Жнец Дэртон-Бриджа

11 сент, 2018. Вт.

Робер

      Весь город гудел от предстоящего праздника. Куда бы я ни пошел, все шептались о том, кого пригласят, что подарят, что съедят. Почему-то у меня это вызывало только чувство неловкости: я будто тут лишний. Я даже не знаю, что именно вычеркивало меня, выносило за скобки в этой общей суете: то, что я уезжал на пятнадцать лет, или то, что моя репутация была безнадежно загублена убийством, которое я не совершал. Хотя и раньше она была не ахти, но хотя бы на меня не косились так, будто это я вырезал половину города. Впрочем, они ведь действительно так думали.       С их стороны мое возвращение сюда было неслыханной дерзостью. Но остальные преподаватели, студенты, все они были еще не в курсе о мой главной дерзости — я пойду на Фестиваль Осени с Мордериго де Кенуа.       Этот факт несколько заставлял меня нервничать, и весь день я отчаянно пытался найти этому причину.       Потому что я боялся тупо выглядеть? Но на новые вещи не так уж и проблемно потратиться. Тем более, что я уже присмотрел, что купить и надеть. Конечно, было бы проще, если бы мой чемодан вернулся, но этого, несмотря на мои звонки и жалобы, пока не предвиделось.       Потому что мне нечего ему дарить? Да в принципе есть чего — пакетик со скотчами и наклейками его порадует. Хотя, конечно, это выглядит как-то мелковато. Я бы купил еще что-нибудь, но не знаю, что. Все мысли, которые были у меня по этому поводу, я отметал.       Потому что все будут пялиться на него и на меня? Возможно. Но люди и так ненавидели нас, зачем нам в таком случае отказывать друг другу в компании?       Потому что я впервые буду гулять с другим мужчиной? И что? Мы же просто будем гулять. Без каких-либо других мыслей. Просто гулять. Как друзья. Преподавателю ведь дружить со студентом не запрещено? Вроде еще пока нет.       Несмотря на мои попытки себя успокоить, я все равно весь день изводился. Утром Мордериго заехал за мной, но вид у него был какой-то унылый и подавленный. Это меня обеспокоило, но я решился только на дежурное:       — Что-то случилось?       Де Кенуа поджал губы и печально посмотрел куда-то вниз:       — Нет, ничего. Просто ерунда всякая вспоминается.       — Забудьте о ней. Парню в такой классной кожанке нельзя грустить, — ляпнул я, но он смущенно заулыбался. По нему все равно было видно, что ему неловко и тоскливо, и я хотел его порасспрашивать, но боялся, что перегну палку, и он замкнется.       Мы ехали молча полдороги, а потом он вдруг спросил:       — Вы когда-нибудь совершали поступки, за которые вам было стыдно, но в те минуты, когда вы это делали, вы были уверены, что правильно делаете?       — У меня почти вся жизнь состоит из таких поступков, — пошутил я. Мы рассмеялись, но вышло как-то невесело. Да и Мордериго оставался мрачным и задумчивым остаток пути. Я посмотрел на его горбоносый профиль — мужчина с белыми волосами, белыми ресницами и белыми бровями, одетый в черное, поджал губы и смотрит на дорогу. Загадочный образ получился. А еще джинсы выгодно обтягивали его…гм… бедра.       Я определенно не должен на него так пялиться.       — Есть что-нибудь новое по делу? — спросил я, зная, как он любит эту тему.       — Пока загадок только больше, — он пожал плечами и протянул мне руку, чтобы помочь подняться по ступеням. Я рассеянно согласился, хотя обычно всегда отказывался — когда я ходил сам, я демонстрировал свою независимость, преодолевал боль через силу.       — Меня вот донимали звонки с заблокированного номера, — сказал я, чтобы поддержать разговор. Мы пошли вместе до моего кабинета, и всю дорогу он внимательно следил, чтобы я не спотыкался, и каждый раз дергался, если ему казалось, что меня надо поймать.       — Я вчера вам несколько раз звонил.       — Я видел. Простите, что не мог ответить.       Он строго посмотрел мне в глаза.       — Вы даже не перезвонили.       — Когда я увидел от вас пропущенные, было уже поздно.       Мордериго горько усмехнулся:       — Да. Было уже слишком поздно.       Это окончательно убедило меня, что у него произошла какая-то неприятность. Мы поднялись наверх, и он замер возле подоконника, оперевшись на него попой, и скрестил руки на груди.       — Что-то случилось?       Он вздохнул.       — Нет, я не буду настаивать, но если захотите это обсудить… — сказал я, отпирая дверь. — Я всегда открыт к любым разговорам.       Он хмыкнул. Вид у него был угрюмый, даже какой-то зловещий. Весь сжался, повесил волосы и нос.       — Что хотел от вас зашифрованный номер? — вдруг спросил он.       — Вы знаете, ничего. Просто молчали в трубку.       — Один раз звонили?       — Да. Я решил вам сообщить, потому что вам приходили анонимные фото, и я подумал…       — Правильно подумали. В деле все важно.       Голос у него сел от волнения. Что же там, черт возьми, произошло? Надо как-то задобрить Мордериго чем-нибудь вкусным, он расслабится, все расскажет, и не заметит, как полегчает. Я уже набирал воздуха в легкие, чтобы его пригласить в какое-нибудь кафе, но он уже помахал мне на прощание и мрачно направился прочь, втянув голову в плечи.       А если он не захочет поговорить? Или, что еще хуже — откажется пойти со мной на Фестиваль?       Занервничав, я уже думал позвонить или написать ему, но потом решил не навязываться. Однако вместе с тем чувство тревоги не покидало меня. Приготовившись к паре, я решил сходить на кафедру за кофе. Поставил разогреваться пирог, открыв упаковку, и параллельно с этим выбрал американо на аппарате, сунув в него капсулы.       — Доброе утро, мистер де Сейбл.       Я ответно поздоровался с мисс Кэббедж. Она была еще сонная, только приглаживала каштановые волосы, собранные в высокий хвост.       — Вы вовсю готовитесь к Фестивалю? — спросила она, усаживаясь за круглый стол и раскладывая свои папки.       — Да, дал студентам праздничное задание.       — А какие у вас планы на Фестиваль?       — Праздновать, — я улыбнулся, взял свой кофе и пирожок, сел напротив нее.       — Вы не боитесь, что что-то может случиться? Я имею в виду… что кто-то попытается вас подставить.       Я вздохнул, думая, что ответить. Мысли сначала долго отказывались формулироваться в моей голове, но потом я выдал:       — Подставить меня могут где угодно и когда угодно. Что ж теперь, на работу не ходить и ничего не праздновать?       — Не знаю, — она опустила глаза и поправила очки. — Просто предчувствие у меня плохое.       — Неужели? — я засмеялся и вдруг решил поделиться. — У меня оно было плохое, еще когда мой чемодан потерялся в аэропорту. Я сразу подумал о том, что Дэртон-Бридж и все, что к нему относится, не меняется с годами…       Она засмеялась.       — Я тут не жила всю жизнь, как вы, но предположить могу. Хотя некоторые традиции этого города мне очень понравились.       — Сколько вы тут живете?       — Ой… Примерно год или два, не вспомню уже.       — И вам даже никто не пожаловался на то, какой я плохой? — захихикал я, перемешивая кофе.       — Ну, я просто слышала, что кто-то когда-то кого-то убил, но в детали не вдавалась. И кстати, — она посмотрела мне в глаза поверх почти круглых очков — Я не считаю, что это были вы. Мне кажется, вы не такой человек.       — Спасибо, — усмехнулся я.       — И мне бы не хотелось, чтобы вас подставили. Я надеюсь, вы будете не против, если я… составлю вам компанию на Фестивале?       Это что еще за новости?!       — Спасибо, у меня уже есть компания.       — А-а-а… — она как-то пригорюнилась. — А то вы выглядите каким-то расстроенным, и я подумала…       — Я просто переживаю за друга, вот и все.       — А что же ваш друг?       — Хандрит последнее время.       — Могу посоветовать вам порадовать его тем, что он больше всего любит, и тогда, быть может, он охотнее поделится и ему станет лучше.       Я неопределенно пожал плечами. О том, что следует побаловать чем-то Мордериго, я знал и без нее. Вот только чем? Ему ведь нравились самые разные вещи. Впрочем, я догадывался, кто мне в этом поможет. Довольный своей идеей, я улыбнулся.       — Роберт, — мисс Кэббедж отвлекла меня от моих мыслей. — А на выходные у вас нет планов?       Ответить мне помешал вошедший мистер Уилкинсон.       — Черт, когда же уже они отремонтируют эту проклятую кафедру, — проронил он вместо приветствия. — Почему весь физмат ютится здесь, в тесноте…       Он так сильно шлепнул папки на столешницу возле микроволновки, что я всерьез начал опасаться, что покачнувшиеся от этого чашки на стойке в следующий раз точно упадут и разобьются.       — Лучше уж здесь, чем в деканате, где места еще меньше, — философски пожал плечами я.       — В деканате хотя бы я буду подальше от убийцы, — зло сказал Уилкинсон и поставил рюкзак на столешницу.       — Не ставьте туда вещи, мы тут едим, — я проигнорировал его фразу относительно убийцы.       — А вы что, запачкаться боитесь? Странно, вроде с педиком общаетесь, а он же куда грязнее…       Ярость начала медленно вскипать во мне. Во мне боролись противоречивые желания: послать его к черту, дать в морду, обругать и уйти, нарочито хлопнув дверью. Но меня вовремя кольнуло чувство, которое выработалось во мне за долгие годы. Чувство, которое помогало предсказать, какие будут последствия тому, что я намереваюсь сделать. Я быстро прокрутил в голове визуал того, что произойдет, успокоил себя тем самым, и холодно ответил:       — На мне и Мордериго нет и половины той грязи, которая есть на людях, что осуждают других за то, в чем они не виноваты.       Я встал из-за стола, взял недопитый кофе и вышел. Вопреки обыкновению я даже не выкинул бумажную тарелку. Не хотел задерживаться и давать Уилкинсону шанс что-то ответить. Ярость внутри меня чуть-чуть поубавила в пламени, но не утихла совсем. Чтобы окончательно успокоиться, надо заняться делом.       Я вернулся в аудиторию, сложил все материалы, которые нужны были мне для занятия, проверил, как работает свет — вчера я специально для пары купил особую лампочку, и залез в онлайн-кабинет, свериться с расписанием.       Мордериго и Бриджет должны были быть у меня через пару.       Половина первой у меня проходит в сборе отчетов по тому, как группа готовится к Фестивалю Осени — у этих студентов мои пары начались позже, и я переживал, успеют ли они подготовиться. Вроде ничего сложного я не задавал, наверное, самое трудозатратное из того, что я даю на этом задании — делать новые фото. Но в 3-1 в основном все шло нормально. Рецепты меня особенно порадовали.       — Форель с беконом и сыром, просто обалдеть, — рыжий Джон Холл так активно жестикулировал, рассказывая о любимом осеннем блюде, что я по этим его жестам да горящим глазам понимал, как он весь просто дышит и готовкой, и всем праздником. — А еще моя мама научила меня делать корзиночки из фарша и бекона…       — Понятно, очень много бекона, — засмеялся я, а остальные поддержали. — Кто еще какие рецепты проверял?       — Запеченную фаршированную тыкву, — одна девушка подала голос.       — Так, хорошо.       Я подробно поспрашивал у ребят про эти рецепты — знаю же, что большинство хитрецов даже не читают ту информацию, которую вставляют в свои задания. Но то, что они заинтересованы — уже приятно. По-моему, праздник всегда здорово обсуждать. Особенно, если он для всех много значит.       — Мистер де Сэйбл, — вдруг кто-то окликнул меня. Я развернулся в кресле.       — Да?       — А вы будете поминать Имельду с остальными? Многие же считают, что это вы сделали…       — Имельда погибла в октябре, еще рано говорить о поминках, — сдержанно отвечаю я.       — Но многие начинают ходить к ней заранее…       — Да, есть такое. Это связано с тем, что к дате гибели у памятных мест будет не протолкнуться. Если выдастся время, я посещу их, — успокоил я ее, молясь, чтобы эту тему больше никто не продолжал. Она в принципе была довольна моим ответом, но опасно зашушукалась с соседкой — я боялся, что сейчас невольно услышу что-нибудь, что мне не понравится. Но, к счастью, остаток пары прошел без эксцессов.       Я стал дальше готовиться к паре у группы с этим де Кенуа. Самое трудное, что мне предстояло — повесить штуку, похожую на шар диско, под потолок. Я подставил стул, осторожно влез на него, и, изнемогая от острой боли в занывшей коленке, стал пытаться пристроить эту лампочку взамен обычной. Конечно, потом я верну все на место, но сейчас мне был важен эффект.       Стоять на стуле было тяжело — я невольно норовил поджать больную ногу. Из-за этого баланс нарушался, часть моего тела перевешивал, и я мог вот-вот сверзнуться оттуда.       — Упадете, — раздался вдруг сзади знакомый голос. Я не удержался и от неожиданности полетел вниз, сломав собой пару подставок* у стульев.       — Боже мой! — пока я лежал, ослепленный болью, Мордериго бросился ко мне. Он подсунул руки мне под голову и встревоженно спросил:       — Вы как, целы?       Я смотрел на него и улыбался. Встревоженный, он нависал надо мной, как тогда, когда поймал на лестницы у «Времен и эпох». Если сравнивать с тем, что было утром — он уже не был сердит, смягчился, но все-таки тоска еще оставалась в нем.       У него мягкие руки. Волосы спутались. Молнии на кожанке как-то странно блестели при тусклом свете, будто это они были тем самым диско-шаром. Розово-голубые глаза с такой тревогой смотрели на меня, что мне безумно хотелось его утешить, провести рукой по щеке. Потом воображение унесло меня в глупую мелодраму, где обязательно я в роли одного из влюбленных по закону жанра должен обвить шею второго и поцеловать, пока тот плачет, а потом умереть у него на глазах.       Но мы не в мелодраме — этого не произошло, и, понятное дело, произойти не могло.       — Давайте, помогу встать, — он слегка улыбнулся. Я тоже, сам не зная, то ли желая ответить, то ли от радости, что увидел клычки. Его шею я все-таки обвил — но не для того, чтобы поцеловать, а чтобы подняться. Он согнулся, чтобы я оперся на его спину, бережно усадил меня в кресло.       — Ничего не сломано? — он опустился рядом со мной на колено. Я вдруг вспомнил, как прощупывал ему ногу, и поспешно убрал свою:       — Все хорошо. Просто ушиб. Я посижу и все пройдет.       — Льда принести?       — Давайте сначала доделаем то, что я начал, если вы не против мне помочь.       Он кивнул, покраснев. Я объяснил ему, и он легко заменил освещение.       — Я за льдом, — сказал он и хотел было выйти из кабинета, но вдруг кое-что вспомнил:       — Кстати… А что хотела от вас мисс Кэббедж?       — Откуда вы знаете, что…       — Видел через приоткрытую дверь, — прервал он. Взгляд Мордериго стал несколько строгим. Я решил ответить ему за то, что он заставлял меня ревновать, и заодно проверить, среагирует он или нет.       — Приглашала меня на свидание.       — Неужели? И когда же вы идете? — его взгляд изменился, стал тяжелым. Я пока молчал, выжидая, что он скажет и пока не решаясь раскрыть ему карты.       — Да можем хоть сейчас переспать на кафедре физмата, все равно туда никто уже не ходит… — я разыгрался — вот сейчас он получит.       — Пятнадцать лет? — вдруг сказал Мордериго, и снова изменился в лице.       — Честно, я никогда не задумывался о том, сколько она не работает, — признался я. — Но это не единственное место здесь, которое давно пустует. В архив, в подсобки, на чердак и в тот заброшенный сарай, возле которого убили Бенни, тоже никто не ходит.       — А еще? — требовательно спросил он. Ревнивая жадность, которую я видел в его взгляде в начале нашего разговора, слегка погасла. Он снова загорелся делом.       — Что?       — Помещения! Какие еще помещения могут быть закрыты или доступны только некоторым людям?       — Я думаю, несколько таких, помимо того, что я назвал, точно есть.       Он возбужденно дернулся и сел на подлокотник.       — Упадете, — предупредил я, но он проигнорировал это:       — Возле сцены такое могло быть?       Я похолодел. Неужели он знает? Вместо ответа у меня хватило сил только на то, чтобы поморщиться.       — Не помните?       — Мордериго, я не могу сказать. Сейчас вполне часть помещений могла быть опечатана, — выкрутился я.       — Давайте тогда вместе пройдемся по территории университета и все осмотрим?       — Как вы себе это представляете? Это будет очень подозрительно, если мы, идя под ручку, будем дергать за все двери.       Но Мордериго только коварно улыбнулся:       — Скажу при одном условии.       — Это при каком еще?       — Никаких свиданий с мисс Кэббедж.       Негодный мальчишка!