негромким, но красивым и звучным голосом. Товрула выводила из себя безмятежная отрешенность этого сварха. Он вздыбил коня, и без того взбешенного, так что белая пена выступила на удилах. Принялся кружить вокруг неподвижно замершего Светловоя, снова играя саблей. - Как твое имя, сварх? Я хоть могу гордиться именем врага, которого убью? Тот невозмутимо пожал плечами: ну зачем тот пытается его запугать? Произнес без всякой гордости: - Зовусь Светловоем, из бывших дебрянских бояр, а нынче витязь в великокняжеской дружине. Не хвастаясь, скажу, что считаюсь не последним. А ты не хвались победой до рати - хвались, если, одолев, назад вернешься. Товрул снова вздыбил коня, закрывая окоем, как огромное черное изваяние. - Я убью тебя, сварх, можешь не сомневаться! Я не знал поражений с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет! Я убил Имбагай-оглана, самого могучего воина Орды! А тебя, бездоспешного, я зарублю первым же ударом. Чем больше Товрул старался задеть противника, тем сильнее распалялся сам, наезжал на противника вплотную, не в состоянии оставаться на месте. А Светловой, все так же глядя куда-то выше его головы, проговорил, слегка улыбнувшись с виноватым видом: - Вы ведь сами на нашу землю пришли, а не мы к вам в степи. Мне жаль, что так будет, но Орда давно напрашивалась на такой урок. В следующий миг он был уже начеку, схватил копье и устремился навстречу летевшему на него ордынцу. Оба войска не сводили глаз со столкнувшихся на всем скаку противников. Копье Светловоя ударилось в щит ордынцу с гулким стуком. Однако, сделанный из прочных бычьих шкур, обитый железом, щит выдержал, и наконечник копья соскользнул, чиркнув по подпруге седла. Товрул покачнулся, но тут же выпрямился. Он был слишком хорошим наездником, чтобы дать себя выбить из седла из-за какого-то порванного ремня. Но минутная заминка помешала ему ударить метко: его копье, точно змея со стальным наконечником, пронеслось мимо, не задев Светловоя. А в следующий миг произошло такое, что не только сам Товрул, но и никто из ордынцев, знавших могучего батура, поверить не мог, в том числе и сам Улзий. Сварожский витязь на всем скаку перехватил нацеленное на него копье и выхватил из рук Товрула. Тот почувствовал, как трещат мышцы и сухожилия, удерживая копье, и вынужден был отпустить его, иначе копейная рука просто отнялась бы. Он с нескрываемым изумлением уставился на сварха, который даже не вспотел, обезоружив его. Его, непобедимого Товрул-нойона, укладывающего быка ударом кулака! Товрул коротко рявкнул что-то по-чжалаирски, выхватив саблю, налетел на врага еще бешеней. Он понимал, что только немедленная победа спасет его славу неодолимого поединщика, иначе Орда не простит ему промаха, станут смеяться все, кто боялся его до этого дня... Но до чего же силен этот сварх, которого он посчитал тихо помешанным!.. Никогда Товрулу и не снилось, чтобы в ком-то была такая сила! Два воина, на белом и вороном конях, сошлись теперь в ближнем бою. Они родились на свет, должно быть, в один год, но в остальном были противоположны, как ночь и день. Зазвенели, сталкиваясь, булатная сабля и длинный сварожский меч. Первые удары не принесли ничего: хрипящие от ярости кони унесли бойцов в разные стороны. Но тут же Светловой с Товрулом съехались снова вплотную. - Владеть копьем может любой трус! Только в ближнем бою проверяется воин! - насмешливо крикнул нойон, целя в шею противнику. - Так я же не отказываюсь! - пожал плечами Светловой, отбивая удар. И снова Товрул вкладывал все свои силу и умение, стараясь хоть раз достать незащищенного противника, прекрасно зная, что одного точного удара ему хватит для победы. И не мог. Меч сварожского витязя мелькал в его руках, как перышко, всякий раз уверенно преграждая путь ордынскому булату. Никак Товрулу не удавалось пробить его защиту. Больше того - каждая попытка парировать очередной удар сварожанина отсушивала руки нойону. Его щит очень скоро был изрублен на куски, и Товрул с проклятьем бросил бесполезные обломки. Он видел, что на лице Светловоя выступила испарина, что сорочка липнет к его телу - но и только. Никаких иных признаков усталости сварх не проявлял. Ран на нем тоже не было. Правда, и сам Товрул пока был невредим, но понял, что поединок затягивать нельзя. Развернув своего гривастого вороного коня, у которого только что огонь не пыхал из ноздрей, Товрул ударил его шпорами, пуская в неистовый разбег. С размаху вороной жеребец тараном налетел на белого, ударил передними копытами, вгрызся в шею ему. Вложив в удар всю силу, Товрул с возгласом, полным жестокой радости, ударил саблей, стремительно разрубая врагу левое плечо и грудь. Но в то же самое мгновение и меч Светловоя обрушился на голову неосторожно приблизившемуся ордынскому батуру. И шлем, подаренный самим Улзием своему любимцу, не сдержал удара. Черная ночь стремительно смежила глаза Товрулу, еще прежде, чем его труп упал с коня. Белоснежный Лебедь рванулся прочь, унося к рядам сварожан окровавленное тело Светловоя. Огромные кровавые пятна расплывались по бокам коня. Когда воины Передового полка бережно сняли Светловоя с коня, тот уже не дышал. - Совершилось, как предсказал Богумир! Смерть лучшего воина предвещает нам победу! Пусть дорогой ценой, но одолеем проклятых. Этот черный многих положил бы, не останови его первым! - в голосах сварожан, оживленно обсуждавших поединок, звучала и скорбь, и надежда, и радость. Стоявший на правом крыле со своими литтами князь Линас Радовилич, украдкой смахнул слезу, низко склонил голову, увидев гибель Светловоя. - Может статься, я напрасно не назвал тебя сыном, - прошептал он одними губами. А чжалаиры, видевшие невероятную, не укладывающуюся в головах гибель непобедимого батура, разразились оглушительными воплями и яростным визгом. Лицо Улзия, наблюдавшего со своего холма, мертвенно позеленело. Он с видимым усилием поднял руку, приказывая знаменосцу вскинуть выше боевой бунчук. Словно лавина загрохотала вниз по склону горы, увлекая за собой все больше тяжелых камней - с таким грохотом двинулись вперед передовые тумены Орды, бросаясь на сварожан. Стук тысяч копыт, лязг оружия, боевой клич, вырвавшийся разом из множества глоток, и свист целой тучи стрел - казалось, на сварожское войско налетела внезапная буря. Сувор выдвинулся вперед, напряженно вглядываясь в мелькавшие в мешанине стрел и копий, вздыбленных конских грив, лица чжалаиров. Большинство из них, под низкими сводами шлемов, были привычно смуглы, темноглазы, с черными вислыми усами. И он смело колол их копьем, вместе с другими воинами Передового полка схлестнувшись с бросившимся в бой ордынским туменом. Вокруг него непрестанно гудели стрелы, и он, напрягая всю волю и внимание, какой-то частичкой сознания вдруг вспомнил, как в детстве раздразнил пчелиный рой, и они, вот так же жужжа, преследовали его и жалили непрестанно, пока он не спасся в овине. Вот и теперь стрелы чжалаирские напомнили Сувору непрестанно гудящий и жалящий пчелиный рой. Но не понарошку жалили эти "пчелы", и укусы их несли смерть. Сувор замечал боковым зрением, как вокруг него падают с коней мертвые и раненые. Кругом слышались стоны и хрипы, по земле уже побежали первые ручейки крови. Сувор и сам едва успевал прикрываться щитом, слушая, как стрелы с глухим стуком втыкаются в твердое дерево. Левая, щитовая рука уже ныла от напряжения, но сам щит еще выдерживал удары. Сувор тщательно закрывал каждую брешь в защите, он не мог позволить себе погибнуть напрасно, от какой-то случайной стрелы. После возвращения со Стрелки он не уставал думать о встрече с тем воином-полукровкой, что ускользнул от него, бросившись в реку. Он видел, как Мэргэн благополучно достиг ротивоположного берега и ушел в степь, но где он теперь? Доведется ли им еще раз встретиться в этой многоликой, неудержимой кровавой круговерти? Та встреча была просто чудом, и можно ли надеяться всерьез на еще одно? Тем не менее, Сувор надеялся, и именно потому попросил зачислить его в Передовой полк. Для него невыносимо было думать о том, что Мэргэн может погибнуть в то время, как он будет ждать его в строю, ожидая своей очереди. Никому, кроме своего отца и великого князя, Сувор не поведал о той встрече. И они не могли ему ничего посоветовать, кроме как позволить действовать по своему усмотрению. За два года не было дня, чтобы Сувор не думал, что делать ему, если судьба вновь столкнет их с Мэргэном. Но так и не решил. В конце концов, он ведь не знает, сколько понял Мэргэн, и что он чувствует теперь. Для него самого сын его матери всегда останется братом, пусть он и ордынец по отцу. Мэргэн рос на руках у матери, быть может, знал ее лучше, чем он сам. Он был в неволе ее утешением. Но самому-то Мэргэну все сварожане должны казаться врагами. Возьмет и убьет непрошеного родственника, чтобы ничто не напоминало об его нечистокровности... Как бы там ни было, теперь Сувор тщательно вглядывался в лица метавшихся перед ним ордынцев, прежде чем ударить копьем. Но все это были обычные чжалаиры, и он разил их наотмашь. Кругом дыбились разъяренные, перепуганные кони, нависали над головой всадники, вырастая до небес. Свои и чужие порядки сталкивались, перепутывались. Сувор уже не взялся бы угадать, где воины его десятка, кто из них жив, кто погиб. Сзади, с боков, впереди - кругом кипел бой. Временами сражающиеся стискивались в одну сплошную массу, так плотно, что становилось трудно дышать, от духоты и от запаха крови. Сувор видел вытаращенные глаза бойцов, белые и жуткие - у своих и у врагов одинаково, - их разинутые в крике рты, доспехи, залитые кровью, и понимал, что и сам выглядит не лучше. Однако не сомневался, что узнает Мэргэна даже среди этих жутко искаженных войной лиц, почти утративших человеческий облик. Лишь бы не развела их жестокая круговерть битвы! Лишь бы не в смертный миг свой довелось столкнуться им... Между тем, Мэргэн за прошедшие годы передумал и переосмыслил не меньше Сувора. Как и тот, он почти сразу догадался, кого встретил в битве на Стрелке. Он помнил, как мать, качая его, маленького, на руках, слагала причитания, вспоминая оставшегося на родине "сыночка милого Суворушку". В детстве ему приятны были ласки матери, он неосознанно лепетал тогда по-сварожски, запоминал ее песни. Позже, взрослея в кругу грубых воинов, часто дразнивших его, потому что он был полукровкой, Мэргэн ожесточился. Он всячески старался отличиться на войне, чтобы видели только его воинскую славу, и не замечали голубых глаз и русых волос. Но прошлого своего не забыл, хоть и не было уже в живых матери. Она умерла, когда сыну было десять лет, и ему даже не позволили попрощаться с ней. Но ее облик запечатлелся навсегда в памяти юноши. Он постарался убедить себя, как другие чжалаиры, что для пленницы-саархи большая честь ласкать воина великой Орды, родить ему ребенка - будущего победителя. Но в походах никогда не трогал молодых девушек и женщин с детьми, хоть те считались ценной добычей. И, на словах доказывая, что сварожская кровь не имеет для него значения, продолжал хранить память о матери. А в лице встретившегося ему на Стрелке воина было достаточно сходства с нею, насколько мужчина может походить на женщину. Тогда у них не было времени ничего выяснить, но Мэргэн заметил, как изменилось лицо сварха, и он опустил меч, давая возможность молодому чжалаиру спастись, прыгнув в воду. С тех пор Мэргэн много раз вспоминал их встречу. Ему, в отличие от Сувора, и спросить совета было не у кого. Ни отец, и никто из воинов не понял бы его. Невысказанные мысли варились в нем, как в наглухо закрытом котле. Будь его воля, Мэргэн предпочел бы избежать новой встречи. Он просил Тенгри, чтобы сварх остался дома, и они не столкнулись никогда, чтобы он мог постепенно забыть, что у него есть брат среди свархов. И теперь Мэргэн, вместе с туменом своего отца начавший бой в первой конной лаве, как и все воины, стремительно кружил вокруг свархов, уворачивался от копий и стрелял их лука, пуская одну за другой стрелы с перьями ворона. Он и так в своем десятке был лучшим стрелком, а теперь заговоренные стрелы слетали с тетивы беспрерывно, впрочем, как и у всех ордынцев. Правя конем сильным нажатием колен, Мэргэн едва успевал выбирать цель. Недаром его имя означало "охотник". Но, прежде чем спустить тетиву, он всматривался в лица свархов перед собой: не мелькнет ли знакомое лицо, не пустит ли он ненароком стрелу в сына своей матери?.. И тускнела радость в душе молодого воина, оборачиваясь досадой. Он и хотел бы забыть о той минутной встрече с человеком, который, как ни крути, позволил ему уйти живым, да не мог. Расстроенный, угрюмый в последние дни так, что другие воины даже удивлялись, Мэргэн сейчас хотел бы оказаться где-нибудь подальше от Журавлиного поля. Сзади накатила с оглушительным кличем новая волна из еще свежих сотен, подхватила Мэргэна с собой, и он помчался с нею, выхватив саблю, готовясь перейти в ближний бой. В первый миг столкнувшиеся ряды подняли такую тучу пыли, что ничего было не разглядеть. Но тут же будто встряхнула его чья-то невидимая рука: он увидел, как коренастый широкоплечий воин нападает на сварха. Тот взмахнул копьем, но неудачно; в следующий миг копейная рука, перерубленная в запястье, упала вниз. Воин замер в седле, онемев и глядя еще не верящими глазами на рану, источавшую потоки крови. Все произошло за доли мгновения, гораздо быстрее, чем об этом мог бы рассказать любой повествователь. Точно молния озарила сознание Мэргэна, когда, узнав раненого, бросился вперед, точно рысь. Никакого сознательного решения не успело сложиться у него, и он до последнего не знал, что станет делать. Но отдать им Сувора не мог. Заступив дорогу коренастому воину, готовому добить раненого сварха, он увидел перед собой смуглое немолодое лицо, а глазах недовольство - куда это лезет юнец? Быстрее мысли Мэргэн обрушил саблю ему на голову, раз и навсегда отрезая себе обратный путь. В первые мгновения чжалаиры были так потрясены, что даже не поняли, как один из них мог зарубить своего. Мэргэн стремительно привязал к седлу теряющего сознание Сувора, оторвал полосу от плаща и замотал ему руку. Затем, намотав повод его коня себе на руку, принялся орудовать саблей, прокладывая путь среди ордынцев, что опомнились и бросились покарать предателя. По спине у Мэргэна бежали мурашки, но голова сделалась легкой и ясной. Он стремился во что бы то ни стало выбраться живым, и рубился, как никогда прежде. Уже несколько раз враги (конечно, теперь-то уж никто, как враги!) задели его, но он не замечал боли, ища выход для себя с Сувором. И все же, конечно, не выйти бы им живыми из окружения, море рассвирепевших ордынцев непременно поглотило бы обоих. Но сварожские ратники, видевшие необычное происшествие, расступились перед ними и преградили путь ордынцам сплошной стальной стеной. Проносясь мимо стрелой, Мэргэн успел еще заметить среди сварожской конницы могучего чернобородого витязя, каждым ударом меча укладывающего по чжалаиру, и решил, что это, должно быть, один из важных военачальников. Но думать об этом было некогда; важнее, чтобы, раз уж так сложилась судьба, он спасал Сувора не зря. Ему указали палатку лекарей, куда уже сносили на руках и на носилках первых раненых. Когда попытался снять Сувора с седла, тот лишь слабо застонал в забытье. Пегобородый старик, распоряжавшийся в лекарской палатке, даже вздрогнул, увидев чжалаира рядом с искалеченным воином. - Ты кто такой будешь, оглоед? - воскликнул он, грозя сучковатой палкой, смешной и трогательный в своем гневе. - Я брата привез, - сказал Мэргэн на ломаном сварожском наречии, меж тем как помощники лекаря внесли Сувора в палатку и уложили на лавку, стянули с него кольчугу и занялись его раной. Лицо старика, еще недоверчиво глядевшего, понемногу смягчалось. - Брат, говоришь? Ну, входи, снимай свои доспехи. Тебя, кажись, и самого зацепило, - сказал он недоумевающему Мэргэну. - Снимай, снимай! Пока лекари занимались его ранами на груди и на шее, к счастью неопасными, Мэргэн глядел, как хлопочут над Сувором. Его перерубленную руку промыли, убрали торчащие осколки кости, присыпали кровоостанавливающим порошком. Мэргэн видел, как свархский шаман заговаривал рану от воспаления и черной немочи. Когда закончили работу, мертвенное лицо искалеченного воина чуть порозовело, и он открыл глаза. - Значит, я не ошибся: ты все-таки брат мне, - прошептал он чуть слышно. - Конечно, - проговорил Мэргэн, чувствуя, как в глазах наворачиваются слезы, точно в детстве. - Куда же мне деваться теперь... А между тем Передовой полк, всколыхнувшийся было при виде невероятной встречи братьев, продолжал рубиться с наседающими чжалаирами. Его силы неуклонно таяли, уже много витязей остались лежать на вытоптанной земле, а уцелевшие постепенно отступали назад, теснимые по пятам Ордой. Командующий Передовым полком Доброслав Зимин, озираясь со своего высоконогого серого жеребца, видел, что происходит. Пока что все шло по замыслу медведицких воевод, не раз обсуждаемому на все лады еще дома. Передовой полк должен был втянуть в бой как можно большие массы чжалаиров, соблазнить Орду возможностью легкой победы, и отступить, втягивая ее дальше, как в мешок. Тут ее встретит пеший Большой полк и ударят двумя могучими крыльями рати литтских князей. Да, все шло правильно. И все же, Доброслав, вертясь в гуще битвы, ужасался тому, сколько сварожских воинов уже пали в бою во исполнение их замысла. Сколько цветущих жизней в мгновение ока сразили черные стрелы, которым, казалось, не будет конца! Опытные в битвах чжалаиры умели разить противника, не очень-то подставляясь сами. Много, конечно, и их оставалось лежать здесь. Но у них на место выбитых сотен тут же заступали новые, а силы сварожан неудержимо таяли. А ведь Передовой полк составляли княжеские и боярские дружины, хорошо обученные и надежно снаряженные, в стальных доспехах. Что же будет, когда дойдет до неопытных ополченцев? Выполняя свою часть замысла, Доброслав не бездействовал и сам. То отступая, то переходя в наступление, он колол своим копьем не наугад. Ему удалось сразить мурзу со значком темника, носившего волчий хвост на шлеме. Конь его ходил по крови, хлюпавшей под копытами, брызги крови пятнали коня до самой холки, алыми вишнями расцветали на доспехах медведицкого воеводы. Но Доброслав, убедившись, что остатки Передового полка отступают, как было велено, сам отходил последним, лицом к врагу. "Мне приходится сегодня сражаться за двоих. Я не имею права подвести тех, кто мне доверяет", - думал он уже в который раз. Предательство и казнь старшего брата гораздо сильней потрясли Доброслава, чем кто-нибудь мог предположить. У него не укладывалось в голове, что его брат мог замыслить преступление против великого князя, их родича и покровителя. Но вот это случилось, и Доброслав, не сумев сказать ни слова в защиту Тихомира, чувствовал в себе обязанность загладить верной службой пятно, что бросил его брат на весь род Зиминых. Никто не говорил ему о том, насчет Тихомира тактично старались не упоминать, и его родных великий князь и медведицкие вельможи уважали по-прежнему. Только сам Доброслав решил мысленно, что обязан жить за себя и за брата. Прежде мягкий и нерешительный (Тихомир в детстве звал его девчонкой), Доброслав со времени казни старшего брата жил точно с туго натянутой в себе тетивой. И на Журавлиное поле пришел с твердой решимостью до конца выполнить свой долг. "Что ты сделал со своей жизнью, Тихомир! Ведь мы могли сегодня быть в одном строю, вместе сражаться с Ордой!" - тоскливо думал он, глядя на катившуюся навстречу черную чжалаирскую лавину. Стремительно летящие всадники снова поравнялись с ним. Одного Доброслав ударил копьем в горло, от остальных увернулся, уступая еще несколько шагов. Внезапно вспомнилась Любомила, сыновья, мать. Как рыдала Любомила, провожая его, будто предчувствовала неладное! Видно, не суждено ему вернуться домой, не сдюжить одному двойную ношу. "Прости, родная! Матушка, дети - простите! Умереть совсем не страшно, лишь бы принять гибель с честью и не напрасно! - думал он, уже с трудом поднимая копье уставшими руками, отбиваясь от очередной своры налетевших ордынцев. А перед глазами все стояли затуманенные слезами голубые глаза жены, ее пышные льняные волосы; ласковые руки матери со старческими пятнами на увядшей коже; слышались веселые голоса детей, рассказывающих об очередной проделке... Краем глаза Доброслав увидел великого князя; тот, в Мстишиных доспехах и на его коне, нехотя отступил вместе с остатками Передового полка, как медведь перед волчьей стаей, продолжая гвоздить врагов тяжелым сосновым копьем. Похоже, он был невредим, но ордынцы, даже не узнавая Лютобора Медведицкого, толпились вокруг могучего противника, стараясь его окружить. "Зачем вперед полез?!" - с отчаянием подумал Доброслав, бросаясь на помощь и понимая, что не успеет. Но тут откуда ни возьмись, навстречу чжалаирам выскочили... несколько волков! Да, самых настоящих серых волков, только размером каждый был с небольшую лошадь. Они бросились наперерез именно противникам великого князя. Несколько чжалаиров просто слетели с коней, остальные никак не могли справиться со своими лошадьми, ни за что не желавшими повернуть обратно навстречу зверям. Сварожане, и сам великий князь, в первое мгновение тоже отшатнулись, но, кажется, догадались о чем-то и успокоились. Доброслав успел разглядеть, как оборотни окружили великого князя и вместе с ним отступили назад, под прикрытие своих войск. Увидев это, с облегчением вздохнул и достал рог, трубя отход. Очередная - десятая? двадцатая? - волна чжалаирской лавы налетела на отступающих сварожан, как ястреб на стаю робких голубей, осыпала новым градом черных стрел. Три стрелы почти мгновенно вонзились в грудь и в горло сварожскому воеводе. Он упал с коня, стекленеющими глазами глядя в облачное утреннее небо.