Жнец Дэртон-Бриджа

Мордериго

10 сен, 2018. Пн.

      Будильник предательски пищит, и я откладываю кисточку. Восемь утра. Потягиваюсь — все тело затекло. Иду в ванную и смотрю на свою жалкую физиономию. Почему-то ожидаю увидеть небритость и красные глаза, как с недельного похмелья, но нет. Спускаюсь опять вниз.       Этой ночью я не спал — ссора с Робером до того убила меня, что я после душа долго ворочался, обнимал Дружка и не мог уснуть. Потом я решил, что хватит валяться и злиться то на себя, то на него, и, встав, отправился работать.       Я рисую до того времени, пока будильник не сообщает мне, что пора в универистет. Что ж, у меня теперь есть заготовка для Робериной газеты… Облизываю губы, на которых чувствую вкус газировки и иду наверх.       Как я сегодня буду с ним разговаривать? После такого-то взрыва…       Швыряю в рюкзак блочную тетрадь и папку для своих заметок, потом сажусь и устало утыкаюсь лицом в ладони.       Нет, я просто не могу показаться Роберу. Как я буду с ним общаться? Стыдно ли ему за то, что он взорвался? Я-то ведь не знаю, что чувствую — с одной стороны, я не должен был так беситься. Но и он… Он молчал про то, что женат, а сам сцены ревности мне устраивает! А мне, между прочим, тоже неприятно было узнать, что у него дети!       Расстроенный, я запираю дверь и выезжаю из дома. В этот раз намеренно не сворачиваю во дворы — не хочу встретить еще какого-нибудь Робера с мрачными секретами. Вообще не хочу встречать Робера. Но придется. Я не взял вещи, когда убежал.       Доехав до парковки в ДБУ, я оставляю на ней машину и иду на первую пару. Открываю свой шкафчик и вижу бумажку. Вскрываю ее.       «Мордериго, Приглашаю вас сходить со мной на Фестиваль Осени. Давайте поговорим после совместной пары и выберем время встречи. Буду очень рад, если такой красивый мужчина…»       Я краснею и поднимаю голову от письма, чтобы подождать, пока краска сойдет с лица. Возвращаюсь к чтению.       »…составит мне компанию. Р. Де Сабле».       Да он издевается?! Я в гневе сминаю записку и сую в карман. Потом выкину. Вот же гад, даже не извинился!       Хотя, может, он написал записку в пятницу вечером и подсунул мне после того, как я ушел? Неважно. Надо поговорить с ним. Высижу ли я первую пару? Не знаю. Знаю, что если не поговорю с ним прямо сейчас, то буду нервничать и ерзать во время занятия. Поэтому я плюю на то, что до начала пары остается несколько минут, и, позванивая кожанкой, поднимаюсь в кабинет Робера. Дергаю ручку. Заперто.       Рассерженный, я спускаюсь и занимаю свое место. Вот как мне с ним разговаривать?       На этой паре Бриджет со мной нет, она не выбирала дополнительный курс литературы. Пока мистер Деймос вещает про то, какими великими были эпопеи Гомера, я нервно листаю учебник и пытаюсь сосредоточиться на деле де Сабле, стараясь о нем самом не думать.       И так, что мы имеем?       Засовываю руку в карман и вынимаю оттуда сделанный Робером список и пробегаю его глазами. В принципе, скорее всего, тех кто жил тут постоянно, можно вычеркнуть — будь кто-то из них Жнецом, разве он не попытался бы убить еще кого-то, едва дождавшись, когда шумиха уляжется? Ведь ждать Робера было не обязательно — он мог вообще не вернуться в Дэртон-Бридж. Но он вернулся, и как только это произошло, убийства возобновились.       Рисую дерево в тетради. Ветви напоминают мне, как разветвляется само дело.       Погибает Роджер. Вслед за ним погибает Имельда, потом пропадает Мэррис Тиффани. Его тело находят долгое время спустя. Связаны ли эти происшествия?       Я пишу на ветвях имена погибших.       Черт возьми, я бы многое отдал за то, чтобы узнать, действительно ли Роджер погиб случайно или кто-то намеренно подрезал или как-то испортил страховочную веревку?       Плохо понимая, что делаю, я подымаю руку, намекая на то, что хочу выйти. Мистер Деймос выпускает меня — дает согласный кивок патлатой головой. Я быстро выскальзываю из аудитории, пока он продолжает петь дифирамбы Гомеру. Спускаюсь в актовый зал.       Сейчас там пустота и тишина. Шторы на окнах раздернуты, и актовый зал больше напоминает спортивный. Занавес тоже открыт. Прохаживаюсь по залу в поисках невесть чего. Черт возьми, прошло столько лет! Тут уже все десять раз замыли и поменяли. Впрочем, это не помешает мне хотя бы предположить, как погиб Роджер. Я поднимаюсь на сцену и задираю голову. Надо мной — балки, на которых крепятся задние декорации и освещение. Почти такие же, какие на реальных сценах в ТВ-шоу, только более задрипанные. В принципе на центральную, самую толстую, можно было бы и повесить веревки. Щурю глаза и чуть-чуть отхожу в надежде, что смогу сфокусироваться — проклятая дальнозоркость!       Я вижу мостик, с помощью которого персонал чинит свет или меняет декорации. Может, подняться на него? Да, хорошая идея. Но сначала я попробую еще осмотреть пол. Я смотрел достаточно много детективов и достаточно общался с полицейскими, чтобы знать, что нельзя не осматривать пол. На полу могут быть: разводы, следы замены досок Опускаюсь на колени, будто бы надеясь разглядеть какие-то следы. Разумеется, никаких призрачных отпечатков ног я не вижу, но кое-что все-таки привлекает мое внимание. Я вижу между досками странные потеки — темной красной краски или…. Нет, это не может быть кровь! Может, полы перекрашивали?       Я быстро начинаю ползать взад-вперед по сцене и всматриваться в просветы. Пятно, судя по всему, было только в одном месте. Почти в центре, ближе к помосту, с которого спускаются в зрительный зал спереди. Значит, что-то пролили. Полы менять не стали — только отшкурили. Пятно, скорее всего было узким, значит, краску или (надеюсь, не кровь) еще что-то вылили сверху — остатки есть еще и в качестве небольших пятен на досках. Как художник, я знаю, что краска, которую опрокинут, если она будет стоять на полу, займет большую площадь, чем та, которую плеснут сверху, да еще и, судя по всему, на что-то. Задираю голову и снова смотрю на балку. Да, балка как раз над моей головой. Вполне можно было что-то опрокинуть оттуда.       Если я поднимусь с каким-нибудь биноклем и осмотрю пол сверху, то, возможно, моя теория подтвердится и оттуда что-то вылили.       Почему это кажется мне таким странным? Может, потому что полы так и не поменяли? Но почему?       Нет, конечно, это может быть в силу того, что в университете, как всегда, любят прибедняться и ныть, что не хватает финансирования, попросту забирая часть этого самого финансирования себе в карман, но… Слишком странно.       Встаю на ноги, отхожу к заднему занавесу и осматриваю пол целиком.       Да, действительно, полы не меняли.       Область досок, которые шкурили после того, как на них что-то попало, была чуть светлее, несмотря на нанесенный лак. С сидячих мест в зрительном зале это заметно не было, а вот если стоять на сцене, то вполне себе видно.       И все-таки, почему не поменяли пол?       Объяснение у меня только одно. Краска была пролита непосредственно перед каким-то спектаклем, и перестелить доски частично или полностью бы просто не успели. Но зачем пользоваться краской, если до спектакля мало времени? Все декорации к тому времени должны быть уже или отрисованы, или скачаны на специальный монитор, которого, к слову, тут нет и, похоже, не было никогда. Я сам не раз участвовал в спектаклях, и знаю, что все задники должны быть готовы за неделю до выступления, а в идеале вообще еще до начала репетиций. И рисуется это все либо в подсобке, вход в которую с другой стороны, либо в пустой аудитории, либо дома. Тогда что здесь делает краска? Если это краска… Могла ли это быть бутафорская кровь? Преподы у нас то запрещали ее, то разрешали, но чаще всего, конечно, первое. Если разрешили — то зачем она нужна была на репетиции?       Я должен вернуться сюда с иголкой и чем-то вроде пробирки, чтобы достать образец. Сегодня у меня нет с собой ничего даже похожего на булавку, но даже если бы было — положить соскоб некуда.       Нет, краска или бутафорская кровь тут — это слишком странно.       А может, это у меня паранойя, и я просто прицепился к какой-то фигне? Меряю шагами сцену и думаю. Да, вообще мне надо бы подняться наверх, но лучше я сделаю это, если у меня с собой будет как минимум мобильник, чтобы я мог что-то сфоткать.       — Мистер де Кенуа, что вы тут делаете?       Вздрагиваю, но тут же беру себе в руки:       — Ищу телефон, который выронил, а вы что тут делаете, миссис Фрост?       Она скрещивает руки на груди.       — Я не обязана вам отчитываться, де Кенуа. Насколько я знаю, по расписанию у вас сейчас занятие. Вот и идите на него, а телефон поищете в перерыве.       — Его могут украсть, — я делаю испуганные глаза.       — Что ж, это ваши проблемы. Отправляйтесь на пару, ясно вам? Вы же не хотите взыскания?       Я подчиняюсь, обещая себе, что еще вернусь. Но сразу не ухожу — замираю возле двери и украдкой смотрю, что она будет делать. Ректор просто смотрит на сцену, все так же скрестив руки на груди, и что-то бормочет. Может, решает, что все-таки часть балок тут надо заменить или и вовсе все-таки повесить экран, как все нормальные люди делают? Неважно. Вслух она ничего не говорит, и я разочарованно ухожу.       Сажусь на свое место.       — Мы вас потеряли, де Кенуа.       — Я еще попить сходил, чтобы время зря не терять, — отвечаю я под смешки окружающих. Деймос остается доволен этим ответом и продолжает пару. Я периодически слушаю его замечания по поводу Гомера, отвлекаясь только на мысли о краске и Робере. Ну, Робер! Вот змей!       Разворачиваю его послание и перечитываю.       А может, все-таки сходить с ним? Если мы помиримся? Я надеюсь, что да. Робер милый.       Да, мне очень внезапно приходит мысль, что он милый. Как я могу думать об этом после вчерашнего? Не знаю. Но вчера я и сам-то был… не очень.       "…Буду очень рад, если такой красивый мужчина составит мне компанию…" — снова перечитываю я и начинаю краснеть. Образ парня с волнистыми золотистыми волосами встает у меня перед глазами — я пялюсь на бумажку, будто пьяный. Интересно, Робер хочет пригласить меня, потому что ему нравится моя внешность или я в принципе его привлекаю, и он не знает, как отвесить комплимент?       — Эй, пидорас! Тебя! — мне в лицо прилетает бумажка. Я дергаюсь и смотрю сначала на отправителя, потом на мистера Деймоса. Незнакомый мне парень в футболке с Шелдоном из сериала «Теория большого взрыва» криво ухмыляется и встряхивает патлами. Он напоминает Каллена Кинга, но больше похож на худшую его версию. Ту, в которую бахнули кучку отвратительной примеси Ригана де Мотье — даже космы падают на сторону, как у моего знакомого копа. Он никогда прежде не задирал меня особо, только звал гомиком, пидарюгой и прочими словами, которые я регулярно слышу от остальных. Я сержусь, но игнорирую его обзывательство, тем более, что он настойчиво кивает в сторону преподавателя. Я поворачиваюсь к доске и улыбаюсь.       — Что именно пообещал Полифем Одиссею в качестве награды?       Детский сад. Это же все знают, нет?       — Съесть последним, — мило скалюсь я. — Если вам интересно, я могу всю «Одиссею» пересказать, но вы же не хотите лишиться удовольствия?       — Верно подмечено, де Кенуа. Давайте пару вопросов, чтобы я убедился, что вы знаете материал, хорошо?       — Но у меня есть условия, — выдаю я, поражаясь собственной наглости. — Я взамен хочу тоже кое-что спросить у вас, можно?       — Да, конечно. Особенно если это касается истории зарубежной литературы.       — О, да. Касается, — ухмыляюсь.       — Хорошо, тогда вопрос первый: окончание какой войны затрагивает «Одиссея»?       — Троянской.       — Сколько всего было приключений у главного героя?       — Девять, — я скалю зубы. Если Деймос надеется меня подловить, он заранее проиграл — в детстве я очень часто смотрел мультик 98го года по мотивам поэмы, который побудил меня почитать первоисточник. Деймос особенно никогда не унижает меня, но показывать свое превосходство перед студентами любит. Мне же нужно особенно держать руку на пульсе — мое положение среди остальных студентов и преподавателей куда более шаткое, чем стул, на коем занимались любовью борцы сумо.       — Как долго Пенелопа обманывала женихов?       — Три года.       Мистер Деймос довольно цыкает. Я смотрю на его губы, будто смазанные маслом. Он вечно облизывается, словно похотливый бес, и от этого губы постоянно блестят.       — Хорошо, де Кенуа. Что ж, можете задавать свои вопросы.       — Вы помните постановку, которую «Гарпии» делали в 2003м?       — Да, конечно. Это был «Майор Андре»*.       — Тогда зачем «Гарпиям» нужна была бутафорская кровь? В этой книге нет кровавых сцен, только повешение.       Деймос мнется и облизывает губы. Он выдерживает паузу, а потом произносит:       — Знаете, я не думаю, что будет корректно об этом с вами говорить.       Хмуро смотрю на него:       — Значит, кровь нужна была не для спектакля?       — Ближе к теме, де Кенуа! Или вы задаете вопросы по литературе, или молчите.       Я решаю замолчать — Деймос облизывает губы чаще, чем три раза в минуту, а это значит, что он уже опасно нервничает и злиться. Но его отговорка нервирует меня — если он молчит, значит, на сцене произошло что-то такое, о чем просто так преподаватели не заговорят. Скорее всего, это было чем-то «порочащим облик университета», как у нас любят говорить. Интересно, гугл мне что-нибудь выдаст, если я вобью?       До конца пары остается минут пятнадцать, если часы над дверями правильно шли. Я все размышляю, нарочито игнорируя взгляды и шепотки. Да, да, я открыл рот, поздравляю вас. Что мне теперь, вообще ничем не интересоваться? И парень этот еще, на Каллена похожий, так пялится и хихикает…       Как же порой я ненавижу общество в целом.       Еле дождавшись конца пары, первым встаю и выхожу. Я и так взвинченный и злой, а мне еще поговорить с Робером, что нервирует и злит меня только сильнее. Поднимаюсь в кабинет.       Робер сидит один и увлеченно читает что-то с бумажки. Хмуро здороваюсь с ним, а потом подхожу, распрямляю записку и кладу ему на стол.       — О, Мордериго, доброе утро… — он улыбается мне ласково и виновато, а потом видит бумажку. — А я как раз хотел спросить…       — Что? — я говорю нарочито сухо, пусть видит, что я злюсь. Я специально не стал его сегодня подбрасывать до университета, пусть платит за такси. Впрочем, он мне и не звонил — понимал, что я обижен.       — Я получил от вас записку и подумал, что вы… ну… не сердитесь на меня и рады меня видеть, и…       Меня охватывает смутное подозрение.       — Дайте сюда, — протягиваю руку и отбираю у Робера письмо, которое он читал. В нем то же самое, что и в моем, только имена местами поменялись. Остальные слова были абсолютно идентичными.       — Бриджет! — бессильно ору я в пустоту. Мой препод озадаченно смотрит на меня. Сую свою записку якобы от Робера ему:       — Видите?       — Я этого не писал. Я бы… — он смутился. — Я бы вряд ли решился, особенно после вчерашнего.       — Вот и прекрасно, — разрываю записки и кидаю в мусорку. — Мы друг друга не приглашали, мы не хотим друг друга видеть, мы друг другу ничего не должны. Все!       Направляюсь к выходу. Злость клокочет во мне еще больше. Нет уж, больше я на пары к нему не приду. И вообще скину** его занятия из расписания.       — Мордериго, стойте!       Он окликает меня, когда я уже открываю дверь. С одной стороны, мне хочется с вызовом хлопнуть и уйти, но я понимаю, что в глубине души молил, чтоб он поговорил со мной. И он хочет поговорить. Я вижу.       Мне сдавливает грудь, сдавливает горло.       Я должен с ним поговорить. Потому лишь, что он единственный, кроме Бриджет, для кого я не какой-то греховный кусок дерьма, потому что кто-то решил, что такие, как я — больные и неправильные? Почему? Почему я даю ему шанс?       Что-то душит меня, и я давлюсь, будто сейчас заплачу. Я закрываю дверь, но не поворачиваюсь. Просто стою, как дурак.       — Мордериго, пожалуйста.       Я знаю, что он хочет попросить дать ему шанс.       — Мордериго, я бы очень хотел вас пригласить на праздник, — тихо говорит Робер, и это заставляет меня медленно повернуться. Он нервно приглаживает волосы. Я смотрю на него и молчу.       — Если бы не наша ссора и не записка Бриджет, я бы никогда не сказал это вслух.       — Зачем я вам? Почему не пойдете с женой, а? — выплевываю яд.       — Мордериго, — он пытается меня перебить, но меня несет:       — Почему она и ваши дети не занимаются этим делом? Почему вы с ними не таскаетесь?       — Мордериго! — Робер повышает голос, но я перекрикиваю его.       — Почему я должен с вами куда-то идти, если я для таких, как вы просто кусок дерьма? Почему не они…       — Мордериго, я развелся! — рявкает он, и мы оба замолкаем.       — Я приехал сюда, чтобы начать новую жизнь после развода, — тихо говорит он. — Новую старую жизнь.       — Почему сразу мне не сказали?       — Зачем, ведь моя семья меня… вычеркнула? — он поднимает брови. Я делаю пару шагов к нему.       — Нельзя скрывать такие вещи.       — Я хочу провести с вами время, если вы не против. Нам же нравилось… ну…       — Нравилось, — киваю. — А потом ко мне пристал Рэй, и я узнал, что вы были в браке.       — Мой брак в прошлом, а Рэй в настоящем.       — Рэй тоже в прошлом. Вы еще поревнуйте к отношениям, которые у меня были сто лет назад, — горько усмехаюсь я.       — Ну если вы так хотите… — он улыбается.       — Нет, не хочу, — я тоже начинаю лыбиться, как идиот, и иду к нему навстречу.       — Простите меня.       — Прощу, если вы кое-что признаете.       Он шутливо закатывает глаза:       — Да, я хочу, чтобы вы гуляли только со мной и больше не целовались с Рэем.       Почему я краснею?       Хочу подколоть его еще, но вместо этого бросаю:       — В среду сразу после пар, на парковке. И не опаздывать!       И я выпархиваю из аудитории до того, как он успеет что-то сказать.