Жнец Дэртон-Бриджа

Мордериго

      Я сижу на диване у себя дома, вытянув руки и ноги. Бриджет и Робер носятся вокруг меня с аптечкой и вонючими жидкостями. Меня слегка потрясывает и тошнит, но я стараюсь делать вид, что все о’кей. Это сложно, но приходится, учитывая, что предстоит пытка по обработке моих ран.       — Да перестаньте вы оба, — я снова слабо пытаюсь остановить этих двух горе-лекарей. — Все нормально со мной!       — Мордериго, твою налево! Тебе напомнить, что произошло? Ты прокатился кубарем со склона и впилился в оградку! Посмотри на свои руки! И на ногу посмотри! — Бриджет останавливается и сердито смотрит на меня.       — Да я не знал, что там эта сраная яма! — возмущаюсь я. Но меня радует, что Бриджет и Робер хотя бы не упрекают меня в том, что своим феерическим кувырком я упустил Бесси.       — Так, тихо, не ругайтесь, — услышав, что мы спорим, он приходит из ванной и заодно приносит тазик чистой воды. У меня на руках колотые раны из-за того, что, налетев на оградку, я насадился руками на небольшие пики, когда попытался затормозить, выставив ладони вперед. Ладони благополучно прошли выше оградки, а вот предплечья продрало о пики, которые в них и остались. Потрясающе. Увидев таз, я морщусь. Опять промывание!       — Может, не надо?       — Мордериго! — Робер строго смотрит на меня, и они начинают приступать к адовой процедуре.       — Я сознание могу потерять.       Я не шучу и не драматизирую. Действительно ведь потеряю от вида и запаха своей крови.       — Цыц! — велит Бриджет, садится на табуретку и… ой-уй-уй-а-а-а-а!       Грязь с меня уже смыта еще с прошлым заходом, но легче не становится. Теперь в меня заливают всякие прозрачные щиплющие жидкости, которые заставляют меня скулить.       — Так, пока отдохните, подождем, пока остановится кровь, — командует Робер. Бриджет отлипает от моей руки и встает рядом. Робер все еще сидит рядом: — Мордериго, вытяни ногу. Я хочу попробовать прощупать, не сломал ли ты ее.       Я слушаюсь. Вздрагиваю, когда его теплые длинные пальцы касаются моей коленки, но быстро к этому привыкаю. Он делает не больно, в отличие от врачей, он аккуратно и нежно касается моих суставов, проминая кожу. Я расслабляюсь и закрываю глаза.       Клянусь, это самые бережные и нежные руки, которые когда-либо меня касались. И я не хочу, чтобы это прекращалось.       — Вроде просто ушиб, хоть и сильный.       — А вы что, доктор? — я не могу удержаться от подкола и слабо улыбаюсь ему. Запах железа вкрадчиво проникает мне в ноздри, и мне все труднее оставаться в сознании.       — Бриджет, давайте мазь.       — Можно не надо? — молю я, представив, как она будет щипать.       — Надо, — Робер достал из аптечки бинты. Кидаю быстрый взгляд на тазик с розовой от крови водой. Мне становится дурно, и я закрываю глаза.       Снова чувствую на себе волшебные руки. Однако на сей раз сознание удержать не могу — запах крови слишком сильно бьет по мозгам, а перед глазами стоит отвратительный вид воды в тазике, и я проваливаюсь в хорошо знакомую мне черноту.       Вращаюсь в ней, не знаю точно, сколько времени проходит прежде, чем я открываю глаза. Меня все еще тошнит, но я уже лежу на диване, а под головой у меня — подушка-косточка, специальная, чтобы шея отдыхала. На мне плед, который я так и не спустил со второго этажа. Ясно, это Робер постарался. Я поворачиваю голову и вижу его.       — Ну, как вы?       Я неопределенно улыбаюсь. Комната все еще вращается у меня перед глазами. Пытаюсь перевернуться на бок, чтобы лучше видеть Робера, но от этого становится только хуже.       — Не надо дергаться, полежите пока. Доктор, кстати, уже приходил.       — Блин.       Доктор приходил, а у меня капец срач!       — А Бриджет где? — я возвращаюсь в прежнюю позицию, надеясь, что тошнота от этого пройдет. Робер пододвигается поближе со своей табуреткой:       — Я ее домой отправил. Она сделала, что могла, и заслуживает отдых.       — Вы тоже.       — Нет, нет, и не просите. Я не оставлю вас одного в таком состоянии. Как вы, кстати?       — Голова кружится, тошнит, — неохотно признаюсь я. Когда я лежу на спине, комната не так сильно вращается у меня перед глазами.       — Давайте давление измерим. Есть у вас прибор?       — Да, в ванной, в шкафчике.       Он оставляет меня, предупредив, чтобы я не вставал, а сам медленно поднимается наверх. Мне больно смотреть, как он то волочит, то поджимает раненную ногу, стараясь на нее не наступать. Что ж, похоже, теперь мы будем плестись и хромать с ним вдвоем.       Робер возвращается с прибором, надевает на меня нарукавник и включает заурчавший агрегат. Я морщусь от того, что воздух наполняет нарукавник и тем самым делает мне больно. Но он быстро сдувается, и я расслабляюсь.       — Давление в норме. Но пульс до сих пор слабоват.       — Это всегда так бывает, — сообщаю я. — Каждый раз, когда я вижу свою кровь.       — Только свою?       — Угу.       Мы какое-то время молчим, а потом Робер осторожно начинает:       — Нужно, чтобы за вами кто-то присмотрел.       Я не знаю, что ответить. Робер продолжает говорить:       — Я просто не могу вас бросить и уйти, потому что прекрасно знаю, что…       — Что я один, — заканчиваю я и внимательно смотрю на него. Пытаюсь сесть, но тошнота и головокружение заставляют меня снова упасть на диван. Медленно перекатываю голову к потолку. Так комната вроде более-менее перестает крутиться у меня перед глазами.       — Мордериго, я… Я хотел бы остаться, если вы не против. Хотя бы пару часов за вами присмотреть.       Я снова молчу.       — Мне неловко вас заставлять…       Я борюсь с тошнотой.       — Вы совсем бледный.       — Это потому, что я альбинос, — я ухмыляюсь. — Я всегда бледный. Белый.       — Вы стали еще белее, — Робер позволяет себе фыркнуть. Я ничего не отвечаю. Тошнота овладевает мной, и я сползаю с подушки косточки так, чтобы голова была слегка задрана. Я чувствую себя так, будто катаюсь в безумной карусели по гостиной.       — Дать вам какое-нибудь лекарство, чтобы не тошнило?       — Не надо, так хуже будет.       У меня на секунду закладывает уши. Я закрываю глаза, чтобы совладать с качкой, и рефлекторно начинаю мять все, что попадается в мои пальцы. Вдруг я замечаю, что рука моя сползает с одеяла, ловит что-то нежное и твердое одновременно, жмет исступленно и встречает такое же пожатие. Я приоткрываю глаза и вижу, что держу Робера за руку.       Начинаю проваливаться в пустоту. Только спасительная рука держит меня в реальности. Я не соображаю, что делаю, только замечаю мимоходом, что осторожно потираю ее, стискиваю пальцы.       — Все будет хорошо, — шепчет тихий голос, и я растворяюсь в нем. Я закрываю глаза, но все равно вижу обеспокоенное, взволнованное лицо Робера. У него, кажется, даже усики поникли, кончики смотрят вниз. Мне хочется ему верить, но я знаю, что приступ еще продолжается. Я закрываю глаза, сжимаю пальцы чуть сильнее и вдруг встречаю ответ — сначала легкое пожатие, потом поглаживание по тыльной стороне ладоней. Мое сознание катается по бешеной карусели, и сквозь это я чувствую прикосновение теплой, мягкой кожи.       — Мордериго… — Робер тихо зовет меня, но я все равно уношусь от него во тьму.       Тьма потом переходит в тихий сон, где я вижу кладбище, жуткие рожи, бегущую Бесси, которую пытаюсь догнать, но не могу. Она растворяется каждый раз, когда мои руки касаются ее. В очередной раз после такой погони я просыпаюсь с бешено бьющимся сердцем и оглядываюсь.       Я в комнате один. Робера нет. Где он? Не выдержал и ушел? Не стал ждать, когда я приду в себя?       Мои ноги еще ватные, меня еще немного мутит, но в целом больше поводов для обморока нет. Я медленно иду по коридору и попутно заглядываю в окна. Уже темно. Сколько сейчас времени? Я не знаю. Наверное, часов восемь. А может, и два часа ночи. Захожу на кухню. Робер сидит у окна, под приоткрытой форточкой, и смотрит на дождь. Я зябко поеживаюсь — как ему не холодно? На коленях у Робера книга.       — Добрый вечер, — говорю я, и он переводит взгляд с посеревшей от непогоды улицы на меня.       — Привет, — он улыбается. — Как вы себя чувствуете?       — Сносно.       Пауза.       — Сколько времени? — не выдерживаю я.       — Примерно полдесятого.       — Ого… Почему вы не уехали? Вам ведь пора домой.       — Вы серьезно думаете, что я бы вас бросил одного, в бессознательном состоянии? — Робер строго смотрит на меня. Я бы назвал этот взгляд «поверх очков», вот только он не носил их.       — Мне очень неловко, что так получилось.       — Не извиняйтесь. Думаю, любой порядочный человек на моем месте поступил бы также.       — Любой? — я не могу скрыть разочарования в голосе.       — Да. Нельзя отворачиваться от того, кто нуждается в помощи. А вы… Вы особенно заслуживаете ее, де Кенуа.       Я опять чувствую, что начинаю краснеть.       — Хотите кофе или чай? Я смотрю, вы ничего не трогали здесь, пока я был в отключке, наверное, проголодались…       Боже, что я несу?!       — Не откажусь, — он улыбается и слезает с подоконника.       — Латте? — я вынимаю контейнер из кофе-машины и наполняю его водой.       — Давайте.       Я подаю ему готовый латте через пять минут утробного жужжания аппарата и открываю холодильник в мыслях, чем бы угостить Робера.       — Магнитик тоже с единорогом, — отмечает он.       Блин! Заметил-таки!       — Можно я поближе посмотрю?       Я молча снимаю магнитик и протягиваю ему. Робер внимательно изучает единорожка и спрашивает:       — Где купили?       — Нигде. Сам сделал.       Он смотрит на меня лукаво, и мне кажется, я знаю, о чем он думает.       — Если хотите, можете оставить его себе.       Робер улыбается:       — Нет, зачем же я буду вас обирать. Лучше сделайте потом мне какой-нибудь такой, если будет желание, хорошо?       Я чувствую, как у меня горят уши. На миг у меня вдруг возникает перед глазами видение: я сижу, вырезаю и клею всякие распечатки, стикеры и ленты для страничек, как я делал с бабушкой, только вместо нее Робер.       Но этого не будет. Никогда.       Смотрю в пол. Надо срочно выбить это из головы! И воспоминания про вечера с бабушкой тоже! Иначе я совсем расклеюсь. Нельзя быть таким рохлей!       Но я, кажется, по жизни рохля.       — Мордериго? — участливо спрашивает Робер. — Что такое?       — А? — поднимаю глаза. — Да нет, ничего. Задумался просто.       — Вы так резко… — начал он.       — Не обращайте внимания, — я стараюсь улыбаться, чтобы он не думал, что мне стало грустно. — Со мной такое бывает.       — Вы даже на кладбище были веселее.       — Это да, — я усмехаюсь уже по-настоящему, и вспоминаю: — Кстати, о том, что произошло на кладбище. Это была ведь Бесси, да?       — Да, — Робер медленно кивает. — Конечно, она изменилась, но это определенно была она.       — Как вы думаете, что она здесь делает?       — Понятия не имею. Может, узнала, что я приехал и зачем-то решила вернуться?       — Но если она вернулась ради вас, почему убежала? — я наконец достаю из холодильника еду и ставлю ее перед Робером.       — Да, это очень странно, — он берет одну из коробочек, в которой я хранил оставшиеся порции приготовленной еды. Я сажусь напротив и открываю один из контейнеров.       — Мне надо с ней поговорить, — говорю я, отламывая вилкой кусок курицы.       — Мне что-то подсказывает, что она не очень-то настроена на разговор.       — Ей придется быть настроенной, иначе я не отстану, — я ухмыляюсь.       — И где вы планируете ее искать?       — Вариантов много, — я отпил чай. — Отель. Любой пустующий дом. Любой арендованный дом. Ее старый дом. Трейлер. И, наконец…       — Только не говорите, что пойдете туда.       — Мертвый район, — заканчиваю я.       — Боже, — Робер закатывает глаза.       — Я надеюсь, что вы и Риган поможете мне сузить поиски.       — Риган?       — Да. Идея обратить его мешающую энергию в полезную меня не отпускает, — я смеюсь.       — Сейчас вы больше всего похожи на злодея, который разрабатывает коварные планы.       Я отпиваю из кружки.       — Возможно. Но для начала я бы хотел услышать, что вы думаете о причинах, по которым Бесси вернулась.       — Она могла услышать новости об убийствах, — Робер пожимает плечами.       — А что она сделала в прошлый раз после того, как узнала про убийства? Она сбежала сразу же? Вы сказали, что она уехала. Но когда именно?       — После того, как учебный год закончился. Но я смутно помню конкретный момент — мне, знаете ли, было не до этого.       Он грустно улыбается. Я его понимаю — когда тебя арестовывают и едва не сажают за то, чего ты не делал, как-то плевать на то, кто и когда там уехал. Надо будет выяснить конкретнее. Но если Бесси уехала сразу после института… Много ли тех, кто сбежал из Дэртон-Бриджа в этот же день? Вдруг у меня возникает мысль:       — Робер… а кто-нибудь еще уехал сразу после того, как убили Мэрриса Тиффани? Его ведь убили, так?       — Он долгое время считался пропавшим, а потом нашли его труп. С лентой.       — Ясно.       — Вы думаете, кто-то из моих однокашников убил Мэрриса и остальных?       — Такое вполне могло быть, — я поджимаю губы. — Но не буду говорить, что это стопроцентно они, потому что данных все еще мало. Я хочу пока знать ваше мнение, или, может, вы конкретно знаете… Остался ли еще кто-нибудь из «Гарпий», их друзей или еще кого-то в этом роде здесь, в Дэртоне, на все эти пятнадцать лет?       — Вы меня допрашиваете? — он смеется, но потом отвечает серьезно: — Если честно, я думаю, многие остались. Но из них из всех я видел только Бесси, двух небезызвестных нам полицейских — (на этой фразе я фыркаю) — Бенни, которого уже нет, и Дэвида.       — Я спрашиваю, потому что вряд ли узнаю ваших одногруппников на улице, даже если их встречу, — я пожимаю плечами. — А что за Дэвид?       — Был у нас такой паренек, ни во что обычно не влезал. Его фото нет в альбоме, потому что он заболел в тот день. Насколько я знаю, он сейчас священник.       Я вспоминаю образ молодого человека, который аккуратно зачесывал короткие, бежево-рыжие волосы на правый бок, красиво задирал точеный подбородок вверх, когда пел, и внимательно смотрел на меня умными серо-голубыми глазами всякий раз, стоило мне задать ему какой-то вопрос.       — Пастор Рэй? Да ладно? Этот красавчик?       — Значит, он все-таки выбрал второе имя, — Робер хмыкает, но смотрит на меня недовольно. — Да, это он.       — Серьезно? Я хожу к нему на службы и исповеди, обычно по воскресеньям, — признаюсь я, но тут же краснею: — Нет, не потому, что он симпатичный, а потому что…       — Да ладно, он не такой уж и симпатичный, — Робер хмурится. — Он просто…       Меня осеняет мысль:       — И обаятельный, да? — я не могу сдержать змеиной улыбки.       — Ничего не обаятельный, обычный!       Я смеюсь.       — Ничего смешного.       — Хорошо, хорошо, — я поднимаю руки, делая вид, что сдаюсь. — Ближе к делу. Где вы видели… э-э-э… отца Рэя?       — В магазине. Я с ним не разговаривал, я даже не уверен, что он меня тоже видел. И вообще… Ой, а что вы делаете?       Все то время, пока шел разговор об одногруппниках Робера, я рисовал фломастером на салфетке. Я показываю ему две параллельные линии. На них — точки, возле точек одни и те же имена попарно*:       — Систематизирую знания, — говорю я. — Вверху — те, кто тогда уехал. Внизу — те, кто вернулся.       — А это что? — он показывает на соединенные линией точки с одинаковыми именами.       — Это — те, кто остался. Видите? Никуда не уезжали, по вашим словам, сразу после института, Дэвид, Риган и Шрам. Это — я показываю на стрелочку с двумя концами, в разные стороны, которая обычно символизирует увеличение. — Те, кто уехал, но вернулся. Т.е. вы и Бесси. Так вот я хочу… Чтобы вы помогли мне узнать, кто из ваших одногруппников уезжал и вернулся только сейчас, а кто оставался здесь все это время.       Робер хочет что-то сказать, но звук пиликнувшего телефона отвлекает нас.       — Извините, — я беру мобильник и открываю сообщение от скрытого номера.       — Твою мать!       — Что такое?       Я молча протягиваю Роберу телефон. В сообщениях очередное новое фото какой-то стены здания с выбитым куском внешней облицовки. Из этой выбоины виднеются кирпичи. Фото черно-белое, но довольно контрастное. Внизу виднеется доска, которая висит на двух гвоздях — отходит от цоколя.       Мы молча смотрим друг другу в глаза.       — Мне кажется, я догадываюсь, где было сделано это фото, — тихо говорит Робер.       — Мне тоже. И очень надеюсь, что мы оба ошибаемся.