Наследство

Я иду по огромной равнине, усеянной дымящимися углями. Равнина окружена горами, которые раскалены докрасна. Нестерпимо жарко, запах серы, разъедающей глаза. Мимо меня проносятся какие-то призраки, вокруг слышатся стоны, которые эхом отдаются от гор. Жуткая атмосфера, как в каком-нибудь затрапезном ужастике. Впереди, в соединении двух гор, виднеется что-то, похожее на вход. Туда я и направляюсь, так как больше некуда было. До импровизированного входа остаётся примерно сотня метров, как вдруг горы вздрагивают и начинают разъезжаться. Раздвинувшись, они образовали тёмную арку. Послышался рёв двигателя, и из арки вылетела машина. Авто неслось прямо на меня, я еле успел отскочить. Охренеть, напокупают прав, а ездить толком не умеют, камикадзе грёбаные. Но машина… это же Порш Кайен, и цвет, как у моей был… Я повернулся и посмотрел вслед авто. Бля, и номера мои! Это же мой Порш, увели-угнали, демоны. Так вот она где, моя машинка… а что это с ней? Какого?.. Порше взревел двигателем, из выхлопных вылетели огромные языки пламени. Вот уроды, ну нахрена было машину портить? Этот долбанный «язык дракона» никакого толку не даёт, кроме понтов. А положить трансмиссию может запросто, если во время движения часто играться. Понапустят много не сгоревшего бензина в выхлопные, получат взрыв, который разрушит системы выпуска, и всё, трандец. Неизбежен провал в работе силового агрегата и, как следствие, скажется не только на динамике, но и на долговечности трансмиссии. Возмущению моему не было предела. Я даже рванулся наперерез машине, чтобы остановить её, но Порш, шарахнув по мне напоследок пламенем, скрылся в огненном тумане. Вот ведь суки. Ну, ничего, сейчас я им всё выскажу. Я решительно направился ко входу среди скал. Войдя вовнутрь, почувствовал ещё более сильный жар, казалось, даже пол был раскалённым. Чуть левее от входа виднелась ещё одна дверь. На ней висела табличка «Работает кондиционер». Замечательно, то, что нужно. Не раздумывая, я толкнул дверь и вошёл в спасительную прохладу какого-то кабинета. Внутри было темно, я остановился, привыкая к темноте, но внезапно вспыхнул свет, и я уставился на самого себя, сидящего за столом в кресле. Это что ещё за недоделанное клонирование? И если уж меня клонировали, то на кой хрен приделали эти позорные рога и длиннющий хвост? А обладатель моей внешности самым бесцеремонным образом разглядывает меня, кривя морду и забросив свои копыта на стол. - А-а-а-а, явился, наконец, конкурент-соперник? Заждался я уж тебя, заждался. - Ты кто вообще? – задал я ему очень «уместный» вопрос, - и с херли на меня так похож? - Я кто? Ну, ты, блин, даешь, а по мне не видно? А то, что я на тебя похож… так, может, это ты на меня? - Вот ещё, я – на такое рогатое чудовище? - Хера себе, - возмутился Чёрт, - чудовище рогатое? А твой братец, ну, не братец, но всё же, Димочка твой, между прочим, от этого чудовища чуть не обкончался… - Чегоооо? – взревел я, - ты что там вякнул? Да быть такого не может! - Может-может, - усмехается эта скотина, - ещё как может, я как сейчас это всё помню… я его вообще теперь вряд ли забуду, хочу его, хочу до одури, а тут ты припёрся, ну, вот что за облом? - Ах, хочешь? Да я тебя сейчас, – я уже ни о чём не думал, злоба и ненависть к этому самоуверенному демону застилала глаза и сжимала мои кулаки, - ты посмотри на него - хочет он! Хотелка, мать твою, не отросла ещё!!! Рванулся к этому нахалу, схватил за шею и попытался удушить, но тому как-то удалось вывернуться. - Мать мою не трожь, - взвизгнул Чёрт из угла комнаты, - ты смотри на него, дерётся ещё! И что твой брат в тебе нашёл? Псих ненормальный. Другое дело я… - Я тебя сейчас в твоём Аду похороню нахрен, понял? Ты что, скотина рогатая, свои грабли к Димке распускал? Когда успел только? Да и как? Гонишь ты мне, ой, гонишь. - Я? Гоню? Да я клянусь тебе, чтоб мне век Ада не видать! Когда-когда, тогда, когда он твою машину расхреначил, если бы не Верховный, я б уже его поимел бы, а так обломали меня… На меня снова накатила ярость, и я рванул на Чёрта, намереваясь размазать по комнате за вот это его «поимел бы». Ещё чего не хватало, чтобы всякие там… Но Чёрт снова увернулся и бессовестно ржал, глядя на меня и на то, как я бесполезно беснуюсь. - Остынь, красавчик. Я ж бессмертный, в отличие от тебя. И потом, ты ж ещё не дослушал – как? Сам же спрашивал. - Не думаю, что хочу слушать твою очередную фантазию… Договорить мне это адово отродье не дало, внезапно подскакивая и обвивая меня своим хвостом. При чём, хвост нагло суёт во все места, меня даже начало где-то заводить, но тут же я вспомнил, что именно показывает мне эта скотина, что именно таким образом он Димку… ах, ты ж, рогатая тварь! Изловчившись, я грызонул чертяку за его хвост, и тот сразу отскочил, как ужаленный. - Э, э, полегче, охренел совсем? Вот не люблю я активов, так и норовят инициативу в свои руки перехватить. Другое дело сладкие, нежные мальчики, которые бьются под тобой, дрожа всем телом и извиваясь, вот как твой Димочка… Всё-всё, молчу, - заметив мой сверкнувший взгляд, сразу воткнул заднюю Чёрт, - чего бесишься? Не успел я ничего, не успееел. - И хорошо, что не успел, а то я бы тебе твою хвостяру наглую оторвал бы, и рога бы пообламывал. И вообще, если я такой плохой, нах я вообще тебе сдался? Может, мне всё же в Рай, м..? - Да сейчас! Как же, держи карман шире, какой тебе Рай? Чтоб ты там всех ангелов передрал? И вообще, таким, как ты – там не место. - Чего это? Что я такого сделал? - И ты ещё спрашиваешь? Кто мне хвост оторвать хотел? - Так я ж за дело… - А кто страдания людям приносил, а? Да ты одной своей смертью кучу народу убиваться заставил! У нас и так тут перенаселение, куда ещё столько? - Вот гонишь же… - Смотри, - Чёрт щёлкает, неизвестно как появившимся в его руках, пультом, и на стене появляется экран. На экране я вижу дымящиеся останки от БМВ Димы, снующих пожарных, столпившихся людей, плачущих сотрудниц, Александра, рядом с которым суетится врач в белом халате… - А теперь самое страшное твоё прегрешение, - зловеще шепчет Чёрт, - смотри-смотри. Картинка меняется. Я вижу забрызганный кровью асфальт и лежащего на нём, прямо в луже крови Диму, тело которого сотрясается в рыданиях. Его пытаются оттянуть, поднимают, но он, словно ничего не замечает вокруг. Чертяка приближает изображение, и прямо мне в душу смотрят глаза моего любимого мальчика, глаза, полные страдания и боли. Сердце сжимается. Сам изо всех сил держусь, чтобы не разрыдаться. Изображение гаснет. - Ну, и вот как ты считаешь, после такого тебе в Раю место? Я молча, отрицательно качаю головой. - Вот видишь, - вздыхает Чёрт, - так что, только к нам. Я уж и мучение тебе придумал, вот только надо твоего братца к нам ещё дождаться… - Как дождаться? Ты чего это? Не думай даже! Ты не посмеешь, скотина такая! Его-то за что? - А ни за что! Просто так! Нравится он мне, - облизнулся этот утырок, - он без тебя всё равно не сможет, руки наложит на себя, а самоубийцы – все у нас, так что будешь ты у меня мучиться, глядя, как я твоего Димочку ласкать буду, и как он будет кайфовать от моих прикосновений и проникновений. Вот тут у меня упала планка. Мало того, что этот гад хочет Димку со свету сжить, так ещё и собирается его тут иметь, при мне, а я должен на это смотреть? А не охуел ли он? Или думает, что если Дьявол, так ему всё позволено? Одним прыжком я подлетаю к размечтавшемуся чертяке и, навалившись на него, обматываю его шею его же хвостом. - Ну, всё, трендец тебе, чёртово отродье, хоть одной скотиной меньше станет, - рычу я, чувствуя, как трепыхается подо мной ослабевающий нечистый. - Отпусти, - из последних сил хрипит он, - ну задушишь меня, всё равно ничего не изменится, а мы могли бы договориться… Меня включает. Договориться? Хм, это мысль. Может, выторгую у него Димкину жизнь? - Так, слушай меня внимательно, я тебя сейчас отпущу, а ты на веки вечные забудешь о парне, и даже мечтать о нём перестанешь. И не дай Бог, ты решишь его утащить к себе, я тогда точно разнесу в хлам всю вашу богадельню. Поплевав три раза через плечо при слове «Бог», Чертяка задумался. - Вот ты от меня невозможного требуешь. Ты же сам знаешь, его забыть нереально. - Я тебе его не отдам, ясно? - Вот всегда так, - заныл Чёрт, - машину – главному, красивых мальчиков – вообще не понять кому. Ну что за жизнь? Надо было в ангелы идти, те хоть, как придурки, постоянно улыбаются и все к ним попасть хотят, а у меня уже никакой креативности не осталось. - Не ной, тоже мне, тёмный властелин, – во мне включился расчетливый бизнесмен, - а хочешь, и у тебя будет машина? Это, конечно, не так классно, как красивый мальчик, но хоть что-то. И потом, дай мне возможность исправить всё, что я натворил плохого. Верни меня к любимому, чтобы он не страдал. Ну, что тебе стоит? А за это заберёшь Бэху, ну, как тебе? Чертяка задумался, глазки блестят, машину хочется, но, видать, и Димку моего хочет, падлюка, не меньше. Наконец, он решился: - Давай так, Бэху и малого, а тебя я отпускаю. - Офигел? Я его никому не отдам, понял? Не получишь ни машины, ни парня, иди воруй, бомж. И потом, без него мне нет смысла жить. - Не хами, а то вообще передумаю. И чего ты в него так уцепился? - А ты? - Я – совсем другой случай, а вот ты… что, така, прям, любовь? - Любовь, - я вздохнул, - сам себе поражаюсь. Но ты подумай, вот ведь утащишь его к себе, а тут я, в Рай-то ты меня не пускаешь. А он ведь с тобой не будет, будет со мной, и чё? А ты и без машины ещё останешься. - Сволочь ты, - злится Чёрт, - а ещё меня демоном называют, лан, хер с тобой, давай машину хоть, ох уж мне эти влюблённые, одни проблемы с вами. Но смотри, не всё так просто, я-то тебя отпущу, но как бы тебе не пожалеть потом, что ты жив остался. Он злобно расхохотался, а мне было всё равно. Главное, что я смог выторговать у него Димкину душу, и что мы будем вместе. Так о чём мне жалеть? - Давай уже, отправляй меня обратно, хватит пугать. Чёрт посмотрел на меня, ещё раз ехидно улыбнулся, а затем щёлкнул по полу своим хвостом, и в полу образовался провал. Я почувствовал, как меня затягивает в эту воронку, несёт куда-то с бешеной скоростью по тёмному туннелю, в конце которого заметен яркий свет. Вспышка света ослепляет, и мозг взрывается невыносимой болью. Резко открываю глаза, и тут же зажмуриваюсь от света. Пара секунд, и снова их распахиваю. Вижу, как плывут темные круги, вся комната вертится, а к горлу подступает тошнота. Белый потолок, запах медикаментов, и тихое попискивание приборов говорят о том, что я в больнице. «Чудик» с хвостом меня все-таки вернул назад. Хотя, было ли это существо на самом деле, или мне все приснилось? Может, мне приснилась вся моя жизнь? Не знаю, не знаю. Но точно знаю одно - мне сейчас до беспредела хреново. Сглатываю комок в горле, которое ужасно пересохло и понимаю, что у меня во рту какая-то трубка, которая мешает мне сомкнуть зубы и нормально вздохнуть. Паника. Я в шоке. Дергаюсь, пытаюсь встать, но чьи-то руки тяжелым якорем ложатся мне на плечи, заставляя успокоиться. Фокусирую взгляд и вижу лицо девушки, во всем белом, которая что-то мне говорит, но я ни черта не слышу. Медсестра. Точно, медсестра. Значит, я, всё-таки, в больнице, и все, что со мной случилось - это не сон. И Димка, который ревел и кричал там, на улице, тоже не сон. При воспоминании о любимом мне стало совсем плохо. Где он? С ним все хорошо? Черт, я же ничего не знаю. Резкий, рвотный позыв. Меня скручивает боль, когда медсестра начинает вытаскивать у меня из глотки трубку. О боги. Я сейчас сдохну, прямо тут, снова. Я все-таки не выдерживаю, и меня дико рвет «ничем», прямо в быстро подставленный судок. Быстрая реакция, однако, у здешних девушек. Обессиленный я падаю на подушку, и наконец, к моим губам подносят стакан с прохладной водой. Пью жадно, почти захлебываясь. Струйки воды стекают на грудь, по подбородку. Но мне похер. Главное напиться, погасить в горле ужасное удушающее жжение. Наконец, я напился. Стало намного легче, и я решаюсь пошевелиться. О мать твою, и мою. Лучше бы я этого не делал. Все тело - сплошной синяк. Ноги болят, руки тоже. На грудную клетку ужасно давит, трудно сделать вздох…все трудно. Черт. Похоже, сломаны ребра. В моей голове медленно, но так отчетливо, начинают всплывать картинки последних минут моей нормальной жизни. Вот Димка, счастливый, дразнит, улыбается. Вот я, беру ключи и иду отгонять его машину, но недалеко возле нее включаю автозажигание и… Ужасный грохот. Жарко. Что-то обжигает мне кожу. Меня отбрасывает в сторону и… И темнота. Всего на пару секунд, показавшихся мне вечностью, я пришел в себя и услышал… Да, я слышал твои крики, твои мольбы… Но я был как сломанная кукла. Не мог говорить, не мог двигаться, запертый в неподвижном теле. Одинокая слеза скатилась по щеке, напоминая мне о том дне. А кстати, сколько я уже здесь? Где Димка? И… Куча вопросов, на которые кто даст мне ответ? Снова в поле моего зрения появляется медсестра, которая поправляет на моей руке капельницу. Я не смогу тут лежать спокойно, тихо, когда не знаю, что с тобой. - Дима… где он? – и это мой голос? Этот страшный, еле слышный хрип? - О Господи, не говорите, вам нельзя, - озабоченно говорит медсестра, наклоняясь надо мной и проверяя приборы. – Все тут. Ваш отец и брат в комнате ожидания. Их сюда не пускают, пока. Но это хорошо, что вы очнулись, это очень хорошо. Я ничерта не пойму, что она говорит. Почему их не пускают? Хочу снова спросить, настоять, но она не дает. - Все потом, все потом. Сейчас вам нужно спать, - и прежде чем я могу что-то возразить, она вводит в мою капельницу какой-то препарат, от которого в голове начинает шуметь. Белые и темные блики. Меня как будто засасывает в спиральную дыру. И… пустота. Медленно прихожу в себя. Снова открываю глаза, привыкаю к свету и дико хочу пить. Только на этот раз из моего рта не торчит трубка, немного другой потолок, а перед глазами вижу знакомую, патлатую голову и обеспокоенную мордашку. Пытаюсь сфокусировать свой взгляд, рассеять темные круги, которые мешают мне разглядеть тебя. Наконец-то. Четко, вплотную вижу твои сияющие голубые глаза, сдвинутые брови и морщинку между ними. Ты нервно кусаешь губы и смотришь на меня взглядом побитого щенка. - При… привет, - хриплю я голосом, который плохо слушается меня. - Макс, Максик, - ты готов просто здесь, прямо передо мной разрыдаться. Об этом говорят твои подрагивающие губы и блестящие глаза, – ты…ты жив, родной. Все будет хорошо, слышишь? Все будет у нас хорошо, несмотря, ни на что. Твоя ладонь гладит мои волосы, дарит частичку тепла, так сейчас нужную мне. Я улыбаюсь. Надеюсь, ты видишь мою измученную улыбку. Но мне становится легче. Ты живой, с тобой все хорошо, а я как-нибудь выкарабкаюсь. - Воды, - прошу я Димку, и он тут же бежит куда-то, а вскоре появляется со стаканом так нужной мне влаги. Его ладонь подныривает мне под голову, ложится мертвой хваткой на затылок, приподнимая. Прохладное стекло касается обветренных губ, и я начинаю судорожно глотать воду. Я не дурак. Понимаю, что, наверное, взрыв немного обжег горло, но я должен знать все, все что пострадало. - Дим, что со мной? Сильно ранен? Кто это сделал? Мои вопросы вгоняют брата в ступор. Он снова начинает нервно кусать губы. Глаза бегают в стороны. Он, видимо, нервничает. Но говорить рано или поздно придется. - Так, - он набирает полную грудь воздуха, и шумно выдыхает, – сильное сотрясение, ушиб грудной клетки, сломаны два верхних ребра, множественные ожоги и рваные раны. Но их, поверь, уже зашили, а ожоги… И тут на слове ожоги, он запинается, и с его глаз начинают течь слезы. Он быстрыми движениями пальцев, смахивает их, но на их место тут же накатывают новые, и новые. - Дима, что? Говори! – я стараюсь придать голосу четкости и приказной формы. Наверное, убедительно, так как Димка сбивчиво начинает говорить. - Там… ты не переживай, это лечится… раны… ожоги… но все хорошо, главное, что ты жив. Он что, издевается? Я ничего не понимаю. Ни черта !!! - Дима, дай зеркало! - Зачем? - Дай, - уже хриплый голос. Уже тяжело говорить, а в голове снова начинается страшная карусель и пульсирующая боль. Тошнит жутко и не хорошо. Но я хочу увидеть себя, – дай мне это чертово зеркало!!! Димка снова уходит и возвращается с небольшим складным зеркалом. Его руки трясутся, когда он протягивает его мне. Огромным усилием воли, я поднимаю замотанную по локоть руку и беру зеркало. Я весь в бинтах. На голове, на лице, везде марля, бинты, которые я начинаю срывать. Правая сторона цела, без повреждений, а вот левая... Мне становится плохо, от того, что я вижу. Левая щека в красных рубцах. Да, в красных, уродливых рубцах. А возле виска красуется, зашитый хирургическими нитями, огромный шрам. Из моего горла вырывается протяжный вой, я выпускаю из пальцев зеркало и опрокидываю голову на подушку. Я урод! Теперь я урод, которого свет не видывал. За что?! Кому я такой нужен?! Так вот, что гребаный Черт имел в виду. Сукин сын. Лучше бы он меня не возвращал. Я же теперь урод… Паника. Срывающийся крик из горла и боль, ужасная, разрывающая, врывается в мой мозг. Руки не слушаются, тело, как будто не мое. Меня бьют конвульсии. Я начинаю задыхаться. Спасительная темнота. Я ей даже рад. Лучше умереть, чем таким жить. Чем таким меня будет видеть Дима. Только не это. Снова это ненавистное пробуждение. Как будто «день сурка», все повторяется по кругу. Только я теперь знаю, какой я, и на что обрекаю Диму. Он снова сидит у моей кровати. Его лицо бледное, измученное, под глазами фиолетовые разводы. Наверное не спит. Плохо ест. И опять всему виной я. - Дим, уходи. Иди домой, - шепчу я, как можно громче. Не хочу его сейчас видеть. Не хочу видеть этот его взгляд, жалостливый, рвущий на части. Не хочу! - Максик… - кажется, он сейчас заплачет. Ему больно. Мне тоже. Но кому тяжелее? Наверное, мне. - Уходи! – «ну послушай, ну уходи, ради Бога, уходи!» Крик души. Я сжимаю кулаки, до боли, до онемения, чтобы не сорваться и не зарыдать. Дима встает, смотрит на меня, как никогда раньше, и уходит. Только после этого я могу позволить себе заплакать. Тихо. Совсем беззвучно, пока никто не видит. Влажные капли катятся по щекам, обжигая намазанную чем-то кожу, рисуя бороздки и стекая по подбородку на шею. Но этого я уже не чувствую, она вся в бинтах, как и мое сердце. День сменяется ночью, ночь сменяется днем. Ко мне приходят посетители, которым я не рад. Вот Александр. Его лицо встревожено. Он хмурится, говорит, что скоро приедет самый известный пластический хирург, и мое лицо исправят. Но исправят ли душу? А ведь я жил, верил в свою бессмертность, в непобедимость, пока… Пока на мою жизнь не посягнул Вахтанг. Хотя, на мою ли? Машина-то принадлежала Димке. Но каков толк его убирать? Мысли путаются. Я не могу сложить этот пазл. Голова начинает жутко раскалываться. Снова тошнит, невыносимо, ужасно тошнит. - Уйди, все уходите, - хриплю, рычу я на Александра, и он уходит, а я снова проваливаюсь в этот, кажется, бесконечный сон. Я сплю днем, сплю ночью. Я потерял счет дням. Только расписание, к которому я уже привык. Уколы, таблетки, капельницы, процедуры. Снова и снова мою изуродованную кожу смазывают, руки разминают и пытаются вселить в меня оптимизм. Но его нет. А еще я понял, что мне дают успокоительное. Только зачем. Я что, псих? Я сошёл с ума? Хотя, может и так. Я никого не хочу видеть, слышать, но и от тишины устал. - Почитай мне, - хриплю я Димке, который сидит на стуле, возле меня и что-то внимательно читает. Да, он упорно продолжает ходить в больницу каждый день, часто даже ночует здесь. И я постепенно привыкаю и к этому. Только отворачиваю свое уродство, когда он слишком рядом. - Эм, почитать? Но это книга по экономике. Я к экзамену готовлюсь… - Почитай! Димка мнется, смотрит на меня, потом на книгу и сдается. Тихим, слегка волнующимся голосом, он начинает читать занудный текст. Я все это проходил, знаю, но меня его монотонное «бубнение» успокаивает, и я даже не замечаю, как засыпаю. Это был понедельник. День, который я всегда жутко ненавидел, потому что нужно было расставяться с Димкой, и идти на работу. Но сейчас я ему рад. Рад, потому что пришел пластический хирург, осмотрел меня и назначил на завтра первую операцию. Его слова вселяли надежду. Его слова грели душу. Но я знал, какой ценой это всё обойдётся. Сколько еще боли придется пережить. Сколько дней и ночей здесь. Но шанс был, шанс снова быть нормальным. Снова быть достойным Димки. Вот он, красивый, чуть растрепанный сидит у моей кровати. Его губы улыбаются, его глаза светятся. Он рад за меня, за мой шанс снова быть красивым. Но, что ему нужно на самом деле? Я, или моя внешняя идеальность? Ведь он не будет меня любить уродом. Просыпаться утром, и смотреть на меня с восхищением, любовью? Нет. Он будет видеть уродливую маску, застывшую на моем лице, и ужасаться, жалеть… Нет. Я не хочу жалости, только не ее. Снова паника, снова я кричу на Димку, чтобы он ушел, и он, как всегда, слушается, уходит, кидая на меня взгляд, полный боли, муки и отчаяния. А я снова забываюсь тревожным сном, где я горю, где моя кожа плавится, а я не могу ничего сделать. Первая операция на лице. Чувствую, как плотно прилегают к коже бинты, как больно шевелиться. Под ними рана, рана, которая зудит, чешется. Жутко хочется разодрать бинты, освободить кожу, но я этого не делаю. Улыбка Димки. Он откровенно радуется, снова вселяет в меня лучик света надежды, и я пытаюсь улыбнуться ему в ответ. Выходит с трудом, но я улыбаюсь. Это окончательно подкашивает моего любимого, и он начинает рыдать, хватая в свои горячие ладони мою руку. - Люблю тебя. Мой родной. Люблю. Держись, ты мне нужен…я же без тебя… я только ради тебя живу. - Дим... Все хорошо. Мы выдержим. Слышишь?! Димка кивает, вытирая рукавом мокрые щеки, и снова улыбается. - Да, да Максик, выдержим, а как же иначе? Вторая операция. Снова эта боль. Голова гудит. Мысли путаются. Новые бинты, старые ощущения. Но я привык. Хотя, разве к этому можно привыкнуть? Мое тело крепнет, медленно, но я начинаю поправляться. Димку и Александра это радует. А меня? Я уже месяц, долгий, гребанный месяц, в этой больнице, и только пару дней назад начал ходить. Шаг за шагом, усилие за усилием. Я иду… Не знаю куда, но я иду. С каждым днем мой шаг тверже, увереннее, а тело больше не ломает той ужасной, невыносимой болью. Хоть что-то радует. Все это время я чувствую поддержку и любовь Димки. Каждый день, каждую минуту. Даже Александр смирился, не трогает его. Только иногда замечаю во взгляде его серых глаз ледяные осколки в сторону брата. Но дальше этого не заходит. К моему удивлению, Александр стал проявлять ко мне бешеную заботу. Как будто в нем точно проснулся отец, и он пытается возместить утраченные годы. Апельсинчики, книжечки, ноутбук и куча всякой хренатени, чтобы сынок не скучал. Я ему даже благодарен. Кажется, я могу с ним наладить отношения и принять как отца. Настоящего отца. Про фирму Вахтанга, он почти ничего мне не рассказывает. Может, ограждает. Может, не владеет информацией. Кто его знает? Но я-то знаю, что полиция никого не схватила, никого не наказала. А почему? Но этот вопрос так и остался при мне. При мне, пока я в больнице. Немного позже, я им займусь. Но это потом. Этот день настал. Димка рад, все рады, но почему-то снова не я. Все мое настроение, с таким трудом сложенное по крупице, вдруг пропало. Я с утра злой, раздраженный и нетерпелив. А все потому, что мне сегодня снимают повязки с лица. Да, именно сегодня, я увижу свое лицо. Новое? Старое? Какое? Бинты летят в сторону, врач осматривает результаты своего труда и довольно улыбается. А я беру в руки зеркало и впадаю в истерику. Красное, опухшее лицо, с едва заметным шрамом на виске. Чему, чему скажите он радовался? - Отек спадет, кожа восстановится и станет прежней. Так что, не переживайте. Через пару недель, вы будете как прежде, - кажется, он проследил за моим взглядом, который задержался на виске, и сбивчиво добавил. – Шрам мы убрали по максимуму. Понимаете, это висок, рана была глубокой, поэтому останется небольшой шрам. Но волосы его со временем скроют. Да, волосы скроют со временем это уродство, как только я их снова отращу. Забыл сказать, что меня тогда побрили налысо, из-за ран на голове. Теперь я похож на крутого «хачика» с торчащим на голове ёжиком . Красотень просто. А еще этот шрам, эта опухшая щека… Просто «красавец писаный». Я снова срываюсь. Снова кричу на Димку и хочу чтобы он ушел, но он на этот раз упрямится. - Никуда я не пойду! Хватит истерить… Макс!!! - Нахуя, скажи, нахуя тебе нужен такой урод?! Я хочу знать! Ты будешь смотреть на меня и каждый раз вздрагивать при виде такого... такой рожи. - Макс, прекрати! Тебе же сказали, русским языком, все заживет и будет, как прежде, - Дима хмурится, тяжело вздыхает. Ему наверное все это тоже порядком надоело. Особенно мои выбрыки. - Да, как же, заживет! Да жопа быстрее затянется, чем рожа. Я всегда буду таким уродом! Всегда… - мой голос предательски дрожит, - Лучше бы я там сдох, чем так жить, таким обезображенным. - Заткнись! – я даже вздрогнул от неожиданности. На меня, первый раз в жизни, закричал Димка. Он вскочил со своего места, сжал кулаки и огромными, гневными глазами уставился на меня. - Ты хренов эгоист! А обо мне ты подумал? Как я буду без тебя? Да мне плевать, урод ты или красавец, я люблю тебя, Макс. Это ты, дебил, понимаешь?! Я, как завороженный, смотрел на него, и только и смог, что кивнуть. Но на этом он не остановился, а подавшись вперед, впился в мои губы долгим, опаляющим поцелуем. Все внутри забурлило, начало жечь, просыпаясь, как будто ото сна. Как же я давно не целовал моего мальчика. Как я по нему истосковался. Димка отрывается от моих губ, заглядывает в глаза, и закусывает нижнюю губу. Кончики его пальцев касаются моей изуродованной щеки, и я невольно вздрагиваю. Но он не убирает пальцы, рисуя невидимые узоры на коже. - Я люблю тебя… - едва слышно шепчет он и целует шрамы, заставляя меня снова и снова вздрагивать, – я докажу тебе… докажу… Его руки поглаживают через футболку мою грудь, спускаются к животу, где тут же подныривают под резинку спортивных штанов. - Дим, не… не нужно… войдут… - Чч… заткнись, - снова этот тон, который заставляет меня замолчать и бессильно упасть на кровать. Он тоже изменился. Димка уже не тот мальчик с горящими, наивными детскими глазами. Я чувствую, сердцем, душой - повзрослел. Парень выуживает из легких штанов мой вялый член и начинает ласкать его кончиком языка. Я сжимаю ягодицы, подрагиваю, пытаюсь еще вразумить Диму, но его губы напрочь отбивают в дальнейшем это желание. Легкое посасывание у основания, пальцы на яичках, играют с ними, и я уже стону. Моя ладонь ложится на мои губы, приглушая вскрики от сносящих крышу ласк. Я даже не вижу, что он там делает. Я просто чувствую, каждое движение его губ, языка, головы. Вот его язык играет с головкой, ласкает уретру, весь член. Губы скользят по чувствительной коже, плотно сжимая член кольцом. Я сам не выдерживаю и начинаю толкаться бедрами в этот горячий, желанный рот. Мои пальцы смыкаются на его волосах, натягивая их на затылке. Движения быстрее, жар все больше. Я покрываюсь потом. Кусаю губы. В любой момент могут войти, и это придает еще большей перчинки, остроты, возбуждения. За долгое, мучительное время, я весь расслабляюсь, забываю обо всех невзгодах и просто улетаю… Яркая вспышка перед глазами. Ударная волна, и меня выгибает в пояснице, из губ срывается беззвучный крик, а следом настигает сильный, вырывающий из тела душу, оргазм. Я замираю, расслабляюсь, и прислушиваюсь к своему шумному дыханию. Сердце бешено колотится в груди, бьется о ребра, напоминая мне – что я живой, еще живой. Наконец, немного отойдя от оргазма, я приподнимаю голову и смотрю на Димку. Он сидит на своем месте. Его губ касается легкая улыбка, глаза блестят, а в них читается немой вопрос. И я знаю какой. - Я верю… и я люблю… Снова эта чертова надежда. Зачем ты поселил мне ее в душу!? Зачем?! А я поверил словам, губам, глазам. Чертовы глаза! День, ночь, все смешалось в один комок. Ты ушел тогда, но обещал вернуться. Обещал, что ненадолго, но так и не пришел. Больше… нет тебя… нет глаз… оставил… Я жду. Я терпеливо жду, все еще надеясь… Каждую минуту подхожу к окну, смотрю в него. Это теперь как ритуал, без которого я уже не могу. А может, что-то случилось? Вахтанг добрался и до тебя? Но слова Александра разрушают последние мои надежды. Как ушел? Как бросил? За что, почему? Отец говорит, не замолкая. Его слова больно бьют по сердцу, терзают душу, разрывают на части, до мяса, до костей, до боли… - Макс, Максик, он больше не придет. Он собрал вещи и уехал в Германию, навсегда, к своему любовнику. - Зачем, зачем ты это мне говоришь? Тебе мало моих страданий? Я не верю, это вранье!! - Об этом я кричу ему, зажимая голову руками, которая пульсирует от боли… - Я не вру, вот его подпись, отказ от наследства. Он был, только первое время с тобой, по моей просьбе, чтобы ты встал на ноги. Он уже тогда, увидев твое уродство, хотел уехать. Я не обманываю, я хотел тебя оградить. Ты мой сын. Я люблю тебя. Эти слова. Лживые слова. Я им не верю, больше не верю. Лучше бы я не возвращался сюда, никогда… Я вскакиваю с кровати, выдираю из своей руки капельницу, травмируя исколотую вену. Из нее начинает брызгать кровь. Но мне пофиг. Теперь мне пофиг. Я что-то кричу, валю на пол штатив от капельницы, опрокидываю столик. На пол летят фрукты, принесенные Александром, разбивается кувшин с водой, но мне этого мало. Хочется все здесь разнести к чертям, все. Но мне не дают вбежавшие санитары. Меня скручивают, валят на кровать, вдавливая спиной в матрас. Резкая боль в плече. Вижу шприц, исчезающую во мне жидкость... тело больше не слушается меня, медленное, плавное успокоение. Веки становятся свинцовыми, тяжелеют, и я погружаюсь в сон, желанный, глубокий, где больше нет тебя… Каждый день в больнице я ждал. Надеялся, что ты вернешься, что отец соврал. Но ты не приходил. Твой телефон вне зоне действия сети. Мечты - в дребезги. Тело - на успокоительном. Я ничего больше не чувствую. В груди, там где сердце – пустота. Даже боль, ужасная, душащая, прошла. Я больше ничего там не чувствую, только глухой стук умирающего сердца. День выписки. Я собран, одет, жду, когда приедет Александр и отвезет домой. Мое лицо, как и обещали, восстановилось. Еще немного и не скажешь, что оно было столь ужасным. Напоминает о случившемся только рассекающий весь висок шрам, но его не видно за сильно отросшими волосами. Как и не видно больше блеска в моих глазах. Я стал роботом. Поел, поспал, сел, встал. Все теперь для меня бессмысленно без тебя. - О, вижу ты уже собран. Я рад, - крепкие объятия отца, откровенная улыбка, и он берет сумку с моими вещами, – пойдём, машина ждет. Я молчу, только киваю. Последний раз окидываю взглядом палату, в которой я провел долгих, невыносимо мучительных, два месяца, и покидаю ее без сожаления. Вот я и дома. Все тут как прежде, обстановка, служанки, которые рады меня видеть и жарко приветствуют. Все на своих местах, ничего не изменилось, только здесь больше нет тебя. Нет твоего смеха, голоса, дурачеств, нет любящих глаз, от которых воздух накалялся до предела, обжигая тело. Самого главного - больше нет. Александр снова что-то говорит, отдает приказы, а я хочу одного – тишины. - Я хочу побыть один, - ледяным тоном, холодным, как осколки льда, говорю я и иду на второй этаж, в Димкину комнату. Александр за мной не идет, понимает, он сейчас лишний. Мне нужно время. Твоя комната пустая. В ней уже давно поселилась тишина и одиночество. Одиноко висят в шкафу вешалки, зияют пустыми дырами полки. Но стены всё еще хранят твой запах, твой особый аромат, который я втягиваю в себя, вдыхаю полной грудью. Я плотно прикрываю за собой дверь комнаты и опускаюсь на колени, на белый ковер, тот самый, на котором стонал ты, впиваясь своими пальцами в мягкий, пушистый ворс. На тот ковер, где зарождалась наша любовь, и который до сих пор хранит тепло наших тел. Провожу по нему ладонью, поглаживаю, и чувствую, как из глаз начинают литься слезы. Я не умею плакать, я давно этого не делал, и злюсь сам на себя, за свою слабость. Я резко смахиваю теплые, соленые капли пальцами, стираю с подбородка, но на их месте появляются все новые и новые. Их уже не остановить, как и мой протяжный вой – вой души, разорванной в клочья. Души, разбитой на осколки.