То, что всегда с тобой

А тем временем, как на Журавлином поле все сильней разгорался жестокий бой, в Зеленой Дубраве ожидал своего часа отступивший туда еще затемно Засадный полк. В полном вооружении, не сходя с коней, воины готовы были в любой миг броситься в бой, едва только получат приказ от своих предводителей. С опушки леса, откуда передние из них глядели за битвой, хорошо видно было все поле между Светловодной и Паутинкой, где разворачивались основные события. Невольные зрители всецело разделяли чувства сражающихся. Они не находили себе места, сжимали поводья, кололи шпорами коней, грызли собственные руки от жестокого волнения. Невыносимо было смотреть со стороны, как бьются и гибнут их братья, и не вмешиваться. Князь Бронислав Зеленоградский сидел в седле, точно на еже. Разъезжал взад и вперед вдоль опушки, ища место, откуда можно было яснее разглядеть битву, едва не показываясь на открытое место. Он то хватался за рукоять меча, то вдвигал его снова в ножны, туго натягивал поводья, так что его серый в яблоках конь высоко вздергивал голову. Наконец, не выдержав, он подлетел вскачь к невозмутимо сидевшему на своем Беркуте в тени столетнего дуба Яргородцу. - Лютобор Мстиславич, не пора ли уже? Яргородец поднял голову, проговорил медленно: - Нет. Когда придет пора, ты ни с чем не перепутаешь. Из горла Бронислава вырвался тяжкий вздох, красноречивее всех слов говорящий, что его терпение на исходе. Тут с дерева донесся крик молодого воина, посланного наверх смотреть за битвой: - Передовой полк смяли, Большой гибнет! Литтские рати в бой пошли! Бронислав снова метнулся к Яргородцу, ухватил его за руку. - Лютобор Мстиславич! Как раз сейчас ударить вместе с литтами!.. Лютобор Яргородский обжег его яростным взором синих глаз. - Рано, княже! Слишком еще сильна Орда. Напоремся на встречный удар, и никому не поможем, только погибнем со всеми вместе. Бронислав застонал, заскрежетал зубами. - За что мне, Боги, глядеть, как другие бьются с проклятыми, а самому прятаться, как трус! - Потому что ты обещал великому князю, своему брату, - сурово напомнил Яргородец. "И потому что некогда один младший брат, действуя вопреки старшему, уже погубил множество людей и едва не разрушил все, чего старший успел добиться. Пусть хоть теперь, снова вернувшись младшим братом, обуздает свой нрав и оправдает доверие". Бронислав, крайне встревоженный и раздосадованный, вернулся опять на опушку и стал глядеть. Яргородец тоже отъехал в сторону и стал о чем-то беседовать с Чеславом, казалось, равнодушный к происходящему, на самом же деле чутко следя за всем. - Скажи, Лютобор: а тебе не кажется, что здешняя местность похожа на нашу Яргородщину? - доверительно проговорил последний из его друзей детства. - Здесь и степь, и лес, как у нас, такая же дубрава шумит. А Светловодная - совсем как наша Искра. Весной в степи наверняка цветут маки... Лютобор взглянул на него с опаской. Не к добру перед сражением вспоминать дом. Вспомнил своего отца: тот тоже перед последней своей битвой за яргородскую землю все вспоминал прохладную Айваре... - Что-то есть, - согласился, припомнив, как увидел в первый раз еще тихое Журавлиное поле, не подозревающее, что вскоре станет ареной страшной битвы. - Но что толку вспоминать былое? Теперь наш дом - Медведица. - Я знаю, Лютобор. Наши воины, прибывшие из Яргорода, освоились на Медведице, словно прожили там всю жизнь. Это удивительный край, в нем ни один сварожанин не чувствует себя чужим. Там есть все: и леса, и богатые пашни, как в Полуденном краю, и каменные стены, как во Влесославле, и священные рощи. - Да, - согласился Лютобор, которому передался настрой Чеслава. - На Медведице и вправду все есть. Кроме моря... Теперь уже Чеслав взглянул удивленно на своего князя. - Всегда ты удивишь, Лютобор Мстиславич! Далеко нынче Сварожьим Землям до моря... - Ничего: не мы, так потомки наши вернут себе море, непременно вернут, - мечтательно произнес Яргородец, вспоминая, как наяву, виденное лишь во сне штормовое море, грозно бьющееся о скалы. На уже немолодом лице Чеслава появилось выражение гордости, седеющие усы приподняла улыбка. - Раз ты так говоришь, Лютобор Мстиславич, кто же оспорит?.. Во всяком случае, я рад, что с тобой рядом прожил жизнь и дошел до нынешнего дня. Сегодня ночью все вспоминал нашу Яргородщину: как в детстве учились и играли вместе, и все войны последующие... Интересно, как там Ясень, жив еще? Жаль, что он остался... - Ну, он-то вряд ли пожалеет, что его в этой битве нет, - заметил Яргородец. - Все равно жаль... Старею, видно: прошлое видится ясней настоящего, - вздохнул Чеслав. - У тебя не бывает такого? - Нет, - ответил Лютобор, пристально глядя вдаль, туда, где как раз Запасной полк вместе с войсками сыновей Радвиласа усиленно сдерживали натиск чжалаиров. - Я смотрю вперед... Тут с дерева опять послышался страшный крик: - Враг уж на холме, возле знамени нашего! В то же мгновение князь Бронислав метнулся вперед, его воины, почти такие же яростные, уже пришпорили коней. Лютобор Яргородский едва успел заступить им дорогу. Он поднял руку, и Бронислав резко остановил коня, будто врезался в каменную стену. - Ни с места, Бронислав Стемирич, или мы скрестим мечи! Вспомни, что тебе велел брат твой! Конь плясал под Брониславом, чувствуя тревогу всадника. Лицо зеленоградского князя превратилось в маску ярости и страдания, глаза почернели, как бушующая вода. - Мой брат, быть может, погиб уже в этом побоище, а мы прохлаждаемся тут! - Нет! Если бы он погиб, чжалаиры уже кричали бы на все поле о гибели великого князя! - возразил Яргородец, умалчивая о том, что Лютобора Медведицкого, сражавшегося переодетым, могли и не узнать, и не давая другим об этом подумать. - Отбили их от знамени, видишь! Стоит знамя, держатся люди! Пройдут века, а народ сварожский будет помнить, что на Журавлином поле им довелось совершить невозможное!.. Князь Бронислав схватился за горло, будто его душил стальной воротник кольчуги. - Гляди, что творится! Если не вмешаться, некому будет помочь! - Рано еще, княже! - упрямо возразил Яргородец. - Вмешаться и всем погибнуть заодно легче всего, а одержать победу трудней! Почти с ненавистью взглянул Бронислав на человека, которого с детства привык почитать и всецело доверял его опыту. - Тебе, видно, нет дела до Медведицы и несчастий наших, ты иноземец! Ну так оставайся здесь, а я иду спасать брата. Серый в яблоках конь взвился на месте, готовясь перейти в галоп, да так и замер, как вкопанный, весь дрожа вместе со всадником. - Не ты, Бронислав Стемирич, а боль твоя и братская любовь меня оскорбили. Я прощаю тебя. Но потерпи немного! Подождите еще, витязи медведицкие! Видите, ветер меняется: то знак от Богов! Нам в лицо бьет, говорит: не время, рано еще. Солнце поднимается выше. Как взойдет на полдень, тогда... Лютобор Яргородский мог бы просто не выпустить из леса князя Бронислава и другие горячие головы. Прикажи он - и они не смогут покинуть лес, сколько ни рвись. Но он понимал, что Бронислав никогда не простил бы ему унижения, и старался достучаться до рассудка молодого князя, хоть тот в эту минуту совсем готов был изменить ему. Бронислав простонал, закрыв глаза рукой: - Нет сил у меня глядеть, как войско наше гибнет! Стократ бы легче было там сражаться, среди них, чем здесь выжидать... А князь Ярослав Аджаров, почти такой же горячий, воскликнул, обращаясь к Яргородцу: - Да когда ж ты решишь, что пора уже? Есть ли в тебе живое сердце? Лютобор прислушался к шуму ветра в ветвях Зеленой Дубравы. Шум все возрастал, становился крепче, в нем слышалось нечто торжественное, точно шелест победных знамен. Он послюнил палец, ловя направление ветра. Да, тот явственно менялся! В воздухе ощущалось сопротивление. но оно не могло уже преодолеть иной воли, что ширилась и крепла с каждым мигом. - Когда люди совершат все, что в их силах, - произнес он чужим голосом, прислушиваясь к шуму деревьев. Сегодня яргородского князя не просто было понять даже его собственным воинам, прошедшим вместе много лет. Он или молчал, или отвечал неопределенно, как бы загадками. Приложив ладонь к коре старого дерева, почувствовал тепло. По руке его скользнул солнечный зайчик, отразился от стального нарукавника. Когда солнце стало припекать жарче, Яргородец распорядился всем набрать воды из привезенной заранее в лес бочки. Взяли с собой и запас еды, зная, что ожидание может затянуться надолго, - но мало кому кусок лез в горло. В это время снова закричал сидевший на дереве воин, отчаянно и тоскливо: - Уже не войско - остатки его бьются с проклятыми! К самому становищу рвется Орда! В мгновение ока Лютобор Яргородский пришпорил Беркута, и тот вынес его на опушку. Да: превозмогавшие остатки обоих войск уже с трудом продолжали бой, ходя по трупам павших. Уже видно было, как всадники в непохожей на чжалаирскую справе, в войлочных шубах и высоких шапках - должно быть, вассалы ордынские, - кинулись к опустевшему сварожскому становищу, готовясь грабить, словно стая коршунов... Ветер взметнулся снова над вершинами Зеленой Дубравы, так что они запели. Спустившись вниз, он взметнул белый плащ первого медведицкого воеводы, взъерошил Беркуту хвост и гриву, как у бегущей лисы. Ветер подтолкнул в спину воинов Засадного полка и высоко взметнул над полем боя сварожское знамя с алым фениксом. - Наш час настал, братья! Боги Сварожской Земли за нас! - крикнул задыхающимся от волнения голосом Лютобор Яргородский. Будто и впрямь на крыльях ветра, вынеслись всадники Засадного полка. Земля задрожала вновь от топота копыт. На всем скаку князь Бронислав обогнал Яргородца, выхватил меч, торопясь схлестнуться с врагом. А на холме посреди чжалаирского куреня, под синим восьмихвостым бунчуком, темник Улзий уже принимал поздравления своих мурз и нукеров своей личной охраны, не участвующих в сражении. Ни неслыханное мужество свархов, ни огромные потери Орды ничего не могли изменить в конечном итоге - победа, наконец, явственно склонилась в пользу чжалаиров. Конечно, погибших жаль, но за несколько лет Большая Орда восполнит свои потери, если удастся прожить спокойно это время. Лишь бы удалось убрать давнего соперника, хана Дэлгэра - тогда все будет в порядке. - Послать новых гонцов к Иманту и к Драгомиру! Быть может, если проявят готовность идти с нами на земли свархов, спасут свои жизни, - ордынские потери все же сделали его более уступчивым. - Если бы они сражались с нами заодно, половина погибших чжалаирских воинов были бы живы!.. А знамя свархов принести мне - оно послужит потником моему коню. Предводитель Большой Орды осекся на полуслове, и никто из его окружения не успел ему ответить. Оттуда, где только что простиралось лишь поле, заваленное трупами, выросла как из-под земли сварожская рать, сверкающая нестерпимым стальным блеском в лучах полуденного солнца. С гулким стуком, от какого задрожала земля, они ринулись на чжалаиров, рассыпавшихся по полю битвы, принялись рубить. - Не может быть! - прошептал Улзий, комкая бороду. - Они же все мертвы! Мертвы! Оставшимся среди побоища ордынцам не было дела, ожившие сварожские мертвецы напали на них или кто другой. Только что чувствуя себя победителями, они теперь вновь должны были отчаянно биться, чтобы самим не превратиться в мертвецов. Но противники были свежи и полны сил, их переполняла ярость, которую лишь теперь могли утолить. Лютобор Яргородский, сам рубясь с отступающим противником, видел, как начинает разворачиваться в их сторону войско в багряных халатах - последний, самый лучший тумен под рукой Улзия. Поискал взглядом князя Бронислава, но тот самозабвенно рубил чжалаиров, ничего больше не замечая. - Чеслав! С тысячей воинов туда! - крикнул Яргородец. Но уж не слышал его Чеслав: новый поток чжалаирских стрел сбил его с коня. Судорожно цепляясь пальцами за землю, напомнившую ему родную Яргородщину, воевода простерся у самого берега Светловодной. Сглотнув непрошеные слезы, Лютобор Яргородский сам повел войска против противников в багряных халатах. Он был словно заговорен; ни одна стрела не касалась его, хоть никогда в жизни не использовал свой дар для защиты от вражьего оружия, и уж тем более - не в этот день. Тем не менее, побледневшее от волнения лицо первого воеводы, раскаленная синева глаз его пугали чжалаиров. Не один из них повернул коня в сторону, не смея встретиться со "свархским мунгусом". Яргородца, среди других опасных противников, знала вся Орда, и сегодняшние свои потери чжалаиры сразу приписали его чарам. Скрестив саблю с первым же "багряным халатом", Лютобор почувствовал, как в спину ему целится еще одна. Он повернул Беркута, уходя из-под удара, и тут же услышал позади вскрик, от которого чуть не остановилось сердце. Стремительно расправившись с чжалаиром, Яргородец обернулся, чтобы подхватить падающего с распоротым боком Горицвета. - Зачем, мальчик? Я бы справился сам, - простонал он. - Ты - князь... я - твой воин.... Твоя жизнь... важнее... - прошептал молодой воин и обмяк, глаза его закатились, и он больше не двигался. "Прости, Миловида! Не уберег твоего сына..." - подумал Яргородец, создавая мягкую воздушную волну, чтобы плавно опустить на землю тело Горицвета, как будто он мог почувствовать боль. Затем развернул коня, готовясь сразиться в заключительной части великой битвы, чем бы ей ни суждено было завершиться. А ветер по-прежнему подталкивал сварожан в спину, и они, почти уже победившие, мчались вперед, точно на крыльях. Но еще не успела толком разгореться новая битва, как с еще более сильным порывом ветра прошел такой гул по Зеленой Дубраве, что оба войска удивленно подняли головы. И увидели, как, с оглушительным треском, ломая старые одряхлевшие сучья, распрямляются, как после долгого сна, могучие лесные великаны - столетние дубы. Сбрасывая безболезненно, как ящерица кожу, ненужные, омертвевшие части, они оживали с каждым движением, вздымали ветви, словно сотни рук, покрытых листвой. И все сильнее усиливался голос ожившего леса, похожий на шум деревьев в бурю, но только еще мощнее. Трудно было одним словом назвать этот голос. В нем звучал и гул, словно ветер невиданной силы задувал в кроны деревьев, как в паруса; и скрип, и шорохи, как будто деревья переговаривались между собой на одном им понятном языке. И вот, полностью ожив, они двинулись по земле, будто вброд, потому что что корни их оставались внутри. В несколько стремительных великанских шагов лес уже был среди сражавшихся, и его густая тень накрыла Журавлиное поле. - В сторону, братья-сварожане! Не мешайте им! - крикнул Лютобор Яргородский, не менее других потрясенный и завороженный величественным зрелищем. Вместе с лесом пришли и его обитатели. Медведи, волки, рыси, вепри, лоси носились среди чжалаиров, тоже испуганные, растерянные невиданными событиями. Но Бог Лесов - Святобор собрал всех своих подданных, и звери, ища себе выход, метались, сталкивались со всем, что встретится, разили когтями и рогами, и страшно ревели на все голоса. Под ногами у чжалаиров засновали гадюки, кусали в ноги коней и упавших всадников. Над головами ордынцев кружили вороны, среди дня жутко ухали и хохотали филины. Чжалаиры, не помня себя, метались, стараясь вырваться из волшебного леса. Но не многим это удавалось. Лесные велеты-дубы шагали быстрей, чем могли мчаться перепуганные кони. Одна из многих рук-ветвей опускалась чжалаиру на голову, и очередное тело втаптывалось в землю, смешиваясь с ней. А для земли любая плоть годится, чтобы питать растущее на ней. С ужасом и восторгом глядел Яргородец на те силы, которые сам призывал пробудиться в трудный час. До чего же могущественны Боги, и какие грозные силы подвластны им, как слабы перед ними могут оказаться люди, даже если им хватало сил держать в страхе целые народы! Может быть, люди запомнят, чем закончилась битва на Журавлином поле, и станут остерегаться своими распрями пробудить грозные силы? Но насколько им хватит этого урока?.. - Боги всемогущие, защитите! Не дайте им до нас добраться! - прошептал, стуча зубами, Ярослав Аджаров, только что храбро бившийся с чжалаирами, но выбитый из колеи при виде чудесного леса. - И эта дубрава - тоже Сварожья Земля. Она решилась по-своему стереть со своего лица Орду, помочь отстоять свой народ, - ответил Яргородец, первым успокоившись, хотя еще все еще изумлял оживший лес. "Спасибо тебе, отче Святобор! Какая же сила скрыта в твоих лесах, о которых мы привычно думаем, что они растут, чтобы давать нам дрова, да ягоды, да грибы, да дичь!.." Несколько сотен чжалаиров все-таки вырвались из леса, и теперь бросились кто куда. Одни, более хладнокровные, спешили к своему куреню, где ждал их Улзий, где в юртах и повозках остались у них семьи. Другие, совсем обезумев, нахлестывали коней, мчась к бродам через Светловодную. Но, когда они были уже рядом, поднялась вдруг сама река, как в сильнейшее половодье. И откуда в ней, обмелевшей, еще не пополнившейся осенними дождями, взялась такая сила!.. На три человеческих роста взметнулась гребнем волна, захлестнула многих чжалаиров, завертелась бурными водоворотами, швыряя, как щепки, всех, кто попал в ее объятия. Широко заходили волны помельче, размывая берега, расширяя себе русло. Долго кипела Светловодная, вышвыривая из своих вод утопленных ордынцев. Лютобор Яргородский видел, как русалки, катаясь на волнах, как на ледяной горке, поднимали своими белыми руками трупы, швыряли их на берег. Хоть и русалки, а все равно свои, сварожанки. И им не захочется своими белыми руками-волнами ласкать проклятых ордынцев, целовать их в похолодевшие уста. Шарахнулись чжалаиры в ужасе и от Светловодной. Никто и оглянуться не смел на разбушевавшуюся реку. Один воин, собиравшийся перебраться через узкую Паутинку, оглянулся было, да и не смог уже двинуться, окаменел вместе с конем. Навсегда стал камнем в воде, у слияния двух рек, напоминая людям о судьбе тех, кто приходит на несправедливую войну, начатую из жадности и жажды власти. Никто не заметил, как с другого берега Светловодной шарахнулись зайцами наблюдавшие из прибрежных зарослей разведчики князя Иманта. Обойдя, наконец, стороной заступившую ему дорогу рать Драгомира Азанского, литтский князь не спеша приблизился к Светловодной и остановил войско в двух верстах от Журавлиного поля, ожидая вестей от своих гонцов. В случае победы Орды он рассчитывал присоединиться к разгрому Медведицы в последний момент, оправдавшись перед Улзием невольным опозданием. Но то, что довелось увидеть его посланцам, разрушало все честолюбивые надежды князя Иманта. Глядя на их искаженные ужасом лица, слушая доносившийся с поля боя гул великого леса и плеск разбушевавшейся реки, сын Радвиласа понимал: если его можно с чем-то поздравить, так разве с тем, что его войско нынче не гибнет вместе с чжалаирами. В руках Имант как раз держал только что полученное письмо от Драгомира. Тот сообщал, что и сам не пойдет нынче против медведицкого государя, дело которого защищают Боги, и ему не советует. И вот, такое подтверждение, с каким трудно спорить! Наследственная предусмотрительность подсказывала Иманту не задерживаться более в краях, где сама земля восстает против чрезмерно самоуверенных завоевателей. Улзию конец, это ясно. При других обстоятельствах литтский князь, сохранивший свою рать целой, мог бы расправиться с обессиленным победителем, мог бы и на Медведицу наведаться, пока туда не вернулось войско, и взять город, с которым не справился его великий отец. Но теперь Иманту совершенно не хотелось проверять, какие еще силы могут быть в распоряжении сварожан. Кроме того, он еще не уладил дома распри со своими многочисленными родственниками, и не хотел надолго покидать Айваре, чтобы по возвращении не обнаружить на троне совсем другого князя. Все это заставляло его поспешить с возвращением. Не теряя времени, Имант повернул войско назад. А остатки чжалаирского войска меж тем охватила небывалая, ни с чем не сравнимая паника. Известно, что для войска нет ничего страшней общей паники, а уж когда она сменяет предвкушение почти одержанной победы, это хуже поражения, это полная гибель! Внезапное появление Засадного полка уже потрясло ордынцев, решивших, что погибшие сварожане вернулись к жизни. А уж когда лес и река двинулись с места, в считанные мгновения истребив всех, кто мог еще сражаться, сердце уцелевших сковало ужасом. - Бежим, повелитель! Скорей, пока эти чудища не бросились сюда! - умоляли Улзия толпившиеся вокруг мурзы его свиты. Тот досадливо усмехнулся: вот, доблестные батуры погибли, а придворные лизоблюды уцелели, их ничем не выведешь! Сколько лет он подавлял их, стараясь вернуть Орду на путь Ерден-хана, и все оказалось напрасным. Он не сумел оседлать сияющий день, и его настигла темная ночь. И ради чего теперь спасать свою жизнь? Но властная жажда самосохранения возопила в нем, что, пока он жив, может еще вернуть себе власть, что у него еще есть золото и сколько-то слуг, а значит, не все еще потеряно. А тот же панический страх гнал Улзия прочь, лишь бы не быть поглощенным ожившим лесом, как его воины. Он, бледный, лихорадочно озираясь, окинул взором курень. Вокруг суетились женщины, дети, старики, рабы. Они метались, в спешке укладывали вещи, собирали стада, запрягали повозки, кричали, плакали. Улзий отвернулся от них. Некогда собираться, да и не уедешь далеко с тяжелым обозом и табунами! Он окинул взглядом последних из готовых следовать за ним воинов - несколько сотен из многих тысяч. Выхватив саблю, перерубил древко небесного бунчука. Подхваченные ветром, восемь синих хвостов мягко приземлились в грязь. - Вперед! Бежим! - голос повелителя Большой Орды сорвался на визг, и он, пришпорив коня, пустился вскачь со своей свитой. Позади слышался плач брошенных на произвол судьбы чжалаирских женщин... - Улзий удирает! - крикнул князь Бронислав, подлетая на своем горячем коне к Яргородцу. - Вижу! - отозвался тот. - Я за ним, а ты оставайся тут. Как лес уйдет, разыщи, кого сможешь! Брата найди! Бронислав кивнул. И в самом деле, чжалаиры могли где-нибудь заранее выставить засаду, или еше какую-нибудь пакость, и кто мог лучше Яргородца разобраться во всех возможных хитростях? Оставшись с половиной войска, он с суеверным опасением глядел, как чудесный лес отступает на свое место, и лесные велеты снова замирают, становятся обычными деревьями. Вместе с лесом ушли и звери, как будто отпустила воля, призвавшая их. А в шаманской юрте на краю чжалаирского куреня лежала возле догорающего костра оставшаяся в одиночестве Айбике. Она раньше всех в Орде почувствовала неладное, еще с той минуты, когда переменился ветер. Ее и других шаманов заклятья вдруг резко перестали действовать - словно лопнула туго натянутая тетива лука, рассекая руки в кровь незадачливому стрелку. Как ни старались они с Тохной, Бурибеком и Чоно соединить вновь разорванные магические нити, это не удавалось. Сила уже не прибывала к ним, не наполняла бесконечно прекрасным ощущением своей власти над мирозданием. Она не пела в ордынских стрелах, в звоне их сабель и топоте быстрых коней. Даже шаманский бубен Айбике вместо звучного рокота отзывался лишь бессильным шипением. Тут в юрту влетел посланный на разведку Бадар, с перекошенным от ужаса лицом. - Бегите, мудрые! Свархские мертвецы ожили! Лес движется на нас! - Что за чушь ты болтаешь, мальчишка! - Чоно вскочил на ноги, выглянул из юрты, и тут же вбежал обратно, чуть не падая. - Скорей, скорей! Лес идет! Враг идет! - кричал он, размахивая длинными руками. Толстый Бурибек уже кое-как карабкался в седло при помощи двоих слуг, Тохна ругался, пытаясь поймать коня, не желавшего постоять на месте. Оба мальчишки давно уже удрали, оставив свою наставницу одну. - Скорей! Повелитель Улзий бежит! Спасайтесь кто может! - слышалось вокруг. Айбике сплюнула и скривила презрительную гримасу. - Ну и бегите, трусы с бараньими головами! Идите за тем, кто погубил вас и себя! А я свою игру доиграю до конца! Старик Тохна, наконец, забравшись на коня, задержался, чтобы удивленно спросить ее через откинутый полог: - Ты что, хочешь сдаться в плен? - Зачем? - хрипло засмеялась Айбике. - Я-то знаю, кто выиграл эту битву! Не так мне хотелось с ним встретиться, но в глаза все же погляжу напоследок!.. Договаривала она уже в пустоту: шаманы сбежали прочь, и Айбике осталась одна... А между тем, отряд Лютобора Яргородского примчался в опустевший курень. Одного взгляда достаточно было, чтобы понять, что воевать там не с кем. Обитатели попрятались при появлении сварожан, и лишь кое-где слышался плач детей и сдержанные подвывания женщин. Настороженно глядели на победителей чжалаирские рабы, надеясь на перемену в своей судьбе, а те, что были родом из Сварожьих Земель, со слезами на глазах встречали освободителей, показывали свои лохмотья и шрамы. На мгновение сдержав коня, Лютобор Яргородский оглядел брошенное становище. Кивнул Аджарову: - Останься с двумя сотнями, наведи тут порядок. Баб чжалаирских не оскорблять. Улзий их предал, они сами поймут, что у них выхода нет, как с нами идти. Придется их на Медведице расселить, что ж... Дети уже сварожанами вырастут. Так я на тебя полагаюсь, князь Ярослав. - Сделаю, как скажешь, Лютобор Мстиславич. Личным примером им, так сказать, послужу, - пообещал молодой князь. - Да, если вдруг чжалаирки вздумают вас завлекать и угощать, не поддавайтесь! Мало ли: вдруг отомстить какая соберется? Да и просто так, рано нам еще пировать да с бабами тешиться, не то как бы Паутинка второй Хмелей не обернулась! Если кто ослушается, выпорю! Оставив наказ, Лютобор поехал дальше, но на краю куреня заметил неприметную юрту, возле которой уже толпилось с десяток сварожских воинов, не решаясь войти внутрь. - Государь, помоги нам! - взмолились они, завидев Яргородца. - Тут шаманская юрта, пленные говорят, во время битвы здесь ворожили самые отъявленные колдуны. Вот, думаем: кто, кроме тебя, справится с вражьим колдовством? - Да, вроде, не очень им помогло колдовство, - усмехнулся Яргородец, сходя с коня и осенив себя солнечным кругом, прежде чем войти в шаманскую юрту. Волшебство здесь действительно творилось - он почувствовал это, едва перешагнув порог. Но теперь его остатки напоминали клочья разорванной паутины, бессильно повисшей и уже не способной никого уловить. На земляном полу возле едва тлеющего костра лежала Айбике. Сперва Яргородцу показалось, что она мертва, но, когда он подошел ближе, она открыла глаза. Рядом с ней лежал глиняный пузырек опустевший до последней капли. Он поднял его и понюхал. - Это надежное зелье, то самое, каким хотели отравить твоего князя, какое передали Дэлгэру, - Айбике попыталась приподняться и сухо закашлялась. - Я знала, что ты придешь, и ждала... Ну как, торжествуешь победу? - Радуюсь, что смогли ее одержать, хоть и дорогой ценой, - он пожал плечами. - Да... Боролись мы с тобой столько лет: колдовали, строили замыслы, находили союзников, обуздывали врагов... А время пришло - оказалось, ты ставку сделал куда верней. Скольких противников я помогла Улзию убрать, а он сам оказался недостоин... Да, ты победил еще в тот день, когда спас жизнь медведицкому князю... - Сказал волк сове: "Ты серая, и я серый. У тебя когти, и я хищник. За что же люди тебя почитают, считают мудрой, а меня ненавидят?" - иронично ответил Лютобор. - А сова говорит: "Ты кого ешь? Барашков да телят. А я - мышей вредных..." Словом, не равняй меня с собой. Я себе государя не выбирал, как лошадь по зубам, - сказал так, и устыдился: что толку спорить с умирающей? Айбике заметалась, захрипела с открытым ртом. Отцепив от пояса фляжку с водой, Лютобор дал ей пить. - Я могу еще что-нибудь для тебя сделать? - спросил он тихо. - Нет, - она прошептала, удивленно глядя на него. - Спасибо и на том, что был со мной в последние минуты. Тоскливо умирать в одиночестве... Другие меня бросили, а ты, мой злейший враг... - Я враждовал с Ордой, а не с тобой, Айбике. Ты была сильным противником, но дело тут не в тебе и не во мне. Ты видела: все Сварожьи Земли поднялись сегодня, чтобы одолеть Орду!.. К тому же, теперь счеты между нами закончены. - Да, - она непроизвольно дернулась, по ее лицу стекал холодный пот. - На наших небесах мы вряд ли встретимся, правда? Прощай, Лютобор Яргородский!.. Ты погубил нас, а я... Все же не могу в последний час даже проклясть тебя... Да ведь все равно напрасно... Дыхание ее стало прерываться, сделалось редким и неглубоким, и наконец, хрипло булькнув, прервалось совсем. Лютобор уложил поудобнее тело шаманки и, выйдя из юрты, тут же поджег ее. Ни к чему было остальным тревожить покой Айбике, да еще брать в руки таинственные шаманские предметы.