То, что всегда с тобой

Со своего холма темник Улзий, сидевший на буланом аргамаке, в окружении своего личного тумена, хорошо видел все, что делалось на поле битвы. Когда его войска двинулись вперед, добивая редеющий Передовой полк, за ним открылась стоявшая в полном боевом порядке пешая рать. Что-то зловещее почудилось "кровавому темнику" в их плотно сомкнутом строю, стоявшем в пять рядов, с длинными копьями наперевес, с высокими красными щитами, на которых было что-то намалевано черным. Вспомнились рассказы вернувшихся со Стрелки, как такая же пешая рать умудрилась преградить путь отборным ордынским войскам... Он сделал знак знаменосцу, и тот качнул бунчук в отрицательном жесте - знак задержаться очередным рвущимся в бой сотням. - Не дело доблестным чжалаирам топтать земляных червей, не умеющих сражаться верхом, - изрек он высокомерно. - Пусть пешцы спорят с пешцами. Где там хваленый марцийский легион? Наемники вышли вперед, готовые за должную плату колоть и рубить всякого, кого прикажут. Собранные не только из колоний старой Марции, но из самых разных стран, кое-как привыкшие понимать друг друга, молившиеся разным Богам, они, однако, были отлично обучены и, как никто, умели биться в пешем строю. Прообразом им послужили еще древние марцийские легионы, а, учитывая, сколько раз они продавали свои мечи любой стране, воевавшей в то время, следовало признать, что на Журавлиное поле явились опытные головорезы. И вот, с ними-то столкнулся сварожский Большой полк, состоявший почти полностью из ополченцев, впервые взявших в руки оружие против живого человека, а не лесного зверя и не дерева бессловесного. Простые селяне и горожане, снаряженные кое-как - и хотелось бы ополченцев одеть в доспехи не хуже дружинных, да ясно было, что никаких кун не хватит на то в медведицкой казне. В доспехах из бычьих и свиных кож, в лучшем случае - с нашитыми железными бляшками и кольцами, с перекованными из серпов мечами и переделанными из охотничьих рогатин копьями, шли в бой воины Большого полка. Они, на которых тяжелей всего ложилось ордынское ярмо, теперь готовились спросить за все с чжалаиров и ордынских союзников. На их червленых щитах, казалось, запеклась кровь, ранее выжатая Ордой. А на кровавом поле грозно поднимал клыкастую голову невиданный зверь, потрясавший копьем, которое держал длинным гибким носом. Знак атамана Индрика, знак непримиримости в борьбе с Ордой. Марцийским наемникам он ничего не говорил, конечно, но сами чжалаиры при виде него разражались воем и злобными проклятьями. Среди первого ряда сварожского длинника стоял Кудеяр, готовый к бою, и скалился в лицо врагу выбитыми передними зубами. Он, как никто, давно мечтал о решающей битвы с Ордой, недаром дал клятву во что бы то ни стало пережить чжалаирскую власть. И сегодня, став в строй, повторил про себя давнюю клятву. "Хоть на час один увидеть свободным сварожский народ, а проклятых - поверженными в прах, я большего не прошу!" Смерти Кудеяр не боялся. Видел ее в своей бурной и страшной жизни во всех видах. Да и смерть в бою, хоть какая, во сто крат лучше смерти от черной хвори или под чжалаирскими плетями. Жизнью Кудеяр тоже не дорожил - его, бездомного бродягу, никто не ждал дома. Да и с чего Боги стали бы именно его хранить из всего войска, если забрали к себе Светловоя, которому как раз следовало бы остаться жить? Хорошо запомнив их встречу в лесу, Кудеяр искренне жалел Светловоя. Настоящий человек и великий воин был, хоть и боярин. И погиб как подобает - сильного врага отправил на чжалаирское небо. Если бы каждый так сумел, наверняка одолели бы проклятых. Вражеская пехота приближалась: все в одинаковых кожаных латах, обшитых железом, в сапогах с высокими крагами, в шлемах с гребнем, не похожих ни на сварожские, ни на ордынские. По команде своего предводителя, легионеры молниеносно вскинули щиты, разом повернули на врага копья. Кудеяр первым ударил копьем в живот марцийцу, отбрасывая прочь его содрогающееся тело. - Бей проклятых! - хрипло выкрикнул он, не принимая во внимание, что эти наемники видят сварожан впервые. Раз вместе с чжалаирами - все равно Орда, пусть и отвечают вместе с ней. Точно две живых стены, столкнулись две ощетинившихся копьями фаланги. Марцийских легионеров, конечно, было меньше, но зато на их стороне было умение и боевой опыт. Они умели разить, не задумываясь, кого и почему убивают, кололи длинными копьями наверняка, зная, куда наносить смертельные раны. У сварожан было одно-единственное преимущество - они сражались за свою свободу и родную землю. Сплотившись вокруг более опытных воинов - на каждый десяток воеводы старались ставить хотя бы одного бывалого ратника, - они лихорадочно вспоминали, как их учили. И не так уж редко бывало, что простой деревенский пахарь или горожанин в своем первом сражении успевал проткнуть врага самодельным, закаленным сельским кузнецом копьем прежде, чем его самого ударит легионер. Но, конечно, потери были страшны. Мертвые и раненые валились снопами в кровавую грязь, в которую за считанные мгновения превратилась земля. Кто был еще жив, хрипели, зажимали раны, пытаясь остановить бегущую кровь. Иные еще пытались подняться, сгоряча не чувствуя боли, хрипя и шатаясь, становились снова в строй. Уже не все пешцы бились копьями. В сумятице они у многих ломались о прочные щиты противника или были просто выбиты из рук. Марцийцы тут же выхватывали мечи, не очень длинные, заточенные на колющий удар. У сварожан же под руку шло все, чем только можно было колоть, рубить или просто бить. От самодельного меча, откованного из полосы железа в той же кузнице, до тяжелой дубины, кое у кого еще и оснащенной торчащими гвоздями для надежности. Иные из селян даже прихватили с собой прямо с жатвы серпы, так и не перековав их ни во что, лишь заточив поострей, и изогнутое лезвие серпа вспарывало вражеские латы и живую плоть не хуже любой сабли. Здесь, вместе со всем Большим полком, сражались и случайные знакомые великого князя - старый одноухий воин Гвоздь, веселый кашевар Лисохвост, недоверчивый смолокур Лешак и его приятель Шмель, и другие воины, сидевшие накануне вечером вместе у костра, а нынче вышедшие все вместе на страшный смертный бой. Сперва они так и стояли в строю заодно, тесно сомкнув щиты с изображением баснословного зверя. Затем враги, вклиниваясь между ними, понемногу разделили их, втягивая в кровавую круговерть, и скоро каждый, хоть и старался не отходить далеко, замечал вокруг себя, впереди, сбоку, одних только врагов. Лишь иногда, если народ расступался, можно было заметить кого-то из односельчан, или услышать знакомый голос, от которого сердце обдавало волной радости: значит, живы еще свои, держатся в этом хаосе мечей и копий, окровавленных тел, потоков крови, стонов и воплей умирающих и еще живых... Светловолосый паренек-белозерец, накануне не поверивший старому Гвоздю, что ордынцы своих противников тоже боятся, теперь, выдавленный наседающими легионерами вперед, сам видел: боятся! И они, как и свои, непроизвольно отшатываются, когда в них целятся копьем, и у них лица бледнеют, а глаза расширяются от страха. Им тоже погибать никак не хочется. Правда, эти, в гребнистых шлемах, вроде бы, не совсем ордынцы, а те... Ну и те боятся, осенило юношу. Непременно боятся, иначе бы не звали с собой в поход на Сварожьи Земли народу со всего свету!.. Сперва он орудовал копьем, как и все в пешем строю, затем оно переломилось о щит какого-то марцийца, но юноша поднял другое, выпавшее из рук убитого воина, и продолжал защищаться от врагов, одновременно выискивая среди постоянно движущихся фигур своих земляков. Его щит был уже расщеплен, и поверх алой краски текла самая настоящая кровь. Сквозь мелькание людей перед собой, парень из Белых Ключей, наконец, заметил, как с немалым мастерством орудует копьем старый Гвоздь, как Шмель прикрывает щитом раненого Лешака. А это кто лежит там, маленький, нелепо изогнувшись, точно кукла-паяц с оборванными веревками? Неужто всегда неунывающий Лисохвост, только вчера угощавший у своего костра самого великого князя и обещавший ему встретить врага "погорячее да поострее"? - А-а! Наших бьют! - завопил парень, точно на деревенском гульбище, кидаясь на помощь односельчанам. Не успел он добежать, как копье марцийского наемника ударило в глаз старому Гвоздю, и тот упал на груду мертвых тел. Со страшным воплем юноша поразил копьем его убийцу. Но в следующее мгновение ему в спину вгрызлась резкая боль, рот наполнился кровью, и молодой белозерец рухнул на землю, сгибаясь пополам. Но, распластавшись в кровавой грязи, он еще последним своим оружием, засапожным ножом, колол легионеров в ноги у колена, туда, где заканчивалась латная юбка, а голенище сапога еще не защищало, и многие из них падали, и их тут же приканчивали. Когда же и нож выпал из слабеющих рук юноши, он успел еще угасающим зрением заметить рядом ближайшего наемника, и ухватил его за щиколотки, повалив под сварожские копья. Так сражался в тот день Большой полк сварожан. Он таял, все уменьшаясь в числе, длинник истончался, размывался, точно плотина, подмываемая водой, но и хваленый марцийский легион почти поголовно укладывался в мягкую пойменную землю, и новые воины не вырастали из нее, подобно колосьям. Вырвавшись из боя, с остатками своего храброго воинства, командир наемников Марк Ватиний поднялся на холм к невозмутимо ожидавшему Улзию с перекошенным от гнева лицом. - Ты меня обманул, владыка степей! Ты обещал, что со свархами ничего не стоит справиться. Мои лучшие воины погибли здесь! У них даже мужичье, впервые вооружившись, дерется как бешеное. Если бы я знал, предпочел бы заключить сделку со сварожскими предводителями, чем с тобой! Улзий насмешливо скривил тонкие губы. Наемник, даже о жизни и смерти рассуждающий по-торгашески, боясь, что продешевил за кровь своих людей, смеет его упрекать, слыханное ли дело! Он незаметно сделал знак своим телохранителям, и те окружили уцелевших марцийцев и принялись рубить. Раненый Марк Ватиний рухнул почти к самым копытам Улзиева коня и прохрипел, приподнимаясь, на своем родном языке - марцийскую речь правитель Орды хорошо знал, много лет сотрудничая с их колониями на полуострове Бычья Голова: - Будь ты проклят, предатель... Когда в Колонии узнают, отомстят за меня... Улзий с равнодушным видом шевельнул поводья, и буланый конь переступил через умирающего. Указал ожидавшим своей очереди военачальникам: - Угомоните остатки пешего сброда и ступайте вперед! Будто за охоте ловчих кречетов спускал с цепочки по очереди. Назначенные им нойоны поглядывали на застывшую под небесно-синим бунчуком фигуру повелителя. И сам Улзий сегодня надел халат священного небесного цвета, какой и законные ханы себе позволяли лишь в особо важные дни. Похоже, безродный темник не сомневается в благоволении Тенгри. А не слишком ли он спешит? Когда новые чжалаирские тумены обрушились конной лавиной на остатки Большого и стоявший за ними Запасной полк, приготовились, ожидая своего часа, и литтские дружины - крыла всей рати. Воины пристегнули забрала шлемов, проверили, надежны ли копья, скоро ли выходят мечи из ножен. Воины волновались, готовясь броситься в бой, кони переступали с ноги на ногу. Влесославльский воевода Ратша вскачь подлетел к князю Саулису, схватил его за руку, почти умоляя: - Князь Стемир Радовилич, доколе нам стоять здесь и глядеть, пока другие воины гибнут? Сейчас ударить им вбок в самый раз. Мы сражаться пришли или зачем? Но старший сын князя Радвиласа был опытным воеводой, и, подобно своему отцу, никогда напрасно не лез на рожон. Теперь он разъезжал перед своим строем, охрипшим голосом сдерживая своих воинов. Ответил горячему влесославцу: - Подожди, Ратша! Подождите, витязи мои! Наши рати ударят в свой час, когда Запасной полк измотает их и втянет еще глубже! Мы - крыло, оно сильно при птице, а без нее - ничто. Скоро уже. потерпите... А между тем, на поле боя вступил Запасной полк, стоявший за спиной Большого. Теперь он грудью встретил врага, на время сдержал чжалаирскую лавину и дал возможность истрепанным, израненным остаткам Большого полка отступить под их защиту. Изнемогавшие в бою пешие воины, сделавшие все, что было в их силах, могли теперь отойти назад, отдохнуть и перевязать раны. А те, кто был еще в силах драться дальше, немного передохнув, снова шли в бой. Среди них был и Кудеяр. В свалке с марцийскими наемниками он дрался от души, но все же чувствовал некоторое разочарование: все-таки, это еще были не сами проклятые, которых он ненавидел, казалось, еще до начала жизни своей, задолго до того, как схлестнулся с ними лично. Но теперь он наконец-то встретился с ними лицом к лицу, и мог выплеснуть всю вековую ярость сварожского народа. Он колол их копьем, бил ко головам и по конским мордам щитом с индриковым знаком, и не один чжалаир видел перед собой в последние мгновения летящий в лицо образ диковинного зверя. Когда копье сломалось, Кудеяр выхватил шипастую палицу с железным звездообразным навершием, и пошел ею гвоздить чжалаиров куда попало. Не только враги, но и сварожане с опаской оглядывали на косматого чернобородого мужика, дравшегося так, словно в нем была сила велета. Но вот снова хлестнул дождь черных стрел. Три стрелы разом ударили в Кудеяра, пробив кожаную броню, пришпилили к земле, точно муху на булавке. Затем на том месте проскакали кони, и скоро ордынцы забыли о "черном мунгусе". Забыли и сварожане. Но Кудеяр, пронзенный стрелами, истоптанный копытами, был еще жив. Когда бой откатился в сторону, и на залитой кровью земле стало вдруг совсем тихо, он открыл глаза. Тело его не двигалось, раны горели огнем. Но он медленно шевельнул пересохшими губами и повторил почти без голоса: - Хоть на час, да переживу власть чжалаирскую!.. В это время ветер, дувший все утро с ордынской стороны, переменился, и задул с заката. Его стремительные порывы развевали чжалаирский бунчук и реющее над сварожским войском знамя, и алый феникс хлопал крыльями, точно живой. Ветер ерошил мокрые от пота гривы коней и относил в сторону чжалаирские стрелы, не давая им поразить так много людей, как желалось ордынцам. В шаманскую юрту, стоявшую на отшибе с краю куреня, заглянул запыхавшийся воин. - Повелитель Улзий велит вам, мудрые, заклясть проклятый ветер, поднятый свархскими духами! Айбике, сидевшая среди других шаманов с бубном на коленях, резко вскрикнула, как хищная птица. Оторвав от своего плаща несколько вороньих перьев, бросила их за порог. - А, это все он, конечно! Недаром я не могу его найти, и наши воины не видят его на поле боя! Но мы еще поглядим, чьи чары будут сильней!.. Гонец скрылся, не желая дольше необходимого видеть шаманских обрядов. Айбике, несмотря на жару, облаченная в пернатый плащ, взметнула руки, как крылья, вверх. Обвела диким взором других шаманов - старика Тохту, толстого Бурибека, тощего, как жердь, Чоно. Презрительно взглянула на двоих юношей, данных ей в ученики - Бадара и Урту. - Принесите мне стрелы и орлиные крылья! Истолките в ступке лазурит! И когти дракона, вон там, в березовом сундуке! Наставница придала прыти ученикам, пустив им в спину сноп жгучих искр. Боль была не очень сильная, но все же юноши столкнулись между собой, роясь в имуществе шаманки в поисках нужных вещей. Наконец, принялись выполнять ее приказание. Выложив перед собой десяток стрел, Айбике посыпала их толченым синим камнем, положила поверх широкие крылья орла с растопыренными, как пальцы, маховыми перьями. Трогая пальцами бубен, завела заклятье: - Пусть летят наши стрелы быстрей орла... Толстый Бурибек вторил ей, приговаривая с одышкой: - Пусть мчатся, не ведая преград, в бескрайнем небе... - Пусть наши онгоны пошлют им всегда точную цель! - послышался старческий голос Тохны. И последняя часть заклятья досталась Чоно. Тот вскинул длинные руки, будто хотел ими ухватить враждебный ветер: - Пусть уймется вражеская сила, свархское колдовство! Айбике всеми десятью пальцами ударила в бубен, выбивая торжествующую дробь. Остальные шаманы ответили ей, каждый со своей интонацией, и получилась дикая, тревожная, но завораживающая мелодия, точно шум бури. А на поле боя, меж тем, закатный ветер почти улегся было, успокоенный шаманскими заклятьями. Сражавшиеся сразу почувствовали духоту довольно жаркого для начала осени дня. Распаленным сражением воинам в тяжелых доспехах нечем было дышать. По телу бежал пот, от духоты и усталости начинала болеть голова. А черные чжалаирские стрелы продолжали падать смертоносным градом. Кружа вокруг противника, чжалаиры обычно не старались особенно метко целиться на всем скаку. Война - не охота, враг с поля боя никуда не денется, и в таком потоке стрел какая-нибудь да окажется смертельной. Но вот закатный ветер снова повеял свежей струей, освежая изнемогавших от жары сварожан и хоть отчасти рассеивая поток стрел. И снова замер, будто натыкаясь на невидимую преграду, но тут же взмыл, преодолев ее. Казалось, даже в небе над Журавлиным полем кипело невидимое сражение. Запасной полк все больше теснили наседающие чжалаиры. Совсем близко отсюда, на холме, реяло на ветру сварожское знамя, а под ним на огненно-рыжем коне издалека был виден всадник в богатых доспехах. Его вид разжигал степных воинов, заставлял забыть осторожность. Сюда, в самое сердце сварожского воинства, Улзий нацелил самые сильные, тяжеловооуженные тумены, способные в ближнем бою на равных биться с тяжелой свархской и литтской конницей, не утрачивая при этом подвижности. И вот, теперь чжалаиры уже обтекали со всех сторон Запасной полк, как вода в половодье, грозя поглотить полностью. Уже пал сражавшийся наравне с молодыми старый белозерский князь. А сын его Родослав Истославич, увидев гибель отца, взревел медведем, бросился мстить, и тут же сам был изрублен чжалаирскими саблями, рухнул с рассеченной головой на труп отца, как будто даже в смерти пытался его прикрыть собой. Но тут загудела земля под топотом тяжелых рыцарских коней, загрохотало железо - справа и слева разом двинулись литтские дружины, не давая чжалаирам обойти с боков. Напрасно Улзий надеялся, что литты предпочтут и впредь бездействовать, как стояли ранее. Старшие сыновья Радвиласа оказались надежными союзниками. С двух сторон сразу хлестнули железными крыльями литтские рати, и бой закипел ожесточенней прежнего. Шел третий час сражения. На своем месте под знаменем сидел на коне Мстиша в доспехах великого князя. Он зорко вглядывался вперед, на кипевшую вокруг свалку, и более всего тревожился, где настоящий Лютобор Медведицкий, жив ли он. Теперь ближний боярин понимал беспроигрышный расчет своего князя: независимо от того, будет он жив или погибнет, войско останется биться, не будет обезглавлено. Да, это так. Но, глядя на безумную человеческую бурю внизу, среди которой где-то был и князь Лютобор Тихомирич, Мстиша со стыдом признавал, что здесь, под знаменем, не в пример безопасней. Про себя просил Богов сохранить в этом бою в живых его господина и друга. Переведя взор с гущи сражения на знамя, Мстиша указал знаменосцу: - Выше! Еще выше: пусть видят!.. Воин, уставший держать тяжелое полотнище, послушно вскинул натруженные руки, поднимая знамя, гордо развернувшееся на ветру. А снизу на холм уже катился очередной поток чжалаиров, прорвавший Запасной полк и выплеснувшийся вперед длинным языком. Видя совсем близко от себя великого князя сварожан и его знамя, чжалаиры могли надеяться, что, стоит убить его, и победа в их руках. Вероятно, так и было, потому что отряд возглавлял знатный мурза, судя по богатым доспехам, черным с золотом. А может быть, распаляла воинов и богатая награда, обещанная Улзием за голову Лютобора Медведицкого. Выхватив меч, Мстиша столкнулся с размаху с мчащимся на него черно-золотым нойоном. В первый миг тот даже попятился, и застоявшийся за время битвы княжеский конь легко унес всадника от удара. Однако враг тут же повернулся и ударил сбоку, так что медведицкий боярин едва успел отбить удар. А вокруг них уже кипел бой: бывшие здесь сварожские воины столпились кольцом вокруг знамени, не допуская врага. Мстиша разглядел спешащих на подмогу влесославльских ратников, и волна благодарности согрела его сердце. Но пока их еще не было, следовало держаться. Мурза в черном и золотом наседал все сильней. Уже щит Мстиши был весь разбит, и его защищал только собственный меч. Приходилось не только рубиться самому, но и непрестанно закрываться от ударов, либо передвигаться все время, так что его конь ступал уже по трупам сварожан и врагов. Тем не менее, Мстиша упорно защищался, и даже ранил противника в плечо, однако не глубоко. Но чжалаир отшатнулся в седле, почти упал на шею коню. Однако тут же, изогнувшись, как кот, ударил саблей в бок Мстише. Все завертелось перед глазами боярина. Земля, заваленная трупами, почему-то вздыбилась, как стена медведицкой Крепости. Рыжая грива Победителя взметнулась над головой, и он ухватился за нее руками, все равно стремительно соскальзывая в никуда. Но не успел соскользнуть: прямо перед ним вспыхнул сияющий свет, какого он и представить не мог, и огромные мягкие крылья подхватили его. Мстиша открыл глаза и увидел себя летящим на огромном облачно-белом коне с лебедиными крыльями, среди других витязей, незримо парящих в этот день над Журавлиным полем... А здесь, на земле, мурза в черном и золотом ликующе вскрикнул, соскочил наземь, торопясь отрезать голову убитому великому князю. Морщась от боли в раненом плече, расстегнул на убитом завязки шлема, сорвал его вместе с подшлемником... На плечи мертвецу упали светлые волосы, а не черные, как у Лютобора Медведицкого. Мурза бывал с посольством на Медведице, знал в лицо великого князя. И черты лица, и волосы, борода - все было не его. Может, колдовство?.. Но глаза мертвеца, широко раскрытые, были серыми, не карими. А никакой колдун, или даже могущественный дух, как ни изощряйся в превращениях, не может изменить глаза. - Тьфу! Не он! - с раздражением плюнул мурза и, вскочив в седло, хотел уже уехать прочь. Но тут к знамени взлетела, как на крыльях, рать отчаянных влесославцев, почти полностью состоявшая из бывших ушкуйников, не боявшихся ни Белобога, ни Чернобога. - Вам привет из свободного Влесославля! - крикнул Ратша, срубая голову мурзе в черном и золотом, за мгновение до того, как его самого поразила чжалаирская стрела, одна из великого множества в тот день. И снова около знамени закипел еще более жестокий бой. В это время темник Улзий, внимательно следя за битвой, подумал, что исход ее ощутимо клонится в пользу Орды. Правда, свархи сражались с еще невиданным упорством и дисциплиной, и потери чжалаиров были велики. но ведь их войско изначально было почти втрое больше сварожского, даже не считая так и не подошедших ратей литтов и азанцев. Улзий мысленно обещал себе расправиться с Имантом и с Драгомиром так, чтобы они запросили о смерти задолго до того, как она придет. А пока у него на очереди Лютобор Медведицкий, и ему, что и говорить, выпадет более почетная судьба. Что ж, лучше честный и доблестный враг, чем просчитавшийся предатель. А между тем великий медведицкий князь продолжал казавшийся бесконечным бой. Под ним убило уже двух коней, и сейчас он сидел на огромном буром рыцарском коне, доставшемся от погибшего литтского витязя. Вокруг него таяли, как снег, сварожские полки, редели и ордынцы. Все, что он видел сегодня, переполнило бы небывалой скорбью душу князя, приведшего людей на Журавлиное поле, если бы он сам не сражался и не убивал врагов наравне со всеми, и не мог в любой миг погибнуть, как любой воин. Но он, не опуская меча с самого начала битвы, вполне разделял с другими и опасности, и славу боевую. До сих пор Лютобор был цел, лишь несколько скользящих ударов оставили вмятины в доспехах, которыми он обменялся с Мстишей. Вокруг него кружили оборотни в своем волчьем облике, сновали как ткацкий станок, оттесняя от него чжалаиров и не давая им окружить и захлестнуть его. Но ордынцев было кругом еще так много, что они все равно то и дело подкатывались ближе, и Лютобор Медведицкий не имел ни минуты передышки. Ему было жарко, хотелось пить, однако и на это не было времени. Он вырвался из очередной ожесточенной свалки, будто из кипящего котла вынырнул, и увидел неподалеку пологий берег Паутинки, поросший кустами. Уже и по воде плыли, бессильно раскинувшись, первые трупы, уносимые течением в Светловодную. А навстречу, сея впереди себя тучи стрел, летел новый чжалаирский загон. Навстречу стрелам выскочил светло-серый длинноногий волк, прыгнул вперед, принимая большую часть стрел на себя. Тут же подоспела и остальная стая, столпившись вокруг. Оборотни способны очень быстро залечивать большинство ран, даже смертельных для людей, но даже им на это требуется какое-то время. Без слов благодаря свою охрану, Лютобор Медведицкий схлестнулся с первым попавшимся чжалаиром, ударил мечом с такой силой. что его противник слетел с седла и перекувыркнулся несколько раз. Тут же сам перешел в атаку, не давая им себя окружить. По сторонам от него бежали Терн и Кошачье Ухо, ограждая от боковых ударов. - Да это же свархский великий князь! Сам Лютобор Медведицкий со своими псами, растерявший все войско! - весело крикнул какой-то чжалаир. Меч великого князя тут же опустился на голову шутнику. Но его успели услышать другие ордынцы, и в считанные мгновения стали стекаться со всех сторон. Вот самые храбрые сунулись вперед. Одного достал мечом великий князь, второму на плечи прыгнула огромная одноухая волчица, в считанные мгновения оставив труп с перегрызенным горлом. Стая тут же обратилась против чжалаиров. Их кони метались по полю, чувствуя ужасный для них волчий дух. - Волчьи стрелы! Волчьи стрелы! - закричали ордынцы, видя, что оборотни упорно защищают великого князя. Предусмотрительная Айбике раздала всем хотя бы по одной стреле против оборотней, отмеченной пучком волчьей шерсти. Двое ближайших, Терн и Пятнышко, завизжали, тяжело раненые. Остальные попятились, грозно рыча. Но их отступление придало чжалаирам смелости. Увидели и свои, что великому князю грозит опасность. Всего с десятком из своей храброй сторожи подоспел сотник Мал, да еще пятнадцать человек привел Верникрай. Они, сколь могли, прикрыли Лютобора, отразили немало ударов, сыпавшихся на него. Но и они устали, сражаясь уже давно, а чжалаиры нападали со свежими силами, устроив настоящую охоту за великим медведицким князем. То стремительно мелькнувшая вражья сабля, то очередная стрела выбивали одного за другим воинов вокруг Лютобора. Уже пал со стрелой в горле сотник Мал. Дергала лапами, не в силах подняться, Власта со стрелой в боку. Вдруг волчий облик как бы стек с нее, она сделалась человеческой женщиной и осталась лежать недвижно. А врагов становилось все больше... Все тяжелей Лютобор Медведицкий вздымал меч. В горле пересохло, доспехи казались раскаленными. Но он не о себе думал, защищаясь, как медведь, обложенный охотниками. Узнать бы, к чему ведет бой, не зря ли все!.. Он видел, что кругом еще кипит сражение, что алый пламенный феникс еще реет над редеющим войском, и на глазах его выступали слезы. Сварожское воинство сегодня совершало невозможное. Целыми сотнями и тысячами уходя в землю, они умудрялись забрать с собой трехкратно превосходящее ордынское воинство. Лютобор видел собравшееся вокруг Улзия войско - там, кроме его очередной стражи, оставалось совсем немного, почти все силы Орды оставались лежать здесь, на Журавлином поле! "Спасибо вам, ратники мои! Мы уже почти одержали победу. Ну, и мне осталось сделать нынче все, что смогу..." Но битва еще кипела, и никто сейчас не мог твердо сказать, чем она закончится, и останется ли хоть кто-нибудь в живых. Казалось, что судьбы и Сварожьих Земель, и Большой Орды подняты сейчас на больших весах, и неизвестно, какому жребию суждено подняться к небу, какому - опуститься вниз, к Кромешному Царству. И видя, как неудержимо тает его войско, державшееся сейчас, как и он сам, из последних сил, великий князь вместе с гордостью, чувствовал и горечь. Да, пока все шло, как задумали он со своими воеводами. Им удалось заманить Орду на поле, сковать ее подвижность, заставить атаковать в лоб. Да, они многократно ослабили ее силы, ее лучшие тумены выбиты едва не поголовно. Но, великие Боги, чего это стоило сварожскому воинству!.. Всем существом Лютобора Медведицкого овладело отчаянное, горячее желание, чтобы ход битвы переломился, наконец, в пользу сварожан. Он помнил о Засадном полку, ожидавшем решающей минуты, но видел и то, что Улзий еще может бросить в бой последние резервы, а после ослабевшей Орды может еще Имант пожаловать. Ужас, как молнией, пронзил великого князя, что все жертвы сегодняшней битвы способны оказаться напрасными. "Боги! Всемогущий Сварог, Перун - Небесный Воин! Не дайте врагам одержать победу, сохраните мой народ! Возьмите, если надо, мою жизнь, возьмите ее всю или сколько нужно, раздайте по капле каждому сварожанину, что еще бьется, и влейте в них новые силы! Быть может, жертвы Светловоя было еще мало, я должен был понять, что в такой день лишь одна жертва достаточна ради победы. Так вот - я готов!" Метательное копье, брошенное всадником из горского племени, вассального Орде, ударилось в грудь князю. Прочная нагрудная пластина, усиливающая кольчугу, прогнулась, но выдержала. Но от удара помутилось в глазах Лютобора, и он склонился на гриву мчавшегося галопом коня. Чжалаиры отчаянно завопили и принялись расстреливать княжеского коня, как мишень на состязаниях. Всего лишь за несколько мгновений десятки заговоренных стрел поразили несчастного скакуна, и тот, падая, подмял седока, вдавливая в мягкую пойменную землю. Последняя искра сознания померкла в Лютоборе Медведицком, и он уже не слышал, как над его упавшим телом разгорелась битва, в ходе которой сверху и вокруг падали еще люди и кони, скрывая его вовсе. Не видел, как со страшным воем бросился на чжалаиров Храбр, свирепо мстя за погибшую Власту, пока сам не рухнул под стрелами и саблями чжалаиров. Весь израненный, со впившимися в тело волчьими стрелами, оборотень еще дополз до своей жены и, в предсмертный миг приняв человеческий облик, успел сжать ее холодеющую руку. Когда завершился этот эпизод сражения, и основная битва откатилась прочь, никто уже не мог бы сказать точно, где остался лежать великий медведицкий князь среди груд других тел мертвых и еще живых. А вокруг еще гремело сражение. Небо посветлело. Не только потому что Око Богов, наконец, поднялось выше и теперь светило в лицо ордынцам, а не сварожанам, но и потому что черные стрелы уже не закрывали его сплошным грозовым ливнем. Все-таки не бесконечны запасы стрел и в ордынских колчанах: их уже берегли, стрелять старались точно в цель. А солнце меж тем и впрямь передвинулось, и в его свете сварожское знамя, до которого так и не удалось им добраться, показалось чжалаирам темным. Ветер все сильней дул с заката. Близился полдень...