Жнец Дэртон-Бриджа

Мордериго

      Весь оставшийся вечер я хожу по дому, как сомнамбула. Заплаканная, униженная и уничтоженная сомнамбула. Дело не в том, что мне больно из-за того, что у Тайсона и Дженкинса опять случился приступ гомофобии, сопровождаемый, как обычно, попыткой убить меня.       Просто Робер это все видел. И вот это самое хреновое.       Я изо всех сил пытаюсь отвлечься от происшедшего. Мне стыдно перед новым преподом, будто это я избил какого-то студента, а не был жертвой. Хорошо еще, что он не успел увидеть рисунок. Так я бы никогда не отмылся от позора.       Я стаскиваю частично уляпанную кровью одежду, завязываю волосы в нелепый пучок, натягиваю домашние штаны из какой-то очень мягкой ткани, похожей на ту, из которой делают пижамы, и иду перекусить. Мне хватило курицы с рисом, чтобы поужинать, после чего я решаю погреть попкорн и посмотреть то, что наксерил в библиотеке.       Я ставлю попкорн в микроволновку, слушая, как он чпокает, и иду в коридор. Свои распечатки я так и оставил в сумке. Вынув их, я иду в гостиную, и кладу их на журнальный столик. Начинаю листать. Самым примечательным мне пока кажется выпускной альбом того года. Я беру копию и начинаю всматриваться в лица.       Большинство из них мне незнакомы, но я легко узнаю стоявших в центре Роджера Бримана и Ригана де Мотье. Роджера я лично никогда не видел, но мне хватило фотографий из газет и журналов, чтобы я смог опознать его. Он высокий и самоуверенный, с шапкой темных волос и дурацкой ухмылкой. Риган же представляет собой сочетание длинного носа и понтов. Возле него ютится Шрам — какой-то костлявый и нескладный, никто не думал, что из него вырастет что-то крепкое и мощное, одетое в полицейскую форму. Рубец, давший кличку, был у него еще в школьные годы. Я продолжаю рассматривать ребят. Бенни Клиган стоял через два человека от компании в центре. Крайним справа замечаю Робера — он был довольно высокий и очень худой, но, очевидно, стеснялся и из-за этого сильно сутулился. Сейчас он, к счастью, так не делает.       Еще несколько лиц показались мне смутно знакомыми, но точно я их вспомнить не мог. Наверное, попадались в прессе, которую я пока читал только мельком. Я слышал от Робера, что смертей было несколько, но подробно читал пока только про Роджера. Информации слишком много. Подписи к фото в альбоме мне мало что говорили, я даже не помню, видел ли я их в газетах. Надо бы проверить…       Тут попкорн заканчивает стрелять, и я откладываю бумаги и иду на кухню. Фу, ну и вонища! Попкорн в магазине последнее время попадается только сырный, а этот всегда пахнет так, будто в упаковку кто-то напердел. Может, это и правда, и работники фабрики так выражают протест против мизерных зарплат и жестких условий работы?.. Морщась, я вынимаю пакет, раскрываю его и высыпаю попкорн в миску.       Звонок в дверь.       Это еще кто?       Лакомясь по пути попкорном, я прохожу в коридор.       Интересно, это курьер? Я вроде ничего не заказывал. Но по ошибке прийти могли. У нас тут много похожих домов. Открываю дверь.       Робер де Сабле.       — Здравствуйте, — обалдеваю я.       Класс. Робер де Сабле и я, полуголый и в спортивных штанах. Нежно-сиреневых, в единорожку. Словно читая мои мысли, он после паузы выдает:       — Милые штаны.       Я краснею.       — Может, пройдете? — нерешительно предлагаю ему. Он кивает. Я не знаю, зачем я его пускаю — если он что-то принес или хочет сказать, он может сделать это за дверью. Обычно я куда более недоверчив и необщителен. Но с Робером это происходит так легко, как будто я встречаю старого приятеля. Так я мог пустить разве что Бриджет, знакомых со съемочной площадки или из ЛГБТ-сообщества. Но все они, кроме Бриджет, приезжали ко мне редко. Я закрываю за моим преподом дверь и провожаю его в гостиную. Он медленно садится на диван. Я рвусь ему помочь, но он меня останавливает. Тогда мне остается только сесть напротив.       — Извините, что я… ну… в штанах этих, — сбивчиво бормочу я. — Не ждал, что вы придете. Вы… вы по какому поводу?       — Пришел справиться о вашем самочувствии и заодно кое-что принести.       — Не стоило, — я почувствовал, как щеки предательски краснеют. — Подумаешь, не первый раз…       Я рефлекторно трогаю губу. Она все еще опухшая и поднывает.       — Я звонил, но вы не ответили.       Ох, ну конечно. Я кинул телефон в спальне, когда пришел, и с тех пор забыл о нем. А телефон у меня обычно стоит на виброрежиме.       — Я не слышал звонок, — объясняю я.       — Я забеспокоился, поэтому решил приехать, — Робер как-то смущается и опять проводит рукой по волосам. — Я узнал, что… э-э-э… вы один, и поэтому надо проконтролировать, все ли с вами в порядке.       Я знаю, что он хочет сказать. Что он узнал, что я сирота. Хорошо хоть, что он имеет достаточно такта, чтобы не напоминать мне лишний раз, что я никому не нужен.       — Спасибо, я того не стою, — мне правда очень неловко. — Хотите что-нибудь? Кофе?       — Да нет, не стоит. Я выполнил миссию, можно идти домой. Не стоит лишний раз злоупотреблять вашим гостеприимством.       Почему он говорит так официально? День назад, утром, мы с ним так легко общались, будто не было между нами пропасти ученик-профессор, и мне это нравилось. Субординация смущает и его, и меня, и мне даже кажется, что ему она мешает больше.       — Вам было так тяжело идти пешком, надо же отдохнуть, — сбивчиво бормочу я.       — Хорошо, давайте кофе, — он рассмеялся.       Я иду на кухню, наливаю воду в бак кофемашины, и вдруг вспоминаю, что не спросил, какой кофе он хочет. Когда я возвращаюсь, то замечаю, что он увидел мои ксерокопии.       — Вы так интересуетесь моим годом выпуска, — он поднимает глаза.       — Есть немного, — я смущенно ухмыляюсь. — Я забыл спросить, вам кофе с молоком или без? Ну, то есть, у меня машина, и…       — Немножко каппучино, если можно, — он улыбается так обворожительно, что у меня по коже пробегают мурашки. Я возвращаюсь к кофеварке, выполняю его заказ и дополнительно беру с собой тертый шоколад и взбитые сливки, если вдруг он захочет.       — О, как мило, — он оживляется, увидев блюдечко с шоколадом и посыпает им кофе. Кидает на меня быстрый взгляд и вдруг берет эту самую ксерокопию альбома:       — Я помню день, когда нас снимали. Роджер тогда сказал, что Имельда должна стоять рядом с ним.       — Кто такая Имельда?       — «Первая девушка» нашей группы.       Он указывает сначала на Имельду, потом на подпись к ней. Я заинтересованно подсаживаюсь к нему. У девушки длинные светлые волосы, которые она держала черным ободком в полоску, короткая юбка и кеды с высокими носками, как у чирлидерши. На шее висело маленькое украшение, которое можно было заметить разве что по камушку — цепочка была настолько тонкой, что на черно-белой ксерокопии ее не было видно.       — У фотографа сначала что-то долго не ладилось, — продолжает Робер. — К тому же Шрам и Бесси пришли не в универских куртках, а в чем попало.       — Я заметил, — смеюсь я.       — Имельда десять раз просила переснять, потому что не было видно ее колье. Из-за колье она, кстати, потом рассталась с Роджером — не хотела рассказывать, кто ей его подарил. Я об этом случайно узнал — слышал, как они ссорились в пустой аудитории. Я никому не говорил, но после ее убийства все узнали, что он не дарил ей колье.       — Ее убили?       — Да. Ее труп нашли в старом парке аттракционов, — кивает Робер и отхлебывает кофе. — Вкусный каппучино.       — Машинка старалась ради вас.       Он смеется, и я улыбаюсь, довольный, что доставил ему удовольствие.       — Кто такая Бесси? — я возвращаю его к теме. Он явно может рассказать побольше, чем есть в статьях.       — Местная бунтарка. Встречалась сначала с Риганом, потом с Говардом. Вот Бесси Джинглес, — он показал на третью слева девушку. У нее были два хвостика, короткая джинсовая куртка, почти как та, которую носила Бриджет, и рваные джинсы. В оригинале альбома было цветное фото, и на нем было видно, что она смуглая. Она действительно во многом напоминала мою подругу, только у нее волосы были светлые, наверное, крашеные.       — А с Бесси что случилось? — я подначиваю его на шутку.       — Ничего, — Робер пожимает плечами. — Она всегда считала наш город тупой дырой и уехала при первой же возможности.       — Расскажите про Бенни или про Имельду, — попросил я. — Как ее нашли?       — Про Имельду я знаю не больше вашего. Последний раз ее видели, как она шла поздно вечером с каким-то парнем в сторону парка аттракционов. Там, если и работает что-то в одиннадцать часов, то только комната страха — она закрывалась позже всего. Хотя она и ее дружок могли идти к каким-нибудь своим друзьям — в парке аттракционов работает много молодежи, и в их служебке часто ошиваются какие-то левые подростки.       Меня позабавило, что Робер расслабился и немного заговорил на сленге, и я захихикал. Он тепло улыбнулся мне, и продолжил:       — Да, там ребята часто общаются, пьют газировку, целуются и творят еще невесть что. Так что это никому не показалось странным, что они идут туда почти под закрытие.       — А сейчас, кстати, кажется, что молодежи в Дэртон-Бридже почти нет, — замечаю я.       — Да нет, это всегда так казалось — в основном потому, что у нас вечно идет дождь. Мы оба смеемся. Да, дни, когда в нашем городе сухо, можно пересчитать по пальцам.       — Или потому, что все пытаются отсюда уехать, — фыркаю я. — Я тоже иногда уезжаю — по работе.       — А еще многие тут вечно чем-то заняты, то университетом, то подработкой, так что в том, что Имельда шла куда-то вечером, не было как раз ничего удивительного.       — А что за парень был?       — Я не знаю, я сам его не видел. В газетах писали, что просто какой-то чувак в кепке, высокий, и все.       Я отмечаю про себя, что надо будет подробно об этом почитать.       — А дальше?       — Ну дальше просто то, что ее нашли в парке уже без этого колье, но с ленточкой. И все, больше я ничего не знаю, — молодой преподаватель пожимает плечами. Я решаю его больше не мучить и спрашиваю про Бенни.       — Ну, судьба вашего тренера вам известна.       — Я не про это. Каким он был?       — Ну… — Робер неопределенно пожимает плечами. — Зацикленном на спорте, но туповатым.       — Ну как и сейчас, — я смеюсь, и он подхватывает.       — Но, несмотря на это, он входил в «элитку» нашей группы. Роджер и Имельда были там же. Собственно, они ее и основали. А Бенни просто часто занимал первые места на всяких соревнованиях, и поэтому его взяли. Ну, и, может быть, потому что он качок и вступать с ним в конфликты травмоопасно.       Я хихикаю и беру попкорн, который уже начинает остывать. Робер невольно повторяет за мной, и я подвигаю к нему мисочку, чтобы он не думал, что мне для него жалко.       — Сырный — мой любимый, — отмечает он.       — Вонючий только, поэтому я люблю соленый, — я закидываю в рот еще несколько штук. Мы улыбаемся друг другу и продолжаем разговор:       — Временами в нашу элиту что-то вселялось, потому что они начинали устраивать тупые розыгрыши в стиле старшеклассников из дебильной школы. Бенни любил подкладывать куриные головы или делать еще что-то такое, — Робер нервно приглаживает волосы. — Чтобы попасть в «элитку», нужно было отличаться. Вот Бенни и отличался.       Я морщусь.       — Ненавижу таких.       — Ну он вроде поумнел с тех пор, — пожимает плечами Робер. — Я стараюсь не заострять внимание на недостатках человека, если, конечно, они не во вред другим людям.       — От этих тупых розыгрышей сомнительная польза.       — Да, особенно, когда в качестве жертвы розыгрыша — ты, — он грустно улыбается. Резкое тепло обжигает меня — я вдруг замечаю, что сочувственно положил свою руку на его, желая ободрить, и стыдливо отдергиваю ее.       — Что он с вами сделал? — быстро спрашиваю я, пряча руки под стол, чтобы ненароком еще раз не коснуться его.       — Что бы он ни сделал, самое страшное — уже позади, — он пожимает плечами. — Тем более, что по сравнению с тем адом, который начался в моей жизни, это было сущей ерундой.       Я пристально смотрю на него, отчаянно желая узнать, что же все-таки с ним сделали, но боясь излишне давить на него. Было видно, что воспоминания доставляют ему дискомфорт. Он кидает на меня неуверенный взгляд, и я отвожу глаза, чтобы его не смущать. Он кивает, и мне кажется, что это кивок благодарности за то, что я от него отстаю.       — В целом, я не сержусь на то, что произошло, — ровно говорит он. — Не у всех рано встают мозги на место, и не у всех это вообще случается, но я рад, что Бенни хоть немного поумнел. Тем более, об этом не стоит беспокоиться — бедняги Бенни все равно больше нет, ни к чему теперь на него злиться.       — Вы очень великодушный человек, — вырывается у меня. Он коротко улыбается, и я прям чувствую, как ему становится легче.       — Да нет, я просто… — он засмущался. Я ничего не говорю, просто любуюсь им и от этого вхожу в какой-то транс. Он неловко поеживается. Я уже подумываю, чтобы принести ему плед, и заодно самому надеть футболку, как вдруг меня отвлекает от мыслей раскат грома. Словно по команде, мы разворачиваем головы в сторону окна.       — Ого, как хлещет, — отмечает Робер. Крупные капли дождя падают по стеклу и бегут вниз. — Кажется, мне пора, а то он совсем полоскать будет.       Я не хочу, чтобы он уходил, но не могу возразить. Он направляется в коридор и надевает еще влажную куртку. Снова бахает раскат грома.       — Подождите, не выходите пока, я отвезу вас на машине, — я бегу наверх, чтобы закрыть форточки и переодеться. Мимоходом заглядываю в окно — ветки уже до того колышутся, будто их шарахнули током и они ожили. Я знаю, что еще немного, и они, сломанные, могут начать вихрем носиться по городу, и тогда на улице станет просто опасно. Поэтому надо спешить и побыстрее отвезти Робера домой. Я быстро скидываю домашние штаны и надеваю плотные брюки с кучей карманов, после чего набрасываю куртку на голое тело и бегу вниз.       — Кстати, де Кенуа, я ведь пришел еще и затем, чтобы отдать кое-что, совсем забыл, — он протягивает мне ворох бумаг в пластиковом пакете с зип-застежкой, в которых обычно хранят улики. Я открываю пакет и шуршу бумагами:       — Это же просто мои ксерокопии газет, ради них не стоило идти ко мне, — я смотрю на него с легким укором, не одобряя, что он нагружал ногу из-за меня.       — Помимо этого тут еще и часть вашего домашнего проекта по истории искусств, а это явно нужно вам сегодня, — он коварно улыбается. — Нет, честно, я до последнего думал, что вы вернетесь в мою аудиторию, но вы так и не пришли.       Я чувствую неловкость.       Снова бабахнуло. Мы вздрагиваем, но все-таки обуваемся и выходим на крыльцо. Дождь уже полощет так, что дороги превратились в небольшие ручейки.       — Успеем быстро добежать?       Вместо ответа мимо пролетает большая ветка, сопровождаемая кучей мусора, и ударяется в обшивку моего дома.       — Ясно, не стоит. Что делать будем?       — Оставайтесь у меня на ночь, — эти слова я будто слышу из чужих уст и изо всех сил надеюсь, что не краснею. Робер нерешительно мнется — я по его глазам вижу, как ему не хочется стеснять меня, но при этом он понимает, что в попытке добежать до гаража он подвергнет опасности наши жизни. Когда дождь становится настолько сильным, что от него не спасает уже крыша козырька, поскольку ветер любезно помогает ему проникать со стороны, Робер нерешительно кивает, и мы входим внутрь.       Дождь все чавкает за окном, пока мы переодеваемся. Я приношу Роберу халат и пижамные штаны. Он выше меня на голову, а то и на две, поэтому штаны нелепо задираются над его лодыжками, на которые я невольно залипаю. Они у него худые и тонкие, как у подростка. В моих вещах он вообще в принципе похож на пятнадцатилетнего пацана, который носит шмот, из которого вырос.       — А у вас тут прохладно, — отмечает он.       — Я знаю. Внизу холоднее, чем наверху.       Он усаживается на диван, за которым мы рассматривали фото из его выпускного альбома, будто бы намекая, что хочет продолжить.       — Пойдемте наверх, — предлагаю я и киваю в сторону лестницы. — Здесь и в правду очень холодно.       Как бы мне ни хочется обсуждать дальше бывших сокурсников Робера, я понимаю, что надо дать ему паузу. Тем более, что на первом этаже действительно становится все холоднее. Посовещавшись, мы уходим наверх: Робер несет мой ноутбук, который постоянно кочует с верхнего этажа на нижний, а я беру поднос с двумя чашками какао и вкусностями.       — Давайте займемся лучше чем-нибудь приятным, — говорю я, когда он устраивается поудобнее на моей кровати. Я вынимаю из шкафа пледы, мы укутываемся, и я предлагаю ему что-нибудь посмотреть.       — Может, «Твин Пикс»?       — Я смотрел его, давайте лучше «Сосны».       — Я еще книгу не читал…       Какое-то время мы спорим, посмеиваясь. А потом вдруг Робер выдает:       — Может, «Тьму»?       — Это же один из моих любимых!       Мы усаживаемся поудобнее, я заворачиваюсь в одеяло, а он — в плед. Я сам не замечаю, как расслабляюсь и медленно стекаю сначала на подушку, которую подсунул нам под спины, а потом и вовсе медленно оползаю и укладываюсь на что-то теплое, мягкое и острое одновременно.       Сериал закручивает нас в водоворот не совсем понятных событий. Поскольку я его смотрел, я начинаю просто успокаиваться и даже почти дремать. Я еще не сплю, но реальность уже осознаю плохо. Робер бормочет что-то, и я пытаюсь уловить, что именно. Фраза, которую он произносит, кажется мне знакомой, но я слишком залипший, чтобы понять, где я видел или слышал хотя бы ее часть. А я ведь точно знаю, что я видел, но не знаю где.       От этого я вздрагиваю.       Я очухиваюсь только тогда, когда выпитый какао начинает давить мне на мочевой пузырь, после чего я иду в туалет. Выпрямившись возле унитаза в стойке, я под шум струи улавливаю похожие на накипь мысли и воспоминания. Точнее пытаюсь уловить.       Робер показывает пальцем в экран и говорит несколько неразборчиво, потому что жует:       — Смофрифе, прямо как Мэфиф Фифни…       И после этого я вздрагиваю, начиная медленно приходить в себя.       Мэрвил Тифлани? Мэстерс Глиффани? Морис Тихий?       Это явно какое-то важное имя, иначе я бы вообще не обратил на него внимания… А, вспомнил!       Мэррис Тиффани.       Осталось только вспомнить, где именно оно мне встречалось…